— Ха, — обернулся Славян, — это если прямиком в училище идти. Меня тоже не брали — техносторонец. Но есть в Срединном Гавре одно милое заведение — Комитет помощи иносторонцам. С их направлением зачислят и козу, не то что технородца или эльфа. — Славян широко улыбнулся: — С Комитетом не поспоришь.
— Как ты сюда попал? — спросил Дариэль.
— Сам не знаю. Шёл по набережной Орфевр в Техническом Париже — и вдруг оказался на Морском бульваре в Срединном Гавре.
— Испугался?
— Ужасно. Один, в незнакомом мире, ни денег, ни документов. — Славян расставил чашки на проволочных полочках посудного шкафчика и сел за стол. — Ладно, хоть с языком проблем не было. Сначала по вокзалам кантовался, потом благотворительную ночлежку нашёл, и столовую.
— А до того жил на что? — спросил толстяк.
— Были бы руки, а работа будет. Вокзал, рынок и стройка — такие места, где всегда можно заработать если и не на полноценный обед, то на основательный перекус.
С этим Дариэль не спорил, но откуда он узнал про Комитет и училища?
— А где работа, там и информация, — продолжал рассказывать Славян. — Только надо с людьми побольше разговаривать, с самыми разными — рыночными торговцами, ресторанными менеджерами, строителями, инженерами. С гоблинами, человеками, хелефайями… Обязательно кто-нибудь что-нибудь полезное скажет, даже если собирался послать в даль заоблачную.
О чем подёнщик может говорить с торговцем или рабочим со стройки Дариэль худо-бедно представлял, но вот беседа с инженером или менеджером просто невозможна. А запросто с инородцами язык чесать — ну нет, хелефайя и в изгнании должен оставаться хелефайей.
— В середине сентября я уже пристроился в училище, а спустя три дня попал на Магическую сторону. Семь дней там проболтался, пока не сообразил, как обратно вернуться. Дальше всё просто было. В училище вообще никого не интересовало, где я целую неделю был, а в университете на Технической стороне я задвинул душераздирающую байку по мотивам тех историй о туристических бедах, которыми сами французы нас ещё в России пугали. Поверили. Так и пошло — учусь на Технической стороне, живу и работаю на Срединной, а за продуктами на Магическую хожу, благо время на всех трёх сторонах идёт одинаково, и на переход требуется не более минуты, проход найти — когда как, от пяти минут до получаса, всё равно что автобус дожидаться.
«И человеки ещё имеют наглость завидовать нашей живучести, — подумал Дариэль. — Он за месяц сделал то, что я не сумел за полгода — устроил если не приличную, то сносную жизнь на всех трёх сторонах». В груди захолодело от зависти.
— А как ты в Париж попал? — спросил толстяк.
— Конкурс на знание французского языка и французской истории выиграл. У нас в университете. Премия за первое место — год обучения в Сорбонне, за второе — полгода. Устроители рассчитывали, что победителями будут филологи, а тут я. Но ничего, нашлось место и на биофаке. Третий курс отучился, предложили ещё на полгода остаться. Я согласился.
— И ты тогда, в августе, сразу понял, что попал на другую сторону? — не поверил жирный. — Ведь оба города были тебе совершенно одинаково не знакомы.
— А догадаться тут не сложно. Ты ходил через врата? (Жирный кивнул). Это почти так же — короткий туманный коридорчик вроде вагонного тамбура, пахнет как перед грозой. Я другого понять не могу: почему из Парижа я попадаю только в Гавр или Орлеан и обратно, а из Реймса только в Реймс?
— Это столичная линия, — пояснил Дариэль. — Реймс не столица, и поэтому переход всегда одинаков. Ваша Москва — столица на всех трёх сторонах, поэтому переход там тоже будет одинаковый. Если ты перейдёшь на Техническую сторону из Срединного Парижа, то попадёшь в Технический Гавр. Из Срединного Орлеана — в Орлеан Технический.
— Из Магического Гавра я попадаю в Срединный Париж или Технический Орлеан?
— Правильно.
— Ты тоже ходочанин? — обрадовался Славян.
— Что ты, нет. Просто у нас… у хелефайев… есть книги о законах сопряжения сторон.
— И много их?
— Книг мало, законов ещё меньше. Да ходочанам они и не нужны, ты ведь не собираешься строить врата?
