— Спасибо вам! — Кендрик взял свой саквояж и направился к кабине.

Водитель покачал головой и, оттопырив большой палец на левой руке, показал на кузов, крытый брезентом. Грузовик тронулся, как только чьи-то руки втащили его внутрь.

— Ассалауму галайкум![15] — сказал смуглый араб и кивнул на узел с вещами на скамейке у левого борта.

— Нахарука саги,[16] — ответил Кендрик, оглядываясь.

— Переодевайтесь, сэр! — сказал араб уже по-английски. — Здесь все, что вы просили.

Кендрик развязал узел. Голубая джелаба оказалась впору, широкие белые шаровары были чуть великоваты, бабуши пришлись по ноге.

— А где готра? — спросил Кендрик.

Араб кивнул на арабский головной убор, висевший на гвозде.

— А крем-краска?

Араб протянул тюбик красящего снадобья, предназначенного для придания цвету кожи европейца коричнево-бежевого оттенка, свойственного ближневосточным семитам.

Красящий пигмент не терял свои свойства в продолжение десяти дней. Целая вечность!.. Для того самого монстра, назвавшего себя именем Махди, подумал Кендрик.

В полуметре от металлического ограждения стояла элегантная брюнетка. На ней были белые брюки-клеш, зауженная книзу зеленая шелковая блуза, белая шляпа-панама с зеленой лентой вокруг невысокой тульи. Продуманный, изысканный наряд и дорогие солнечные очки подчеркивали ее изящную привлекательность. Она то и дело поправляла перекинутый через плечо ремешок сумки и всем своим видом производила впечатление прибывшей из Европы туристки, неравнодушной к экзотике Востока.

При ближайшем рассмотрении можно было заметить небольшое отклонение от этого стереотипа: кожа у очаровательной молодой женщины была оливкового оттенка, что говорило об одном — она родом из Северной Африки.

Несколькими секундами раньше туристка, прижимая к ограждению миниатюрный фотоаппарат (не более пяти сантиметров в длину!) с небольшим вогнутым призматическим объективом для телескопической съемки, сделала несколько снимков. Когда допотопный грузовик зарычал, дернулся и уехал, она, убирая фотоаппарат в сумку, перекинула ремешок на другое плечо.

— Калейла, Бога ради! Куда ты исчезла? — К ней мчался высоченный толстяк с пузцом, лысиной и парой чемоданов.

Он был весь как купаный, несмотря на светло-серую рубашку из тончайшего крепдешина и шелковый костюм цвета антрацита.

— Тони, остынь! Я умирала от скуки в этой противной очереди и решила пройтись.

— Господи, Калейла, нельзя так делать! Как ты не можешь понять? Сейчас в этом Маскате сущий ад, — частил он, отдуваясь. — Я протянул документы тому идиоту из иммиграционной службы, оглянулся, а тебя и след простыл. Бросился на поиски, и тут меня останавливают три психа с автоматами и ведут в зал прилета… Обыскали наш багаж, представляешь?

— Не заводись, Тони! Это в порядке вещей.

— Но эти негодяи конфисковали бутылку виски…

— Невысокая цена за удачливость. Не волнуйся, дорогой, я возмещу.

Он окинул взглядом Калейлу с головы до ног:

— Ну ладно! Что было, то прошло. Сейчас оформим регистрацию, и в отель. Я заказал шикарный номер люкс. Тебе, дорогая, понравится.

— Один номер на двоих?

— Ну да, конечно…

— Нет, Тони! Так дело не пойдет.

— Как? Но ведь ты говорила…

— Я говорила? — оборвала его Калейла. — Что я говорила?

— Ты намекнула, и довольно прозрачно, что, если я достану билеты на этот рейс, мы чудесно проведем время.

— Я и сейчас не отказываюсь! Посидим в кафе с видом на залив, выпьем, потом можем смотаться на ипподром, на скачки, поужинаем в дорогом ресторане… Но один номер на двоих? Это пошло… И не дуйся на меня, как мышь на крупу. Впрочем, я могу попросить прощения за такое недопонимание, хотя моя старая преподавательница из Каирского университета, ближайшая подруга твоей жены, советовала заключить с тобой договор…

— Старая говнючка! — взорвался весьма процветающий английский бизнесмен.

— Мэм фадлика агтини мирая![17] — Кендрик постарался перекричать шум мотора, когда грузовик слегка сбавил ход.

— В списке нужных вам вещей нет зеркала. Вы его не заказывали, — сказал араб на безупречном английском, правда, с сильным акцентом.

Он сидел у заднего бортика кузова и наблюдал за дорогой.

— Тогда снимите одно из зеркал бокового обзора.

— Водитель меня не услышит, а останавливаться нельзя.

