— Но если у вас в душе творится такое, то почему вы зажимаетесь этой работой?

— Вы назвали меня штатским человеком, и тут вы попали в точку. Я очень богатый штатский человек, заработал кучу денег — причем во многом благодаря своей незаслуженной репутации. Поэтому когда я был назначен на эту должность, то решил, что настало время возвращать долги, Я стараюсь хоть как-то улучшить дела в этой важной области правительственной политики... Может быть, даже исправить ошибки прошлого.

— Вы говорите о своих ошибках, так почему же вы считаете себя достаточно опытным для этой работы?

— Именно из-за этих ошибок. Вот, например, я не думаю, что вы снова повторите промах, имевший место в отношении Ингрид Хоторн.

— Но это не мой промах! Вы же только что сказали, что данные на нее не были внесены в компьютер!

— Как и еще на сто человек. Что вы об этом думаете?

— Я считаю, что это дурно пахнет.

— Но в это число включены и несколько десятков ваших агентов.

— Это было до моего прихода на эту должность, — резко ответил Стивенс. — Система не может работать, если ею пренебрегают. В компьютерах существуют специальные средства защиты файлов.

— Только не рассказывайте этого тем, кто влез в компьютерную сеть Пентагона. Они могут не поверить вам.

— Один шанс на миллион!

— Примерно как у сперматозоида оплодотворить яйцеклетку. И зарождается жизнь. А вы одну из таких жизней оборвали, капитан.

— Черт бы вас побрал...

— Успокойтесь, — сказал директор ЦРУ, поднимая руки. — Информация не пойдет дальше этого кабинета. Чтобы вы знали, я тоже совершил подобную ошибку во Вьетнаме, но это также останется между нами.

— Мы закончили?

— Еще нет. Приказывать вам я не могу, но советую связаться с Хоторном и предоставить ему всю необходимую помощь.

— Он не станет разговаривать со мной, — медленно и спокойно произнес капитан. — Я несколько раз пытался связаться с ним по телефону, но всякий раз, когда он обнаруживал, что это звоню я, он без единого слова вешал трубку.

— Но он говорил с кем-то из ваших, и это подтверждает МИ-6. Во время беседы на острове Верджин-Горда Хоторн сказал их агенту Куку, что знает и о Бажарат, и об усилении охраны президента. Если вы ему этого не говорили, тогда кто?

— Я представляю себе, откуда у него эта информация, — неохотно ответил Стивенс. — После того как мне не удалось связаться с этим ублюдком, я попросил нескольких своих людей, которые знакомы с Хоторном, поговорить с ним и объяснить ситуацию. Они и рассказали все Таю.

— Таю?

— Мы знакомы с ним не очень близко, но нам случалось вместе выпивать. Моя жена работала в посольстве в Амстердаме, и они с Таем были друзьями.

— Он подозревал вас в убийстве своей жены?

— Я показал ему фотографии, но поклялся, что мы не имеем отношения к ее смерти... Мы ведь и на самом деле не имели.

— Но вы-то лично имели.

— Этого он знать не мог, а кроме того, русские оставили там свой знак, как бы предупреждая остальных.

— Но ведь у всех нас развита интуиция, не так ли?

— Что вы хотите от меня, господин директор? Мне не хочется продолжать этот разговор.

— Так как англичанам все-таки удалось завербовать Хоторна, проведите немедленно штабное совещание и решите, какую сможете оказать помощь. — Директор ЦРУ наклонился над столом и что-то написал на листке. — Взаимодействуйте с МИ-6 и Вторым бюро, вот имена людей, с которыми вы должны держать связь. Только с ними и только через шифратор. — Директор протянул капитану листок.

— Сразу займусь этим, — сказал капитан, прочитав имена. — Какое кодовое наименование операции?

— "Кровавая девочка", но это только для закрытой связи.