— Идея неплохая, — буркнул толстяк, — переход стоит недёшево, так что врата — фирма прибыльная, только Трилистник будет в ногах путаться.
— А почему нет врат на Техническую сторону? — спросил Славян.
— Потому что выстроить их можно только с Технической стороны на Срединную и Магическую, но не наоборот, — ответил Дариэль. — А ходочанам-техносторонцам это либо невыгодно, как Трилистнику, либо не под силу, как тебе. Да и строить их без волшебства невозможно, а у вас его нет. Техники, способной его заменить, тоже нет.
— Пока нет.
— Пусть пока. Главное, что нет.
— Ну и ладно, — беспечно махнул рукой Славян. — Есть дела поважнее виртуальных калиток. Где-то у меня был адрес Комитета… Или проще в справочную отзеркалить?
— Поздно уже, справочная не работает, — сказал жирный.
— Значит, с утра зеркальну. — Славян повернулся у Дариэлю: — Завтра сходишь, анкету заполнишь — и в училище. Выбери, какое больше нравится. — Он придвинул газеты.
Вот проклятье! Толстяк тут ещё этот…
— Дариэль, ты чего? — удивился Славян, глядя на его зардевшееся от смущения лицо и на опущенные, отвернувшиеся назад кончики ушей.
— Да он ни читать, ни писать не умеет, — презрительно скривил губы толстяк.
— Совсем?
— Я читаю и пишу только на хелефайгеле, — полупристыженно-полувысокомерно ответил Дариэль, не отрывая взгляда от сложенных на коленях рук. Оказаться неучем перед Славяном ему не хотелось, ладно бы ещё наедине, а то при этом старом жирном осле… «Осёл, — мысленно повторил Дариэль самое страшное, самое грубое оскорбление для хелефайев. — Старый жирный осёл».
— Тогда ерунда, по-французски быстро читать научишься, — сказал Славян. — Жерар, можно я на работу завтра приду попозже? А в субботу отработаю.
— Зачем? Ты что, собрался идти с ним в Комитет?
— Да, помогу заполнить анкету.
Толстяк скривился, очень ему Дариэль не нравится, но отказать Славяну не решился и сказал:
— У тебя отгул есть, так что отгуливай.
— Откуда бы он взялся? — удивился Славян.
— Откуда надо.
В подробности вникать Славян благоразумно не стал.
Требовать от Дариэля благодарности он по-прежнему не собирается. И клятву принимать не хочет. Но так не бывает. Человеческую поговорку о бесплатном сыре Дариэль знал очень хорошо. И человеческое коварство знал. И расчётливую человеческую жестокость. Алчность беспредельную, ненасытность во всём — власти, деньгах, славе… И безмерно устал, пытаясь разгадать этого непонятного человека, разобраться в его непостижимых поступках, устал до ярости.
— Зачем ты со мной возишься? — прямо спросил он Славяна. — Зачем тебе недобитый вышвырок, да ещё и вор в придачу? Чего ты от меня хочешь?
Тот глянул недоумённо.
— Ничего.
— Врёшь. — Ярость захлестнула и разум и чувства, вслушиваться в слова человека, определять степень их правдивости он больше не мог, да и зачем? Человеки всегда врут. — Ну что ты молчишь?! — Дариэль захлебнулся яростным шёпотом, кричать почему-то не получалось. — Какую плату ты возьмёшь?!
— Твои вещи высохли, — спокойно ответил человек. — Переоденься.
Дариэль сообразил, выглядит невероятно смешно — взялся выяснять истину в банном халате, расхлябанных тапочках и с полотенцем на голове. Он метнулся в сушилку, натянул одежду. Действительно, высохла полностью, даже куртка и кроссовки. Дариэль кое-как расчесал влажные волосы, сцепил заколкой. Халат и полотенце аккуратно развесил на перекладинах.
В коридорчике ждал человек.
— Теперь о плате, — сказал он по-прежнему спокойно. Слишком спокойно, губы утратили всю свою выразительность, словно заледенели. — Я определил цену.
— Говори, — Дариэль выпрямился, уши развернулись к человеку. Какой бы ни оказалась плата, в должниках он долго не пробудет.
— Ты ведь умеешь управлять своей памятью?
Человек ждал ответа.
— Умею.