— Черт побери! — Эван пересел ближе к арабу. — Тогда вы будете моими глазами. Смотрите, что я делаю, и говорите, где следует добавить краски, и, пожалуйста, приподнимите край брезента.

Спустя минут десять араб протянул правую руку, дотронулся ладонью до щеки Эвана.

— Нормально! — крикнул он. — Точь-в-точь цвет моей кожи.

— Я рад! — Кендрик кивнул. Намазав кремом шею, запястья и кисти рук, сказал: — Помогите мне правильно надеть готру.

— Подождите, пока краска-крем хорошенько впитается и подсохнет. Сэр, мы вас довезем до центра города и там высадим.

— Спасибо, что проявили обо мне заботу, — сказал Эван.

— Спасибо вам, что приехали! Однако не старайтесь разыскивать тех, кто помогал вам. Клянусь Аллахом, мы убьем вас раньше, чем наш враг подумает об этом. Мы не на виду, но мы повсюду.

— Повсюду?

— Да! Истинные правоверные, они повсюду…

— Шокран,[18] — сказал Эван служащему отеля, протягивая ему щедрые чаевые за конфиденциальность, о которой они договорились заранее.

В листке регистрации Кендрик указал вымышленные арабские имя и фамилию и, получив ключи от номера, отказался от услуг коридорного. Поднявшись на лифте до четвертого этажа, он вышел из кабины, постоял, убедился, что хвоста за ним нет, спустился по лестнице на свой третий этаж и зашагал по коридору к себе в номер.

Время вечерней молитвы давно миновало. Стемнело. Крики и вопли у посольства разносились по всему Маскату. Эван поморщился. Поставив саквояж на письменный стол, он достал бумажник, вытащил из него сложенный вчетверо лист бумаги с номерами телефонов своих старых знакомых, с которыми не виделся лет пять. Через полчаса с небольшим Кендрик договорился о встрече с тремя из них. У него в списке было семь человек. Все весьма уважаемые люди, которых он помнил и ценил. Но оказалось, что двое уже отправились в мир иной, третий был в отъезде, а четвертый без обиняков заявил, мол, обстановка не способствует встрече оманца с американцем.

Трое согласились встретиться с разной степенью желания.

Договорились, что каждый прибудет по отдельности, поднимется прямо в номер, обращаться к администрации отеля — без надобности…

Они должны были подъехать в течение часа. Прошло минут сорок. Кендрик успел за это время выпить чашечку кофе с кардамоном, который заказал в номер вместе с бутылкой шотландского виски с черной наклейкой.

Запрет на употребление спиртного иногда не соблюдался на официальном уровне, поэтому у Кендрика в списке было помечено, какой напиток предпочитает каждый из его знакомых. Именно шотландским виски отдавали предпочтение трое, согласившиеся на встречу.

Когда-то предусмотрительный Эммануил Вайнграсс учил его: «Весьма полезная смазка, сынок. Вспоминаешь имя жены гостя — ему приятно. Помнишь сорт виски, который он предпочитает, — это уже кое-что. Дальше — смотри сам!»

Тихий стук в дверь прозвучал для Кендрика подобно раскату грома. Сделав пару глубоких вдохов, он распахнул дверь.

— Эван, ты?

— Входи, входи, Мустафа! Безумно рад тебя видеть.

— Что с твоей кожей? — Мустафа вгляделся в лицо Кендрика. — Ты прямо как египтянин! И вообще, чем объясняется весь этот маскарад?

— Маленькие хитрости. Сейчас все объясню! — Кендрик прикрыл дверь, жестом предлагая другу располагаться. — «Чивас Регал»… Любимая тобой марка виски. Выпьешь?

— Ах, этот Мэнни Вайнграсс, этот старый плут! Он как будто с нами, — сказал Мустафа, опускаясь на оттоманку, накрытую ковром.

— Будем снисходительны к нему, Мусти! — возразил Эван, доставая из холодильника лед. — Он никогда не плутовал, никого не обманывал.

— Это правда! Ни он, ни ты, ни твои партнеры. Каково тебе теперь без них? Мы вас частенько вспоминаем.

— Порой туговато, — честно признался Кендрик. — Но ничего не поделаешь. — Он подал Мустафе стакан с виски, сел напротив гостя и приподнял свой стакан. — За все хорошее, Мусти!

— Эх, Эван, дружище ты мой дорогой, настали тяжелые времена, как писал англичанин Диккенс.

— Будем надеяться, что все изменится.

— Вряд ли! — Мустафа сделал глоток.

— Почему такой скепсис?

— Я теперь, как говорят на встречах в верхах, представляю вполне определенные интересы и кое-что наблюдаю. Кроме того, мне, единственному в кабинете министров султана, поручено выработать правительственный консенсус.

— В отношении чего? Ты, как я посмотрю, развил кипучую деятельность.

— Это ты, Эван, развил кипучую деятельность. Приехал и давай нас всех созывать. Ну ладно кого-то одного, допускаю — троих, но не семерых же! Это и для тебя убийственно, и для остальных опасно.

— Но почему?

— Ты меня удивляешь! — Мустафа покачал головой. — Трое легко узнаваемых влиятельных лиц, не говоря уж о семи, ни с того ни с сего заявляются в отель, с перерывом в несколько минут, для встречи с иностранцем, а администрация отеля не в курсе… По-моему, это нелепо.

Перед тем как ответить, Кендрик задумался, а затем посмотрел на Мустафу:

— В чем дело, Мусти? Что ты хочешь мне сказать? Кризис с заложниками не имеет никакого отношения как к бизнесу, так и к правительству Омана.

— Ты, конечно, прав, но я пытаюсь дать тебе понять, что здесь у нас все изменилось. Многие не осознают, что происходит, что случилось.

— Естественно! Вы же не террористы, в конце концов.

— Не террористы. Но хочешь знать, что говорят те, кто так или иначе несут ответственность за происходящее?

— Интересно было бы узнать…

— «Все пройдет, — говорят они. — Не вмешивайтесь. Вмешательство лишь усугубит ситуацию».

— Не вмешиваться? Хорошенькое дело! — возмутился Эван.

— Эти ответственные лица советуют переложить решение проблемы на политических деятелей.

— Но политики не способны ее решить.

— Слушай дальше, Эван! «Для гнева есть определенная причина, — говорят эти лица. — Конечно, речь не идет об убийствах, но в контексте определенных событий…» И так далее и тому подобное. Вот что мне довелось услышать.

— В контексте каких событий?

— В контексте современной истории, дружище. «По отношению к арабам Соединенные Штаты осуществляют несправедливую политику на Среднем и Ближнем Востоке» — это их ключевая фраза, Эван. «Израильтяне получают все, а арабы ничего», — говорят эти люди. «Арабов сгоняют с насиженных мест, загоняют в лагеря беженцев, а в западных банках евреи на арабов плюют». И это я тоже слышал.

— Враки все это! Бред собачий! — взорвался Кендрик. — Помимо этой карты, которую разыгрывают фанатики, есть и другая, тоже весьма существенная. Ведь все, что они говорят, не имеет никакого отношения к мучениям двухсот тридцати шести заложников и к смерти одиннадцати несчастных! Люди, доведенные до отчаяния юнцами-изуверами, вообще никакой политики не проводят. Эти ответственные лица, какое право они имеют говорить такое? Среди заложников нет ни членов президентского кабинета, ни ястребов из кнессета! Они всего лишь госслужащие, туристы и строители, работающие по контракту. Я повторяю, это просто беспардонное вранье!

Мустафа выпрямился и, сверля Эвана взглядом, сказал:

— Я это знаю, и ты это знаешь, и они тоже это знают, друг мой.

— Тогда зачем они возводят напраслину?

— Затем, что с ними никто не вступает в диалог, потому как никто из нас не хочет стать мишенью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Два человека, назову их Махмуд и Абдул, их настоящие имена тебе лучше не знать, пытались возразить. Дочь Махмуда изнасиловали и исполосовали бритвой лицо, сына Абдула нашли на причале с перерезанным горлом. «Преступники, насильники, убийцы», — причитала пресса. Но мы-то знаем, что именно Абдул и Махмуд сколачивали оппозицию, призывая с оружием в руках штурмовать посольство. Они говорили: «Не позволим превратить Маскат во второй Тегеран!» Но пострадали не они, а их близкие, самые дорогие. Это предупреждение всем, Эван! Прости, но, будь ты человек семейный, имей ты жену и детей, стал бы ты подвергать их такому риску? Думаю, нет. Настоящий герой превозможет страх и поставит свою жизнь на карту за свои убеждения. Но он никогда не пойдет на то, чтобы заплатить за свои убеждения жизнями своих любимых. Не так ли, дружище?

— Так, все так! — сказал Эван тихо. — А я-то надеялся! Получается, и помочь мне некому.

— Султан изъявил желание встретиться и выслушать тебя. Я связался с ним сразу, как только ты позвонил. Он намекнул, что встреча состоится в пустыне, где-то рядом с горами Джабаль-Шам.

Кендрик помолчал, посмотрел на свой стакан. Помедлив, сказал:

— Я не имею права входить в контакты с официальными лицами, поскольку я сам по себе и не выражаю мнения своего правительства. Это должно быть ясно.

— Ты не хочешь с ним встречаться?

— Напротив, очень хочу. Но я обязан внести ясность. Я — частное лицо и не имею ничего общего с разведкой, Государственным департаментом и менее всего с Белым домом.