— А вы знаете, — заметил Стивенс, поднимаясь из кресла и пряча листок в карман, — мне кажется, что мы перестраховываемся. Мы ведь пережили уже с десяток таких чрезвычайных положений. Команды боевиков, засылаемые с Ближнего Востока, психопаты, пытающиеся застрелить в аэропорту кого-нибудь из высокопоставленных лиц, сумасшедшие, подбрасывающие идиотские письма, — все это на 99, 9 процента всегда оказывалось чепухой. И вдруг в поле нашего зрения попадает одинокая женщина, путешествующая с юношей, и тут же летит сигнал тревоги из Иерусалима в Вашингтон, во все колокола бьют в Лондоне и Париже. Не кажется ли вам, что мы несколько перебарщиваем?

— Вы внимательно изучили информацию, которую я получил из Лондона и передал вам? — спросил директор ЦРУ.

— Очень внимательно. Я ничего не читаю поверхностно. Она психопатка по всем параметрам Фрейда и, безусловно, охвачена навязчивой идеей. Но это не превращает ее в суперамазонку.

— А она и не является таковой. Крупная фигура — более легкая цель, потому что всегда на виду. А Бажарат может быть и скромной девушкой из провинциального американского городка, и глупенькой манекенщицей из Парижа, и застенчивой служащей израильской армии. Она не возглавляет атаки, а дирижирует ими, и здесь она по-своему гениальна. Она создает различные ситуации, в ходе которых бросает своих боевиков на заранее намеченные цели. Если бы она была американкой и имела другой склад ума, то, возможно, сидела бы в моем кресле.

— Могу я спросить?.. — Моряк тяжело дышал, лицо его покраснело, кровь прилила к голове. — То, что я сделал... О Боже, то, что я сделал... Вы сказали, что это останется между нами.

— Так оно и будет.

— Господи, ну почему я сделал это? — Глаза Стивенса затуманились, его трясло. — Я убил жену Тая...

— Перестаньте, капитан Стивенс. К сожалению, вам придется жить с этой ношей до конца своих дней... как живу уже я более тридцати лет. Это наш крест.

Брат Тайрела Марк Антоним Хоторн — Марк-бой, как это звучало на языке Карибских островов, — прилетел на Верджин-Горду, чтобы отправиться в море вместо брата. В некоторых отношениях Марк Хоторн действительно был младшим братом, он был немного выше довольно рослого Тайрела, стройнее, его даже можно было назвать худым. Внешне он походил на брата, но на лице у него отсутствовали морщины и глаза не были такими безучастными, как у старшего, умудренного опытом. Марк был на пять лет моложе, но своими рассуждениями часто ставил в тупик Тайрела.

Солнце садилось, они стояли на пустынном причале.

— Послушай, Тай, — решительно произнес Марк, — ты ведь порвал со всей этой мурой! Ты не можешь снова вернуться к ним, я тебе не позволю!

— Хотел бы я, чтобы ты мог остановить меня, братишка, но ты не сможешь.

— Черт побери, да в чем же дело? — Марк понизил голос и произнес, словно заклинание:

— Моряк всегда остается моряком! Ты можешь объяснить свой поступок?

— Вовсе нет. Просто я смогу сделать то, чего не смогут они. Кук и Ардисон летали над этими островами, а я плавал в этих водах. Я знаю каждый проход, каждый клочок суши, отмеченный или не отмеченный на карте, а еще я могу очень многих чиновников подкупить за доллар. Или за пятьдесят долларов.

— И все-таки, ради Бога, почему?

— Точно не знаю, Марк, но, может быть, из-за слов Кука. Он сказал, что сейчас совсем другие враги, не те, которых мы знали раньше. Новая категория бешеных фанатиков, желающих уничтожить всех, кто, по их мнению, выбросил их на помойку.

— Возможно, что с социально-экономической точки зрения это и верно, но я повторяю: почему ты ввязался в это?

— Я же сказал тебе, я могу сделать то, чего не смогут они.

— Это не ответ, это полуоправдание самовлюбленной личности.

— Ну, хорошо, брат-академик, я постараюсь объяснить. Ингрид убили, и тому была причина. Возможно, я никогда не выясню какая. Но нельзя было жить с такой женщиной, как она, не зная о том, что она пытается остановить насилие. Скажу тебе честно, я не знаю, на чьей стороне она была, но я точно знаю, что она хотела мира. Я держал ее в объятиях, а она плакала, повторяя: «Почему нельзя остановить это? Почему нельзя остановить жестокость?» Потом, когда мне сообщили, что она была советским агентом... Ладно, я до сих пор не могу поверить в это, но если даже и была, Значит, у нее были для этого веские причины. Она действительно хотела мира, она была моей женой, я любил ее, я она не могла лгать мне, когда я держал ее в объятиях.

Наступила тишина, потом Марк мягко произнес:

— Я не претендую на понимание того мира, в котором ты жил. Бог свидетель: я далек от него. И все-таки я спрашиваю тебя: почему ты снова возвращаешься туда?

— Потому что есть люди, представляющие силу, еще неподвластную нашему пониманию, и эту силу надо остановить. И если я смогу помочь остановить ее, тотему что знаком с этими грязными играми, то, может быть, когда-нибудь мне будет легче думать об Ингрид. Ведь ее и убили эти грязные игры.

— Ты обладаешь даром убеждения, Тай.

— Я рад, что ты согласен со мной. — Хоторн посмотрел на брата и легонько хлопнул его по плечу. — На следующей неделе ты будешь занят делами, одно из которых — подбор двух новеньких яхт класса А. Если вдруг отыщешь за подходящую цену, а меня в это время не будет, то заключай сделку.

— А на какие шиши?

— Завтра утром деньги поступят в наш банк на Сент-Томасе. Эту любезность нам оказывают моя временные работодатели.

— Я рад, что ты совмещаешь идеализм с практичностью.

— Они должны мне, и даже больше, чем смогут когда-нибудь заплатить.

— Кстати, как быть со вторым капитаном? У нас два контракта на следующий понедельник.

— Я звонил Барби, она поможет. Все равно ее яхта все еще в ремонте после урагана.

— Тай, ты же знаешь, что пассажиры не очень хорошо относятся к женщинам-капитанам!

— Скажи ей, пусть продолжает поступать как обычно, когда ее пассажиры обнаруживают, что «Б. Пейс» — это не Брюс или Бен, а Барбара. Когда все поднимаются на борт, она демонстрирует свою силу и колотит стюарда.

— Но она всегда платит ему за причиненные побои.

— Ну и заплати, мы теперь богатые.

Внезапно послышался шум автомобильного двигателя, а затем визг тормозов со стоянки, расположенной рядом с причалом. Донеслись приглушенные голоса Кука и Ардисона, которые кричали что-то Марти и Мики, работавшим в мастерской яхт-клуба. Через минуту англичанин и француз торопливо направились к причалу.

— Что-то случилось, — спокойно произнес Тайрел.

— Есть новости! — крикнул Джеффри Кук, тяжело дыша. — Мы прибыли прямо из правительственной резиденции... Привет, Марк, извини, но нам надо поговорить с твоим братом наедине. — Англичанин повел Хоторна в дальний конец причала. Ришелье следовал за ними.

— Успокойся, — сказал Хоторн, — переведи дыхание и не торопись.

— Нет времени, — ответил Ардисон, — мы получили четыре сообщения, и в каждом нас извещают, что видели женщину и юношу.

— На одном и том же острове?

— Нет, на трех разных, черт бы их побрал! — заявил Кук. — И на каждом из них есть международный банк.

— Значит, два сообщения были с одного острова?

— Санта-Крус, Кристианстед. Самолет ожидает нас на аэродроме. Я возьму на себя Санта-Крус.

— Зачем? — сердито возразил Хоторн. — Не хочу обижать тебя, Джефф, но я моложе и явно в лучшей форме. Оставь Санта-Крус мне.

— Но ведь ты не видел фотографии!

— Судя по твоим рассказам, на них изображены три разные женщины. Так что какая польза от этих фотографий?

— Как у тебя все просто, Тайрел. Но ведь есть небольшой шанс, что на одном из снимков именно она. Нет, мы не можем их игнорировать.

— Передай их мне.

— Фотографии должен доставить курьер, Верджин-Горда не входит в маршрут секретной почты. Но завтра прямо с утра Второе бюро организует их доставку с дипломатической почтой с Мартиники.

— Нам нельзя терять время, — напомнил Ардисон.

— Я сообщу тебе имена наших источников, Тайрел, — подвел итог беседе Кук. — Ты полетишь на Сен-Бартельми, а Жак возьмет на себя Ангилью.

Хоторн проснулся на узкой кровати в гостинице острова СенБартельми, все еще злой на Кука за то, что тот направил его в наименее перспективное место. Местный источник, с которым Хоторн связался через начальника службы безопасности острова, оказался знакомым осведомителем, который крутился среди торговцев наркотиками. Этот проходимец потребовал награду в три миллиона долларов. А видел он пожилую немку в сопровождении юного внука, высаживавшихся с катера на подводных крыльях, пришедшего с Сен-Мартена. Вот с этими ненадежными сведениями он и явился за наградой. Однако были наведены справки и выяснилось, что немка — вполне добропорядочная женщина, которая не одобряет вульгарного образа жизни своей дочери и поэтому, забрав с собой внука, отправилась в поездку по островам.

— Черт побери! — рявкнул Хоторн и потянулся к телефону, чтобы заказать что-нибудь на завтрак, если его вообще подавали в этой гостинице.

Тайрел шатался по улицам, убивая время. Позже он собирался взять такси, отправиться в аэропорт и вылететь назад на Горду. Делать ему больше было нечего, кроме как бродить по острову. Он не любил сидеть в одиночестве в гостинице, потому что номер напоминал ему одиночную камеру в тюрьме, где человека очень быстро начинает раздражать собственное общество.

И вдруг случилось невероятное. В пятидесяти футах впереди по направлению ко входу в «Бэнк оф Скотленд» улицу переходила женщина, которая спасла его разум, а может быть, и жизнь. Она была еще более прекрасной, если это вообще было возможно. Длинные волосы обрамляли красивое загорелое лицо. Она шла походкой уверенной в себе парижанки, которая никогда не снизойдет до кокетства с незнакомцами. Все мгновенно всплыло в памяти, и он уже не мог сдержать себя.

— Доминик! — крикнул он и, расталкивая людей, бросился к женщине, которую не видел так давно, очень давно. Она обернулась на крик, ее лицо озарила радостная улыбка. Они обнялись, сжав друг друга в объятиях, воскрешая в памяти тепло и нежность друг друга.

— Мне сказали, что ты вернулась в Париж!

— Я так и сделала, дорогой. Надо было устраивать свою жизнь.

— И ни единого слова, письма, даже звонка. Я сходил с ума!

— Я понимала, что все равно не смогу заменить тебе Ингрид.

— Разве ты не знала, что мне очень хотелось этого?

— Но у нас с тобой разные миры, любимый. Твоя жизнь здесь, а моя в Европе. На мне лежат определенные обязательства, которых нет у тебя, Тай. Я пыталась объяснить тебе это.

— Да, я что-то помню. Спасение детей. Помощь Судану... Еще две-три какие-то акции.

— Я упустила очень много времени, гораздо больше, чем провела с тобой. Некоторые дела нашей организации пришли в упадок, а те правительства, к которым мы обращались, отказали нам в помощи. Но теперь, когда министерство иностранных дел Франции твердо поддерживает нас, стало гораздо легче.

— Каким образом?

— В прошлом году в Эфиопии...

Она говорила о своих удачных гуманитарных миссиях, о том, как приходилось преодолевать бюрократические барьеры, и ее природный энтузиазм освещал и согревал все, что ее окружало. Большие, теплые глаза были такими живыми, а лицо чрезвычайно выразительным, она жила безграничной верой и надеждой.

— ...И ты понимаешь, мы отправили туда двадцать восемь грузовиков продовольствия! Ты не представляешь, что мы испытали, увидев жителей, а особенно детей, страдающих от голода, стариков, почти уже совсем потерявших надежду! Никогда не думала, что заплачу от счастья... а теперь налажено регулярное снабжение, и мы стараемся распространять его повсюду, пока в силах надавить на них.