— Тогда забудь меня навсегда. Так, чтобы никогда не вспомнить. Не узнать при случайной встрече. Это и будет единственно правильной оплатой. Дверь захлопни покрепче. — Славян вернулся на кухню.
В первое мгновенье Дариэль не понял, при чём тут дверь, потом сообразил, что на ней автоматический замок, от хлопка запрётся сам.
Как-то не так всё получилось. Неправильно. И гнусно, как будто Дариэль в священный источник плюнул. Славян поступил как хелефайя: увидел собрата в беде и помог. Не задавал лишних вопросов, не требовал платы, не пытался связать клятвой, — помощь собрату всегда бескорыстна. А он, Дариэль, повел себя как человек: рассчитывал, подозревал, торговался… Всё неправильно.
На рамах уличных зеркал связи надпись есть, Дариэлю её читали. «Медпомощь, полиция, пожарная охрана и служба спасения вызываются бесплатно». Чтецам Дариэль ни разу не поверил, ни один человек не пойдёт работать в службу, которая помогает бесплатно. Полицейский получает столь желанную человекам власть, а что, кроме жалованья, может получить спасатель, пожарный или целитель в бесплатной службе? Не бывает человеков для таких служб, это вам не хелефайи.
«Но что я знаю о человеках? — с тоской подумал Дариэль. — Они все такие разные. Загадочные. Это хелефайи простые и обыкновенные как вода в роднике, тут и понимать нечего, с первого взгляда всё про всех ясно. А человеки похожи на морскую пучину — непостижимая глубина, тайные течения, а в глубине — как немыслимые чудовища, так и немыслимые сокровища. Предугадать человеческие поступки невозможно. Человеки — самая неразрешимая из загадок мира. Даже те, о которых написано в наших книгах и свитках».
И как поступить, тоже неизвестно. Можно уйти. Меру благодарности, как требует обычай в отношениях с инородцами, ему назначили, оплати долг — и свободен. Можно остаться. Человек достаточно благороден, чтобы простить Дариэлю сомнения и бездумные слова. Вот беда, такого в жизни Дариэля ещё не было ни разу: что ни сделаешь, всё будет правильно, — и уйти, и остаться. Славян примет оба решения как должное. Но что здесь должное?
«Решай, Энд
На кухне говорили о рыбалке, причём ни Славян, ни его жирный приятель ровным счётом ничего в ней не смыслили. У Славяна голос ровный, с лёгкой насмешкой, он прекрасно понимает, какую чушь они метут, иронизирует над своим незнанием. Но если Славян и говорит, и думает о рыбалке, то жирного старика гнетёт какая-то иная мысль, разговор для него — просто способ отвлечься.
А за дверью Дариэля ждёт одиночество — вечное и беспредельно огромное одиночество. Холодное, злое, колючее. И тёмное, глубокое, безмолвное. Во всём трёхстороннем мире нет беды страшнее одиночества. Но можно ли пустить в свою жизнь человека — со всей их непредсказуемостью, вечной ненасытностью, с их непонятностью и непонятливостью? Можно ли самому войти в жизнь человека — такую чуждую и странную? С человеками хелефайи дружили, бывало и такое. Некоторым давали даже вассальную клятву — если человеки стоили служения.
Для Славяна Дариэль перестал существовать. А для толстяка и не существовал, так что нечего и надеяться, будто по какой-то счастливой случайности он когда-нибудь напомнит своему другу о хелефайе, как его там?.. Даниель?.. Дариэль?.. Но если войти на кухню прямо сейчас — всё вернётся, Славян сможет стать… Кем? Другом? Дариэль и сам не знал, чего ждёт от человека, чего от него хочет, но совершенно точно понимал, чего не хочет — потерять Славяна, забыть, как того требует назначенная им цена благодарности.
В кухне приглушённо загрохотала музыка, на незнакомом — русском? — языке завыли жуткоголосые певцы. Их Дариэль уже слышал — весной, в парке.
— Славян, — шагнул на кухню Дариэль, — я…
— Дурак ты, хелефайя, — перебил толстяк. — Большой дурак. Можно сказать — огромный. А свинтус ещё больший.
— Перестань, — сказал ему Славян. — Научиться доверию очень трудно, а подозрительности — легче лёгкого, иногда пары минут хватает. — Губы тронула горькая усмешка. Дариэль смотрел на него испуганно и виновато, уши покраснели и жалко обвисли.
