Анюта и Варюшка приставали к Груне:

– Достань и нам бубенчики! Достань и нам! Сделай цепочку!

Груня не поленилась, поплыла через омут на ту сторону, где среди круглых листьев и осоки покачивались на воде желтые речные цветы.

Очень легко и хорошо плыть через омут. Тело становится легким на глубокой воде. Груня плыла, слегка шевеля руками и ногами, ее светлые волосы тянулись за ней по воде. Ближе к тому берегу вода стала прозрачней, замерцал на дне белый песок, зашевелилась густая водяная трава. Груня опустила ноги и встала. Синие стрекозы стайками взлетали над осокой и белыми цветами стрелолиста. Груня тянулась за кувшинками, хотелось достать их издали – почему-то страшно было ступать в темную шевелящуюся водяную траву. Груня не любила в реке мест, где не видно светлого дна.

А девчонки кричали с берега:

– Вон ту достань! Вон ту, большую!

Груня нарвала кувшинок и поплыла с ними обратно. И снова вода обнимала ее своей прохладой, и несла, и поддерживала, и светлые волосы тянулись за ней по воде.

Целый день не вылезала бы из реки Груня!

Но Груня не вылезет – и девчонки не вылезут. И ребята проловят рыбу да провозятся с костром, пока их не позовут на работу. А кто должен на работу звать? Груня.

Неожиданно у реки появилась Раиса. Она шла и хромала. Нога у нее была завязана тряпкой. И, не дожидаясь, когда Груня спросит ее, она еще издали закричала:

– А как я на покос пойду? Ногу напорола гвоздем. Попробуй-ка с напоротой ногой по колкому походи!

– А вот как на речку – так пришла, – сказала Стенька.

– Да ведь вы на граблях ускакали! А как же я с напоротой ногой?

А Груня будто и не видела Раисы. Ей надоело ссориться с нею, надоело ее уговаривать. Но она твердо решила, что при первом же случае – будет ли собрание, придется ли отчитываться за свою бригаду – она перед всем народом покажет Раисину, наполовину пустую, трудовую книжку.

Ребятишки вернулись в деревню нарядные – в венках, в резных цепочках с желтыми подвесками. Солнце припекало им головы, но косички у девочек были еще мокрые, и желтые бубенчики на их головах и на груди еще были влажные и пахли рекой.

Трофим вышел на дорогу и молча глядел на них. Он вдруг почувствовал неодолимую тоску по реке, по воде, по столбечикам на лугу, по костру, который любят разжигать на берегу Женька и Ромашка… Как бы он побежал сейчас, да сбросил бы на ходу и штаны и рубаху, да прыгнул бы в воду с бугорка, и брызги над ним поднялись бы до облака!..

– Стенька, дай бубенчик! – сказал он.

– Ишь какой! – ответила Стенька. – Слазай да достань!

Но тут вышел из шалаша отец, держась рукой за соломенную стену. Он еще никак не мог привыкнуть ходить один с палкой. Не чувствуя тропочки, он шел прямо в разлатый ракитовый куст; еще немного – и наткнется на жесткие корявые сучья.

Трофим бегом бросился к отцу:

– Постой! Куда идешь-то? Постой! На куст напорешься!

Стенька вдруг покраснела, да так, что слезы проступили на глазах. Она подбежала к Трофиму, когда он уводил отца.

– Думаешь, правда не дам? – сказала она. – Какую хочешь цепочку бери! А хочешь, все бери!

Она сняла и с шеи и с головы все свои речные украшения и отдала Трофиму.

– А ты что все со мной нянчишься? – сказал Трофиму отец. – Шел бы и ты с ребятами купаться!

– Да, шел бы, – ответил Трофим, – а ты тут один забредешь куда-нибудь… Авось река-то не высохнет. Накупаюсь еще.

А потом, помолчав, сказал:

– Да я и в пруду искупаться могу. Только вот пиявки…

Рыжонка домой пришла!

Прошел слух, что возвращается колхозное стадо. Кто-то приехал из города, рассказывал, что видели городищенского пастуха Ефима. Будто бы недалеко от станции отдыхало в лесу стадо, а пастух стоял на дороге, ждал, кто пойдет с огоньком – прикурить, потому что спички у него в дороге вышли.

Говорили, что постарел Ефим, почернел, бородой оброс, а борода рыжая! Видно, повидал муки на дальних дорогах.

Но – говорили, поджидали, посматривали на выгон, а стадо все не появлялось. Так и перестали говорить. Может, ошиблись люди? Может, то вовсе и не Ефим был?

Да и некогда было много разговаривать. Покос стоял в самом разгаре. Сначала завернули пасмурные дни, хмурилось, моросило. Косари косили, а сушить негде было. А когда выглянуло солнышко да повеял жаркий ветерок, сырого сена было полным-полно. И на лугу и на лесных покосах. Не управлялись ворошить, не управлялись сгребать сухое. Сено с лугов не возили – и не на чем было возить и некуда было возить. Сарая не осталось ни одного. Складывали прямо на месте высокие крутые стога и торопились сложить их, пока хорошая погода.

В эти дни городищенцы забыли, как отдыхают. Даже ребятишкам некогда было поплескаться в реке. Сбегают, проплывут разок – да обратно. А без купанья не выдержишь – жарко, платье прилипает, сенинки, забившись за ворот, колются и щекочут.

Ребят часто посылали уминать стог. Стог сначала низкий, широкий, а потом он делается все уже, все выше… Становится опасно – того и гляди, сорвешься. А когда кто-нибудь – и чаще всего Женька – срывался и летел со стога вверх ногами, то и луг и лес гремели от смеха.

А Трофим по-прежнему один оставался в деревне. Он купался в пруду, выходил иногда на скошенную усадьбу, где Федя пас коз, сидел с ним на бугорке. Бегал на ближнюю стройку – строились Звонковы, Ромашкина семья. Бегал он туда за чурками для игры, за стружками на растопку. Иногда успевал поссориться или даже подраться с маленькой Анютой, которая все хвасталась, что у нее уже настоящий дом есть, а Трофим так и будет всегда жить в соломе.

Далеко от дома Трофим никогда не убегал. Чуть отец позовет его, а уж он тут, уж он слышит и бежит к нему.

Но случился и с Трофимом грех. Убежал он от отца да и забыл о нем до самого вечера.

Это было в полдень. Тихо и безлюдно было в деревне. Даже топоры не стучали – плотники отдыхали в жаркие часы. Плотно лежала пыль на дороге, неподвижно дремали старые березы. Отец уснул в холодке, свесив на руки свою поседевшую голову, а Трофим, разморенный жарой, сидел у пруда, болтал ногами в воде и смотрел, как от его ног бросаются врассыпную круглые черные головастики.

«А что, рыбы головастиков берут или нет? – лениво думал он. – Наверно, берут. Только как его на крючок наткнуть? Наткнешь, а он, пожалуй, лопнет…»

И вдруг в этой жаркой неподвижной тишине Трофиму послышалось, что где-то промычала корова.

«Что это? – насторожился Трофим. – Откуда-то корова забрела…»

Он прислушался. Но в деревне по-прежнему лежала глубокая тишина. Только жужжал шмель да невидимый жаворонок пел в небе.

«Показалось!» – решил Трофим. И снова начал приглядываться к головастикам: «Вишь, как они тепло любят, так и жмутся к берегу, где сильнее греет. Большие стали, вон и лапочки чуть-чуть показываются».

Тут опять промычала корова, но уже громко, отчетливо, протяжно. А вот и еще одна!.. Трофим встал, оглянулся. Улицу было не видно за шалашом, но Трофим ясно услышал какой-то шум, шелест травы, мягкий топот копыт по заросшей дороге. Трофим выбежал на улицу – и увидел, что в деревню входит стадо.

Впереди шла, покачивая головой, черная корова – рога ухватом, на ребрах клоки бурой, невылинявшей шерсти. За ней, теснясь и толкаясь боками, медленно и тяжело шли коровы и телки – желтые, пестрые, темно-рыжие… Безрогая телочка в белых чулках, пожелтевших и запачканных, все оглядывалась по сторонам, отставала, а потом, словно пугаясь, забивалась в самую середину стада… И вместе с пылью, поднятой копытами, вместе с ревом и мычаньем поплыл над деревней теплый коровий запах…

Трофим не сразу сообразил, чьи это такие исхудалые и запыленные коровы вошли в деревню, и замычали, и заревели на все голоса.

– Дом почуяли, – сказал какой-то мужик, почерневший от загара и заросший бородой. Он шел мимо Трофима, рубаха его была шибко потрепана, одежонка перекинута через плечо, а через другое плечо и через грудь был намотан у него длинный кнут.

«Пастух… – догадался Трофим. – Чей это?»

Но тут перед шалашом остановилась рыжая с белой головой корова и промычала нежно, негромко и каким-то очень знакомым голосом.

– Рыжонка! – вдруг закричал Трофим. – Ой, наша Рыжонка пришла! Наше стадо пришло!

И, не помня себя, Трофим помчался на луг, где бабы ворошили сено.

Он бежал по лугу и кричал:

– Дядя Ефим стадо пригнал! Коровы домой пришли! Наши коровы домой пришли!..

Побросав грабли, бабы сбежались к Трофиму. Все они были красные от загара, осунувшиеся от усталости, но оживленные, обрадованные, с заблестевшими глазами.

Нетерпеливые вопросы со всех сторон посыпались на Трофима:

– Сынок, а моя черная пришла?

– Все пришли или немного?

– А мою комолую не видел, пеструю, безрогую такую?

– А симменталки наши вернулись?

– А телочка там белоногая не бежала?

– А Буян пришел?

Трофим ничего не мог сказать. Он не разглядывал коров. Он и дядю Ефима-то не узнал – такой он стал черный да бородатый.

Молоденькая доярка Паня, Федина сестра, всплескивала руками и все повторяла:

– А я слышу – вроде коровы ревут! Ой, батюшки! Я слышу – вроде коровы! Да так сама себе не верю! Посмотреть бы, моих пригнал или нет!

А подруга ее, Шурка Донцова, дергала за рукав тетю Настасью:

– Пусти сбегать, а? Пусти сбегать!

Трофим оглядывался кругом, отыскивая мать.

– Она в лесу сено стогует, – сказала ему тетка Федосья. – Не бегай, это далеко, в Сече!

Но Трофим знал дорогу в Сечу. Да и как это он не побежит к матери и не скажет ей, что белоголовая Рыжонка домой пришла, что она остановилась возле шалаша и замычала – свое место почуяла, а что дядю Ефима он не узнал, думал: чей это мужик оборванный, обтрепанный да почернелый такой идет по деревне?

Трофим бежал по лесной тропочке, мимо скошенных и убранных полянок. Эти полянки были словно светлые зеленые горенки, окруженные молодым ельником, березками и высокими пушистыми цветами таволги, от которой пахнет медом.

Еще издали услышал Трофим голоса ребят. Что-то кричали, спорили. А потом вдруг засмеялись все сразу, да так дружно, что и Трофима смех пробрал. Он прибавил ходу и выскочил на широкую, затопленную солнцем поляну.

В зеленой тени, под большими елками, на высоком стогу гнездились двое – Ромашка и Стенька; они, видно, укладывали стог, вершили его. А внизу, под стогом, барахтались Женька и Козлик. Смех одолевал их, и они не могли встать. Груня и Раиса стояли, подпираясь граблями, и тоже смеялись.

– Он хотел Козлика спихнуть! – кричала сверху Стенька. – Он хотел Козлика!.. А сам оступился! Ногами по воздуху, как мельница, завертел!..

Женька встал, отряхнулся и увидел Трофима:

– Вот и Белый Гриб пришел!

– Ты зачем пришел? – крикнула Стенька. – А дома кто?

– Стадо пригнали, – сказал Трофим.

Сразу забыли и про Женьку и про Козлика. Стадо пригнали! Коровы домой пришли!

Стенька, словно с горы, скатилась со стога.

– А наша?

Но Трофим не стал больше разговаривать. Он увидел свою мать, которая выгребала из-под кустов траву и расстилала ее на солнышке.

– Мам! – крикнул Трофим. – Наша Рыжонка домой пришла!

Мать даже охапку выпустила из рук.

– Да ну? Да неужто правда? – И плачущим от радости голосом закричала куда-то в кусты: – Бабы! Бабоньки! Коровы домой пришли!

Бабы не знали, что делать. Сердце разрывалось: и домой броситься бы опрометью – и работу оставить нельзя!

– А давайте-ка управимся поскорее, – сказала Грунина мать. – Поскорей управимся – да домой!

Вот уж тут зашумело сено по лесу, замелькали грабли, полетели охапки на стога! Уж очень хотелось поскорее узнать, все ли коровы пришли – и свои и колхозные, дорогие светло-желтые симменталки, хотелось поскорее приласкать их, приветить…

Когда наконец собрались домой, через поляны уже легли густые зеленые тени. Трофим взял у матери грабли и, наверстывая свое, поскакал на них верхом. Давно уж он так не веселился – его лошадь брыкалась, становилась на дыбы, а он охлестывал ее веткой орешины, часто попадая себе по босым ногам.

Вдруг мать окликнула его:

– Трофим! А отца-то ты с кем оставил?

И тут же Трофимова веселость пропала. Он отца ни с кем не оставил и даже забыл ему сказать, что уходит от него. Не отвечая матери, Трофим молча умчался вперед. Бедный слепой отец, как он там один, без Трофима? Не случилось ли с ним какой беды?

Что делать дяде Егору?

А с Трофимовым отцом и правда случилась беда. Он проснулся, позвал Трофима, Трофим ему не ответил. Вдали он слышал голоса, кто-то громко и оживленно разговаривал, мычали коровы, какое-то движение слышалось в деревне, но ничего не мог понять. Очень хотелось пить, и он ощупью пошел под навес, где всегда стояло ведро с водой. Ощупью, с палочкой, он добрался до ведра, напился. А когда пошел из-под навеса, споткнулся о какой-то чурак, упал и ободрал об сучок руку. Так и сидел один до вечера, зажимая кровь рукавом, пока она не засохла.

Мать испугалась, увидев кровь:

– Егор! Что случилось?

– Да ничего. Поцарапался.

– А ну, покажи! Дай-ка я тебе завяжу. А ты слыхал? Корова наша пришла.

– Слыхал. Трофим сейчас был здесь, сказал.