— Славян…
Но толстяк опять перебил:
— Лучше помолчи. Ты такой хороший мальчик, пока рот не разинешь.
— Просил ведь, — сказал ему Славян, — перестань. Дариэль, чего косяк подпираешь, садись. И куртку сними, переобуйся, не на вокзале.
Жерар глянул в темноту за окном. Поздно уже, уходить пора.
Слав читает эльфу газету, мальчики глубокомысленно обсуждают преимущества профессий и училищ. Недоверчивый, настороженный как дикий зверёк хелефайя успокоился, повеселел — вон как глазища сверкают, уши немного повернулись вперёд, мочки приподнялись. Болтает, будто у себя в долине, шутит. Умеет Слав тревоги и заботы снимать, и помочь может так, что обязанным себя не чувствуешь, облагодетельствованным, а значит — униженным.
Таким сыном любой отец будет гордиться.
«Мне всё равно, моя кровь у Слава или нет. Если кровный отец его бросил, то я забрал. И плевать мне на экспертизы, обычаи и законы всех трёх сторон, вместе взятые».
Вечер выдался излишне богатый на события, и Дариэль был уверен, что не уснёт до утра. Но стоило только лечь на скрипучую раскладушку, как заснул он мгновенно и крепко, а проснулся только в девятом часу утра.
Славян делал на балконе зарядку, нелепую смесь упражнений из бодибилдинга и цигуна. И те, и другие ему совершенно не подходили, и хотя вреда причинить не могли, толку от них тоже не было.
«Я объясню ему, как надо выбирать правильные упражнения», — подумал Дариэль.
— Привет, — махнул ему гантелей Славян. — Поднимайся, сейчас завтракать будем.
— Хорошо.
В ванной Дариэль внимательно посмотрел на своё отражение в зеркале.
— Ну и что ты теперь делать будешь? — спросил у него Дариэль.
Он словно попал в одну из тех легенд о человеках, которыми зачитывался дома. Благородных, отважных, мудрых. Владыка чтение не запрещал, но и не одобрял. Говорил, что среди человеков такие рождаются один раз в столетие и по одному, зато в большинстве своём человеки — существа злобные, алчные и завистливые. А про человечье коварство и говорить не приходиться. О нём книг и свитков было гораздо больше, только читать их молодым хелефайям быстро надоедало, — ну что там интересного?
За полгода изгнания Дариэль в правоте владыки убедился сполна. И оттого встреча с человеком, подобным героям любимых историй, становилась вдвойне драгоценным даром судьбы. Дать клятву дружбы такому человеку — честь немалая. Для вышвырка в особенности.
Но прежде чем клясться в верности, надо рассказать, почему стал вышвырком. Славян должен знать, чьим другом становится, принимая клятву.
Пока Дариэль размышлял да умывался, Славян успел убрать в комнате и завтрак приготовить.
— Ты чего не ешь? — спросил он Дариэля.
— Я должен рассказать тебе… за что меня изгнали. Что я сделал… И, самое главное, чего я
— Прямо сейчас?
— Да.
— Дариэль, я не собираюсь тебе в душу лезть, и отчитываться передо мной ты не обязан. Не хочешь, не говори.
— Нет. Ты должен узнать всё сейчас. Я должен всё рассказать. Так надо. Так будет правильно. — Дариэль перевёл дыхание. Деревенел язык — так не хотелось говорить. Но и промолчать нельзя, пусть от его чести остались жалкие крохи, но даже крохотная честь остаётся честью. — И если ты скажешь… Если ты велишь мне убираться прочь, это будет справедливо. Я больше никогда тебя не побеспокою.
Славян ничего не ответил, просто смотрел внимательно, на губах едва заметная сочувственная улыбка. Нет, такое понимание и тактичность для человека немыслимы.
— До изгнания я был словоблюстелем, — начал рассказывать Дариэль. — Звучит красиво, а на самом деле — полуархивариус-полубиблиотекарь. Архив и библиотека называются словохранилище. Все хелефайи очень любят читать, и библиотекарь знает всю долину. И его все знают. В словохранилище всегда полно народу. Так что приятелей у меня было не счесть. Один из них…
Поделиться книгой: