— Приблизительно, — согласился он, — но это только начало. К концу сумма почти удвоится.

Сантьяго Насар взялся пересчитывать все до последнего сантима, и на это ему в самый раз хватило жизни. Когда на следующий день в порту, за 45 минут до смерти, он получил от Кристо Бедойи недостававшие цифры, то убедился, что прогноз Байардо Сан Романа был точен.

У меня оставалось довольно смутное воспоминание о празднике до тех пор, пока я не решил по крохам извлечь его из чужой памяти. У нас в доме из году в год вспоминали, как мой отец в честь новобрачных снова взял в руки скрипку, на которой играл в юности, как моя сестра-монашенка в монашеском одеянии танцевала меренгу, а доктор Дионисио Игуаран, который приходился моей матери двоюродным братом, добился, чтобы его взяли на казенный пароход — лишь бы не находиться в городе на следующий день, когда прибудет епископ. Готовясь писать эту историю, я расспрашивал людей и собрал массу подробностей, прямо к делу не относящихся. Сказать к примеру, всем запомнилось, как прелестны были сестры Байардо Сан Романа в бархатных платьях с огромными, как у бабочек, крыльями, приколотыми на спине золотыми булавками: они привлекали гораздо больше внимания, чем их отец, генерал, весь, точно в латах, в военных медалях и с пышным плюмажем. Многим запомнилось, как я, разгулявшись, предложил Мерседес Барче, только что окончившей начальную школу, выйти за меня замуж, что она мне припомнила, когда четырнадцать лет спустя мы поженились. У меня же в голове крепче всего и на долгие годы застряло, как в то недоброй памяти воскресенье старый Понсио Викарио сидел на табурете один, посреди двора. Его посадили туда, считая, видно, что это — почетное место, и гости спотыкались об него, путали его с кем-то другим и все время передвигали туда-сюда, чтобы он не мешался на дороге, а он с неприкаянным видом, какой бывает у недавно ослепших, кивал во все стороны белоснежной головой, отвечая на вопросы, которые задавали не ему, и на приветствия, летевшие другим; сидел посредине двора забытый-заброшенный, в деревянной от крахмала рубашке и с палкой из гуайяканы в руках, — то и другое ему купили ради праздника.

Торжественная часть закончилась в шесть вечера, когда распрощались и ушли почетные гости. Пароход отбыл, сверкая всеми огнями, и звуки вальсов, которые наигрывала пианола, уплывали за ним; на минуту мы задрейфовали над пропастью неуверенности, но потом взглянули друг другу в глаза, узнали друг друга и закрутились в водовороте гулянья. Новобрачные вернулись немного погодя в открытом автомобиле, с великим трудом пробираясь сквозь толпу. Байардо Сан Роман выстрелил из ракетницы, хлебнул водки из бутылок — они тянулись к нему со всех сторон, — вылез с Анхелой Викарио из автомобиля и вошел в круг, танцевавший кумбию. Под конец он велел плясать всем до последнего вздоха, коль уж заплачено, а сам повел свою до смерти перепуганную жену в дом ее мечтаний, где вдовец Ксиус когда-то был счастлив.

К полуночи гулянье распалось на группки, открытой оставалась только лавка Клотильде Арменты на краю площади. Мы с Сантьяго Насаром, моим братом Луисом Энрике и Кристо Бедойей отправились в милосердное заведение Марии Алехандрины Сервантес. Туда же, как и многие, пришли братья Викарио, они пили за одним столом с нами и пели вместе с Сантьяго Насаром, за пять часов до того, как его убить. Очаги веселья, должно быть, еще догорали кое-где, потому что до нас то и дело долетали всплески музыки и споров, но с каждым разом они звучали все печальнее и окончательно смолкли лишь незадолго до того, как заревел епископский пароход.

Пура Викарио рассказала моей матери, что она легла в одиннадцать, после того как старшие дочери помогли ей немного привести в порядок дом после свадебного разгрома. Часов около десяти, когда во дворе еще пели несколько загулявших гостей, Анхела Викарио прислала за чемоданчиком с туалетными принадлежностями, который стоял у нее в гардеробе, в спальне, и Пура Викарио хотела отослать ей еще чемодан с повседневной одеждой, но посыльный очень торопился. Она спала крепким сном, когда в дверь постучали. «Три раза, не спеша, один за другим, — рассказала она моей матери, — странный стук — как с дурными вестями». Не зажигая света, она открыла дверь и в отсвете уличного фонаря увидела Байардо Сан Романа, в незастегнутой шелковой рубахе и брюках на подтяжках. «А сам зеленый, будто во сне привиделся», — рассказывала Пура Викарио моей матери. Анхела Викарио стояла в тени, так что Пура Викарио увидела дочь, только когда Байардо Сан Роман схватил Анхелу за руку и вывел на свет. Атласное платье висело на ней клочьями и по талии она была обернута в полотенце. Пура Викарио решила, что они на автомобиле свалились в пропасть и там, на дне, нашли свою смерть.

— Пречистая Матерь Божья, — проговорила она в ужасе. — Отвечайте, если вы еще на этом свете.

Байардо Сан Роман не вошел, а только тихонько подтолкнул к двери свою жену, не вымолвив ни слова. Потом поцеловал Пуру Викарио в щеку и проговорил с глубочайшей горестью, но очень ласково:

— Спасибо за все, мама. Вы — святой человек.

Только Пура Викарио знала, что произошло в следующие два часа, и тайну эту она унесла с собой в могилу. «Помню лишь: одной рукой она держала меня за волосы, а другой била с такой яростью, что я думала, убьет», — рассказала мне Анхела Викарио. Однако мать проделала все так осмотрительно, что ее собственный муж и старшие дочери, спавшие в других комнатах, ничего не узнали до самого рассвета, когда катастрофа уже разразилась.

Близнецы вернулись домой, когда не было еще трех — мать срочно послала за ними. Анхелу Викарио они нашли в столовой, лицо в синяках, она лежала ничком на софе, но плакать — уже не плакала. «Я больше не боялась, — сказала она мне. — Наоборот: как будто наконец избавилась от кошмарного сна, и одного хотела — чтобы все поскорее кончилось и можно было заснуть». Педро Викарио, наиболее решительный из двух братьев, поднял ее за талию с софы и посадил на обеденный стол.

— Ну, голубушка, — сказал он ей, дрожа от ярости, — скажи нам, кто он.

Она медлила ровно столько, сколько понадобилось, чтобы произнести имя. Она отыскала его в потемках памяти, выхватила с первого взгляда из путаницы имен этого и иного мира, и метко, без промаха, пригвоздила к стене, словно пойманную беззаботную бабочку, чей приговор испокон веков известен.

— Сантьяго Насар, — сказала она.

Адвокат изложил версию убийства в целях законной защиты чести, присяжные поверенные приняли ее, а близнецы в последнем слове заявили, что случись такое тысячу раз, они бы тысячу раз сделали то же самое и по тем же причинам. Они сами догадались защищать себя так с того момента, как сдались у порога городской церкви через несколько минут после совершения преступления. Они ввалились, задыхаясь, в дом священника — за ними гнались разгоряченные арабы — и положили на стол отцу Амадору ножи с чистыми лезвиями. Они были обессилены грубой работой смерти, одежда, руки и лицо перепачканы потом и еще не остывшей кровью, но священник припоминает, что сдача их выглядела чрезвычайно достойно.

— Мы убили намеренно, — сказал Педро Викарио, — но мы невиновны.

— Перед Богом — возможно, — сказал отец Амадор.

— И перед Богом и перед людьми, — сказал Пабло Викарио. — Тут замешана честь.

Но вот что: в воскрешенном прошлом все выглядело более жестоким и кровожадным, чем на самом деле, говорили даже, будто пришлось на общественные средства чинить дверь в доме у Пласиды Линеро — она вся была изрублена ножами. В тюрьме Риоачи, где близнецы просидели три года в ожидании суда, поскольку у них не было денег, чтобы выйти на поруки, заключенные-старожилы помнили их добрый характер и общительность, но никто не заметил в них и следов раскаяния. Выходило так, что братья Викарио вроде бы даже не пытались убить Сантьяго Насара просто, не устраивая из этого зрелища, а, напротив, как бы сделали все возможное и даже больше — для того, чтобы кто-нибудь помешал им убить, но это у них не получилось.

Как рассказали мне много лет спустя, первым делом они пошли искать Сантьяго Насара к Марии Алехандрине Сервантес, где мы вместе с ним сидели до двух часов ночи. Этот факт, как и многие другие, в следственных материалах не отмечен. В то время, когда близнецы, как они говорят, искали Сантьяго Насара у Марии Алехандрины Сервантес, его там уже не было — мы ушли петь по улицам серенады, однако нельзя быть уверенным, что они туда приходили. «От меня они бы не вышли», — сказала мне Мария Алехандрина Сервантес, и я, хорошо ее зная, ничуть в этом не сомневаюсь. Далее: они караулили его в лавке Клотильде Арменты, куда, как им было известно, ходило полгорода, но только не Сантьяго Насар. «Она одна оставалась открытой», — заявили они следователю. «Рано или поздно он должен был к ней прийти», — сказали они мне, когда уже были на свободе. Более того: каждый знал, что парадная дверь в доме Пласиды Линеро изнутри закладывалась на засов даже днем и что Сантьяго Насар всегда носил с собой ключи от черного хода. И в самом деле, черным ходом вошел он в дом за час до того, как близнецы Викарио стали поджидать его с другой стороны дома, и если потом, отправляясь встречать епископа, он вышел через парадную дверь прямо на площадь, то сделал это по причине столь непредвиденной, что даже следователь ее не понял.

Не случалось смерти, о которой бы столько народу знало заранее. После того как сестра назвала близнецам имя, они пошли в кладовку, где держали инструмент и орудия для забоя свиней, и выбрали два самых хороших ножа: один для разделки туши, длиною в десять дюймов и шириной в два с половиной, и другой — для мездрения, длиной в семь дюймов и шириной в полтора. Они обернули ножи тряпками и отправились точить их на мясной рынок, где в это время только-только открывались некоторые лавки. Покупателей было еще мало, но двадцать два человека заявили, что слышали собственными ушами все, сказанное близнецами, и сходятся в том, будто братья говорили лишь затем, чтобы их услышали. Фаустино Сантос, их приятель-мясник, увидев их в 3 часа 20 минут в своей только что открывшейся лавке, не понял, почему они пришли в понедельник, так рано, да еще в темных шерстяных свадебных костюмах. Он привык видеть их по пятницам, но попозже и в кожаных фартуках, которые они надевали, когда забивали свиней. «Я подумал, что они перепили, — сказал мне Фаустино Сантос, — и спутали не только час, но и день». И напомнил им, что нынче понедельник.

— Кто же этого не знает, приятель, — добродушно ответил ему Пабло Викарио. — Мы только хотим ножи наточить.

Они наточили их на вращающемся точильном камне, как это делали всегда: Педро держал ножи и переворачивал, а Пабло крутил рукоятку. И между делом переговаривались с другими мясниками о том, какая шикарная вышла свадьба. Кто-то посетовал, что им не досталось свадебного пирога, а ведь вместе, можно сказать, работают, и братья пообещали, что пришлют им пирога. Наконец ножи тонко запели о камень, и Пабло поднес свой к лампе, чтобы сталь сверкнула на свету.

— Идем убивать Сантьяго Насара, — сказал он.

У них была такая прочная репутация добропорядочных людей, что никто на их слова не обратил внимания. «Мы подумали — пьяная болтовня», — заявили мясники; то же самое сказали Виктория Гусман и многие другие, видевшие их потом. Мне пришлось задать один и тот же вопрос нескольким мясникам: не проявляет ли мясницкое занятие в человеке расположенности к убийству себе подобного. Они возразили: «Когда забиваешь скотину, то в глаза ей глянуть духу не хватает». А один сказал даже, что не может есть мяса животных, которых забивает. Другой сказал, что не способен был бы зарезать корову, которую знал раньше, а тем более если пил ее молоко. Я напомнил им, что братья Викарио забивали свиней, которых сами выращивали, что они успевали к ним привыкнуть и даже называли по именам. «Верно, — ответили они мне, — но имена им давали не человеческие, а цветочные». Фаустино Сантос один уловил проблеск правды в угрозе Пабло Викарио и спросил его шутливым тоном: за что они хотят убить Сантьяго Насара, когда вокруг столько богачей, заслуживающих скорой смерти.

— Сантьяго Насар знает за что, — ответил ему Педро Викарио.

Фаустино Сантос рассказал мне, что он терялся в сомнениях и поведал о них полицейскому, который чуть позже зашел купить фунт печени на завтрак алькальду. Полицейского, как следует из материалов дела, звали Леандро Порной, и он умер на следующий год во время престольного праздника — бык ударил его рогом в яремную вену. Таким образом, мне не удалось поговорить с ним, но Клотильде Армента подтвердила, что он был первым человеком, зашедшим в ее лавку, когда близнецы Викарио сидели там и ждали.

Клотильде Армента только что сменила за прилавком мужа. Так у них было заведено. Рано утром в лавке продавалось молоко, днем — продукты, а после шести вечера она превращалась в кабачок. Клотильде Армента открывала ее на рассвете, в 3.30. Ее муж, добрейший дон Рохелио де ла Флор, становился кабатчиком на все время до самого закрытия. Однако в ту ночь столько загулявших на свадьбе гостей забрело в кабачок, что муж лег только в три, лавку не закрывали, а Клотильде Армента встала раньше обычного, собираясь закончить дела до прибытия епископа.

Братья Викарио пришли в 4.10. В эту пору продавалось только съестное, но Клотильде Армента продала им бутылку тростниковой водки не только из уважения, которое к ним питала, но и в благодарность за то, что они прислали ей свадебного пирога. Они залпом осушили бутылку, но хмель их словно бы и не брал. «Сидели будто в столбняке, — сказала мне Клотильде Армента, — да их бы и керосином не взять!» Потом они сняли суконные пиджаки, аккуратно повесили их на спинки стульев и попросили еще бутылку. В пропотевших рубахах с однодневной щетиной на лице они выглядели дико. Вторую бутылку они пили медленнее, сидя и напряженно вглядываясь в дом Пласиды Линеро, стоявший с темными окнами на другой стороне улицы. Самое большое, балконное окно было в спальне Сантьяго Насара. Педро Викарио спросил Клотильде Арменту, не видела ли она света в этом окне, и она сказала, что не видела, и удивилась его вопросу.

— С ним что-нибудь случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил ей Педро Викарио. — Мы его ищем, чтобы убить, только и всего.

Он ответил так непосредственно, — в голову бы не пришло, что такое могло быть правдой. Однако она заметила, что у близнецов с собой мясницкие ножи, обернутые кухонными тряпками.

— Нельзя ли узнать, за что вы собираетесь его убить в такую рань? — спросила она.

— Он знает за что, — ответил Педро Викарио.

Клотильде Армента оглядела их серьезно. Она знала их так хорошо, что могла различать, особенно после того, как Педро Викарио вернулся с военной службы. «Двое детей — да и только», — сказала она мне. И это наблюдение ее напугало, потому что она всегда считала, что именно дети способны на что угодно. Итак, она разложила молочные продукты и пошла будить мужа, чтобы рассказать ему, какие дела творятся в лавке. Дон Рохелио де ла Флор выслушал ее, не проснувшись как следует.

— Не бойся, — сказал он ей. — Эти никого не убьют, а тем более — богатого.

Когда Клотильде Армента вернулась в лавку, близнецы беседовали с полицейским Леандро Порноем, который пришел за молоком для алькальда. Разговора она не слыхала, но полагает, что, судя по взгляду, который он, выходя, кинул на их ножи, они сообщили ему о своих намерениях.

Полковник Ласаро Апонте поднялся, когда еще не было четырех. Не успел он побриться, как пришел полицейский Леандро Порной и сообщил ему о намерениях братьев Викарио. Накануне ночью полковник разрешил столько споров между приятелями, что теперь вовсе не спешил разбираться еще в одном. Он спокойно оделся, долго, пока не достиг совершенства, прилаживал галстук-бабочку и повесил на шею ладанку конгрегации Девы Марии — ради епископа. Пока он завтракал тушеной печенью, посыпанной колечками лука, жена взволнованно рассказала ему о том, что Байардо Сан Роман возвратил Анхелу Викарио в родительский дом, но полковник не отнесся к сообщению столь же драматично.

— Боже мой! — пошутил он. — Что подумает епископ?

Однако, не покончив еще с завтраком, он припомнил, о чем только что доложил ему ординарец, попробовал соединить два этих сообщения и увидел, что они в точности накладываются друг на друга, как фигуры в игре-головоломке. Тогда по улице нового порта он отправился на площадь, где по случаю прибытия епископа дома начинали оживать. «Точно помню, было около пяти и моросил дождь», — сказал мне полковник Ласаро Апонте. По дороге три человека остановили его рассказать по секрету, что братья Викарио караулят Сантьяго Насара и собираются его убить, но только один знал, где они его поджидают.

Он нашел их в лавке Клотильде Арменты. «Когда я их увидел, подумал — пустое хвастовство, — сказал мне полковник со свойственной ему логикой, — они не были так пьяны, как я полагал». Он даже не расспросил, что они такое надумали, а только отобрал у них ножи и послал спать. Он обращался с ними снисходительно и был вполне доволен собою — точно так же он отнесся и к тревоге жены.

— Подумайте только, — сказал он им, — что вообразит епископ, если вы попадетесь ему на глаза в таком виде!

Они ушли. Клотильде Армента почувствовала разочарование: до чего просто, а она полагала, алькальд должен арестовать близнецов и выяснить правду. Полковник Апонте показал ей ножи — как решающий довод.

— Теперь им нечем убивать, — сказал он.

— Разве только в этом дело, — сказала Клотильде Армента. — Надо освободить несчастных ребят от страшного обязательства, которое они должны выполнить.

Значит, она это почувствовала. Она была уверена, что братья Викарио не столько хотели привести в исполнение приговор, сколько встретить на пути кого-то, кто бы оказал им услугу — помешал это сделать. Но полковника Апонте совесть не мучила.

— Из-за одних подозрений не арестовывают, — сказал он. — Просто надо предупредить Сантьяго Насара и — будьте здоровы!

Клотильде Армента всегда говорила, что легкомыслие было виною тому, что полковнику не слишком везло, мне же, напротив, он вспоминается человеком довольным жизнью, немного сбрендившим на почве занятий спиритизмом, которым обучился по почте и предавался в одиночку. Поведение его в тот понедельник свидетельствовало о крайнем легкомыслии. Дело в том, что он и думать забыл о Сантьяго Насаре, пока не увидел его в порту, а увидев, поздравил себя со справедливым решением.

Братья Викарио рассказали о своих намерениях более чем дюжине человек, приходившим в лавку за молоком еще до шести часов, и те разнесли весть по всему городу. Клотильде Армента представить себе не могла, чтобы об этом не знали в доме напротив. Она считала, что Сантьяго Насара нет дома — свет в его окне не зажигался, и потому всех, кого могла, она попросила предупредить его, если встретят. Она даже велела послушнице, пришедшей за молоком для монахинь, сообщить об этом отцу Амадору. А после четырех, когда увидела свет в кухне у Пласиды Линеро, отправила последнее срочное сообщение — для Виктории Гусман — с нищенкой, которая каждый день заходила попросить немного молока. Когда заревел епископский пароход, почти все уже проснулись, собираясь идти в порт встречать епископа, и нас, не знавших, что близнецы Викарио поджидают Сантьяго Насара, чтобы убить, было совсем мало, остальным же были известны даже причины, досконально и со всеми подробностями.

Клотильде Армента еще не распродала молоко, когда братья Викарио вернулись в лавку с новыми ножами, обернутыми газетой. Один нож был для разделки туши с ржавым толстым лезвием, двенадцати дюймов длиной и трех шириной, который сделал сам Педро Викарио из тесака еще в те времена, когда из-за войны к нам не завозили немецких ножей. Другой был короче, зато широкий и кривой.

Следователь приложил в деле его рисунок, может, потому, что не сумел описать словами, и указал только, что он был похож на маленький ятаган. Именно этими ножами было совершено преступление, и оба ножа выглядели очень грубыми и изношенными.

Фаустино Сантос не мог понять, что происходит. «Снова пришли точить ножи и снова орали во всю глотку, что идут выпускать кишки из Сантьяго Насара, я подумал: валяют дурака, на ножи-то не обратил внимание, решил, те же самые». Однако Клотильде Армента заметила — не успели она войти, — что на этот раз братья были настроены не так решительно.

И вправду, они уже успели поспорить. Близнецы не просто отличались друг от друга сутью гораздо больше, чем внешностью, — в трудную минуту обнаруживалось, что характеры у них противоположные. Мы, их друзья, обратили на это внимание еще в школе. Пабло Викарио был на шесть минут старше брата и мальчишкой был смелым и гораздым на выдумки. Педро Викарио тогда казался мне более чувствительным, но в то же время любил командовать. В 20 лет они оба явились на сборный пункт для прохождения военной службы, и Пабло Викарио освободили как основного кормильца семьи. Педро Викарио отслужил одиннадцать месяцев в патрульных частях общественного порядка. Армейский дух, усугубленный страхом смерти, окончательно сформировал его призвание командовать и привычку решать за брата. Он возвратился домой с солдатским триппером, который устоял перед самыми грубыми методами военной медицины и не сдался ни инъекциям мышьяка, ни промываниям марганцовкой, прописанным доктором Дионисио Игуараном. Вылечили его только в тюрьме. Мы, их друзья, заметили, что, едва Педро Викарио воротился и обнаружил свою казарменную душу: перед любым — кто ни попроси — задирал рубашку и показывал дренажный шов от пулевого ранения в левом боку, в Пабло Викарио вдруг проявилась странная зависимость от младшего брата. Пабло, можно сказать, с пылом отнесся даже к трипперу младшего брата, — как принадлежности замечательного человека, — который тот носил точно боевую награду.

Именно Педро Викарио, по его собственному заявлению, принял решение убить Сантьяго Насара, и поначалу его брат лишь следовал за ним. Но, судя по всему, именно Педро счел обет выполненным, когда алькальд их разоружил, и тогда командование взял на себя Пабло Викарио. Ни тот ни другой в своих заявлениях, сделанных по отдельности следователю, не упомянул об этом разногласии. Но Пабло Викарио не раз уверял меня, что ему нелегко было уговорить брата довести дело до конца. Может, это был всего-навсего приступ страха, но только Пабло Викарио один пошел в кладовку за новыми ножами, в то время как брат, пытаясь помочиться, отдавал концы под тамариндовым деревом. «Брат понятия не имел, что это такое, — сказал мне Педро Викарио во время нашего с ним единственного свидания. — Все равно как мочиться толченым стеклом». Когда Пабло Викарио вернулся с ножами, тот все еще обнимал дерево. «Весь в холодном поту от боли, — рассказал он мне, — с трудом выговорил, пусть, мол, я иду один, ему сейчас не до того, чтобы убивать кого-то». Он уселся на один из столов, установленных под деревьями для свадебного обеда, и спустил брюки до колен. «Полчаса, наверное, бинтовал-перебинтовывал свой аппарат», — сказал мне Пабло Викарио. На самом деле тот потратил не более десяти минут, но для Пабло Викарио дело это показалось таким сложным и таинственным, что он счел его новой уловкой и решил, что брат хочет дотянуть до рассвета. А потому он вложил ему в руку нож и насильно потащил защищать честь сестры.

— Другого выхода нет, — сказал он ему, — считай, мы уже это сделали.

Они вышли за ворота свинарника с незавернутыми ножами, и следом по дворам забрехали разбуженные собаки. Светало. «Дождя не было», — вспоминал Пабло Викарио. «Наоборот, — вспоминал Педро, — с моря дул ветер, и на небе все звезды можно было пересчитать». К тому времени слух успел облететь город, и, когда братья проходили мимо дома Ортенсии Бауте, она отворила дверь и первой запричитала по Сантьяго Насару. «Я подумала, они уже убили его, — сказала она мне, — в свете фонаря ножи блеснули, и мне почудилось, что по ним течет кровь». Одним из немногих незапиравшихся домов на этой окраинной улице был дом Пруденсии Котес, невесты Пабло Викарио. Каждый раз, оказавшись здесь в раннюю пору, и особенно по пятницам, направляясь на рынок, они заходили сюда выпить первую чашку кофе. Они толкнули дверь во внутренний двор, собаки бросились к братьям и узнали их в предрассветных сумерках, близнецы вошли в кухню, поздоровались с матерью Пруденсии Котес. Но кофе еще не был готов.

— Выпьем потом, — сказал Пабло Викарио, — а то мы спешим.

— Еще бы, ребятки, — сказала она, — честь не ждет.

И все-таки они выпили кофе, и на этот раз уже Педро Викарио подумал, что брат нарочно тянет время. Пока они пили, в кухню вошла пышущая юной свежестью Пруденсия Котес со старыми газетами в руках — оживить огонь в очаге. «Я знала, куда они идут, — сказала она мне, — и не только была согласна, но никогда бы не вышла замуж за него, если бы он не выполнил своего мужского долга». Перед тем как выйти из кухни, Пабло Викарио взял у нее из рук два газетных листа и один дал брату — завернуть нож. Пруденсия Котес осталась ждать в кухне и смотрела, как они выходили за дверь, а потом ждала, ни на минуту не падая духом, все три года, пока Пабло Викарио вышел из тюрьмы и стал ей мужем на всю жизнь.

— Только осторожнее, — сказала она.

Таким образом, не лишено было оснований наблюдение Клотильде Арменты о том, что на этот раз близнецы были настроены не так решительно, как прежде, и она подала им бутылку в надежде, что эта бутылка их доконает. «В тот день я поняла, — сказала она мне, — как мы, женщины, одиноки на этом свете!» Педро Викарио попросил ее одолжить им бритвенные принадлежности мужа, и она принесла помазок, мыло, настенное зеркальце и станок с новым лезвием, но Педро Викарио побрился ножом для разделки туш. Клотильде Арменте это показалось верхом мужественности. «Вылитый убийца из кино», — сказала она мне. Однако же он объяснил мне позднее, и это — правда, что в казармах он научился бриться опасной бритвой и никогда уже потом не мог бриться ничем другим. Его брат побрился самым скромным образом — безопасной бритвой дона Рохелио де ла Флор. Под конец они в молчании выпили бутылку: пили медленно, будто спросонья, и глупо пялились на темные окна в доме напротив, а в лавку между тем один за другим заходили якобы покупатели и покупали молоко, которое им было не нужно, и спрашивали, нет ли продуктов, которых здесь никогда не бывало, — на самом же деле желая только одного: своими глазами увидеть, правда ли, что близнецы поджидают Сантьяго Насара, чтобы убить его.

Света в том окне братья Викарио все равно не увидели бы. Сантьяго Насар вошел в дом в 4.20, и чтобы пройти к себе в спальню, ему не надо было бы зажигать огня, — на лестнице свет горел всю ночь. Сантьяго Насар в темноте повалился на постель как был, в одежде, спать оставалось всего час, так его и застала Виктория Гусман, когда поднялась будить, чтобы он не опоздал к встрече епископа. Мы все вместе были в доме у Марии Алехандрины Сервантес и ушли после трех, когда она сама отпустила музыкантов и погасила огни во дворе, где танцевали, чтобы ее ублажавшие гостей мулатки передохнули — поспали одни. Три дня и три ночи они работали без отдыха, — сначала тайком принимали почетных гостей, а потом двери широко растворились и без лишних церемоний впустили всех, кто недогулял на свадебном пиру. Мария Алехандрина Сервантес, о которой мы между собой говорили, что она заснет только раз — когда умрет, — была самой обворожительной и самой нежной из всех женщин, каких я знал в жизни, а в постели — самой податливой, но и самой суровой. Она родилась и выросла здесь, и здесь прожила всю жизнь, в этом доме с открытыми дверями, где комнаты сдавались внаем, а в огромном дворе с фонариками из тыкв, купленными на китайских базарах в Парамарибо, — танцевали. Это она помогла нарушить невинность целому поколению моих сверстников. Она обучила нас гораздо большему, чем следовало нам уметь, но главное — она научила нас, что нет на свете печальнее места, чем пустая постель. Сантьяго Насар потерял голову, как только увидел ее. Я его предупредил: «Охотничий сокол цаплю облюбует — беды не минует». Но он меня не услышал, он просто очумел от волшебного курлыканья Марии Алехандрины Сервантес. Для пятнадцатилетнего Сантьяго Насара она стала безудержной страстью, наставницей слез, пока в один прекрасный день Ибрагим Насар не явился с ремнем, выволок его из ее постели и запер на год в Дивино Ростро. С той поры их связывало глубокое чувство, но без любовной сумятицы, и она так его уважала, что никогда в его присутствии не ложилась в постель с другим. Во время последних каникул она, бывало, рано выпроваживала нас под невероятным предлогом, будто устала, а сама не закладывала дверь на засов и оставляла свет в коридоре, чтобы я мог вернуться и потихоньку войти.

У Сантьяго Насара был чудесный дар к переодеваниям, а его любимое развлечение заключалось в том, чтобы отгадывать: которая из мулаток — кто. Бывало, выпотрошит гардеробы у одних, нарядит в их платья других, так что те начинали чувствовать себя не теми, кем были, а теми, кем не были. Как-то раз одна из них, увидав, что другая стала точь-в-точь как она сама, не выдержала и разрыдалась. «Мне показалось, это я сама вышла из зеркала», — сказала она. Однако в ту ночь Мария Алехандрина Сервантес не позволила Сантьяго Насару в последний раз насладиться искусством преобразования и сделала это так неловко, что тяжелое воспоминание об этом изуродовало всю ее жизнь. Итак, мы забрали музыкантов и пошли по городу петь серенады, — догуливать сами, а в это время близнецы Викарио уже караулили Сантьяго Насара, чтобы убить. И как раз Сантьяго Насару взбрело — часов около четырех — подняться на холм вдовца Ксиуса и спеть под окнами у новобрачных.

Мы не только пели у них под окнами, мы пускали ракеты и поджигали петарды в саду, но на вилле не подавали признаков жизни. Нам не приходило в голову, что на вилле никого нет — новый автомобиль стоял у дверей, все еще с опущенным верхом, весь в атласных лентах и восковых букетиках флердоранжа, которыми его украсили на свадьбу. Мой брат Луис Энрике, который в те времена играл на гитаре как заправский музыкант, сымпровизировал в честь новобрачных свадебную песенку с двусмысленными намеками. Дождя и тогда еще не было. Наоборот, луна стояла посреди неба, воздух был прозрачен, а внизу, в глубине пропасти, над кладбищем дрожали струйки блуждающих огней. В другой стороне голубели под луной банановые заросли, грустили болота, а на горизонте фосфоресцировала полоска Карибского моря. Сантьяго Насар указал нам мерцающий огонек в море и сказал, что это скорбящая душа с невольничьего корабля, который затонул со всеми рабами из Сенегала, у самого входа в Картахену де Индиас. Едва ли совесть его была неспокойна, хотя он, конечно, еще не знал, что призрачная семейная жизнь Анхелы Викарио оборвалась два часа назад. Байардо Сан Роман пешком, чтобы шум мотора не долетел туда раньше самой беды, отвел ее в родительский дом и снова оказался один, при погашенных огнях, в не знававшей счастья вилле вдовца Ксиуса.

Когда мы спустились с холма, мой брат позвал нас всех позавтракать жареной рыбой в каком-нибудь кабачке на рынке, но Сантьяго Насар отказался — хотел соснуть часок до прибытия епископа. Они пошли с Кристо Бедойей берегом реки, мимо старого порта и домишек бедняков, в которых уже засветились огни, и прежде, чем завернуть за угол, Сантьяго Насар на прощание махнул нам рукой. Мы видели его в последний раз.

Кристо Бедойя, с которым они договорились встретиться попозже в порту, простился с ним у черного хода его дома. Собаки, услыхав, что он входит, по привычке залаяли, и он успокоил их, позвякав в потемках ключами. Когда он шел через кухню внутрь дома, Виктория Гусман стояла у плиты, следила, чтобы не убежал кофе.

— Хозяин, — позвала она его, — кофе сейчас будет. Сантьяго Насар сказал, что он выпьет его позже, и попросил передать Дивине Флор, чтобы она разбудила его в половине шестого да принесла ему свежую одежду, точно такую же, что была на нем. Не успел он уйти к себе, как Виктория Гусман через нищенку, что просила молока у Клотильде Арменты, получила от той известие. В 5.30 она выполнила приказание Сантьяго Насара — разбудила его, но не послала к нему Дивину Флор, а захватив льняной костюм, поднялась в спальню сама, ибо не пропускала ни единого случая, уберегая дочку от лап вельможного господина.

Мария Алехандрина Сервантес не заложила дверь на засов. Я попрощался с братом, прошел через коридор, где, сбившись в кучу, меж тюльпанов спали кошки мулаток, и, не постучав, толкнул дверь спальни. Свет был погашен, но, едва переступив порог, я почувствовал теплый запах женщины и увидел в темноте бессонные леопардовы глаза, а потом уже больше не помнил себя, пока не зазвонили колокола.

По дороге домой брат зашел купить сигарет в лавку Клотильде Арменты. Он столько выпил на свадьбе, что воспоминания о той встрече остались очень смутные, однако убийственного напитка, которого дал ему хлебнуть Педро Викарио, он не забыл. «Живой огонь», — сказал он мне. Задремавший было Пабло Викарио вздрогнул и проснулся, почувствовав, что кто-то входит; он показал моему брату нож. — Будем убивать Сантьяго Насара, — сказал он. Этого мой брат не запомнил. «Да хоть бы и запомнил — наверняка бы, ему не поверил, — говорил он мне много раз. — Какой черт мог подумать, что близнецы станут кого-то убивать, тем более — мясницким ножом!» Потом они спросили его, где Сантьяго Насар, потому что видели их вместе, и мой брат не удержал в памяти своего собственного ответа. Но Клотильде Армента и братья Викарио так удивились этому ответу, что он оказался занесенным в дело на основании данных каждым из них показаний. По их словам, мой брат сказал: «Сантьяго Насар мертв». Потом благословил их по-епископски, споткнулся о порог и, шатаясь, вышел. Посреди площади он столкнулся с отцом Амадором. Тот, облаченный в парадное одеяние, направлялся в порт, за ним шел служка, звонил в колокольчик, и несколько человек несли алтарь для богослужения, которое епископ должен был совершить под открытым небом. Увидев шествие, братья Викарио перекрестились.

Клотильде Армента рассказала мне, что она потеряла последнюю надежду, когда священник прошел мимо ее дома, не остановившись. «Я подумала, что он не получил от меня известия», — сказала она мне. Однако отец Амадор признался мне много лет спустя, уже удалившись от мира в мрачный Дом Здоровья в Калафелле, что он получил послание от Клотильде Арменты, а потом — еще и от других в то время, как собирался в порт. «По правде говоря, не знал, что предпринять, — сказал он мне. — Вначале подумал, что это не мое дело, пусть этим займутся мирские власти, а потом решил, что по дороге поговорю с Пласидой Линеро». Но когда он шел через площадь, все из головы вылетело. «Вы должны меня понять, — сказал он мне, — в тот злосчастный день прибывал епископ». Когда же преступление свершилось, он испытал такое отчаяние и так вознегодовал на себя, что не придумал ничего иного — повелел ударить во все колокола.

Мой брат Луис Энрике вошел в дом через кухонную дверь, которую мать оставляла незапертой, чтобы отец не слышал, когда мы возвращаемся. Перед тем как пойти лечь, он зашел в ванную комнату, но заснул на унитазе, и когда мой брат Хайме поднялся идти в школу, он нашел его там: брат спал на спине, прямо на кафельном полу, и сладко похрапывал. Моей сестре-монахине, которая не собиралась встречать епископа, потому что приходила в себя после гулянья, не удалось его разбудить. «Было пять, когда я вошла туда», — сказала она мне. Но позднее моя сестра Маргот зашла помыться перед уходом в порт, и она подняла его и с превеликим трудом дотащила до спальни. За порогом сна, не просыпаясь, он услыхал первые крики епископского парохода. А потом, сраженный гулянкой, заснул, как провалился, пока моя сестра-монахиня не влетела в спальню, впопыхах натягивая на себя одеяние, и пробудила его сумасшедшим воплем:

— Сантьяго Насара убили!

* * *

Чудовищные ножевые раны были только началом — за ними последовало безжалостное вскрытие, которое вынужден был произвести отец Кармен Амадор по причине отсутствия доктора Дионисио Игуарана. «Мы как будто убивали его еще раз, после смерти, — сказал мне бывший священник, укрывшийся в Калафелле. — Что поделаешь — приказ алькальда, а приказы этого варвара, как глупы они бы ни были, приходилось выполнять». На самом деле было не совсем так. В суматохе того нелепого понедельника полковник Апонте успел связаться по телеграфу с губернатором провинции, и тот уполномочил его провести предварительное расследование до прибытия следователя, которого они пришлют. Алькальд прежде был кадровым офицером и не имел никакого опыта в судейских делах, к тому же он был слишком самонадеян, чтобы спросить знающего человека, с чего следует начинать. И потому первым делом забеспокоился насчет вскрытия. Кристо Бедойе, студенту-медику, удалось уйти от этого дела, отговорившись тем, что они с Сантьяго Насаром были близкими друзьями. Алькальд подумал, что замороженное тело можно сохранить до возвращения доктора Дионисио Игуарана, но не нашел подходящего холодильника — единственный, в рост человека, находился на рынке, но оказался неисправным. Тело для прощания было выставлено в доме посреди залы, на узкой железной кровати, а тем временем для него изготовлялся богатый гроб. Принесли вентиляторы — из спальни и от соседей, — однако взглянуть на тело нашлось столько желающих, что пришлось вытащить из залы всю мебель, все клетки, все горшки с папоротниками, а все равно духота стояла невыносимая. Ощущение тревоги усиливали собаки, взбудораженные запахом смерти. Они выли, не умолкая, с того самого момента, как я вошел в дом, когда Сантьяго Насар еще умирал в кухне, а Дивина Флор плакала в голос и с трудом удерживала собак при помощи огромного деревянного засова.

— Помоги мне, — прокричала она, — они хотят выгрызть у него внутренности.

Мы заперли их на замок в стойлах. Позднее Пласида Линеро велела отвести их куда-нибудь подальше и подержать там до похорон. Но к полудню — никто не знал, каким образом, — они оттуда убежали и как бешеные ворвались в дом. На этот раз Пласида Линеро вышла из себя.

— Мерзкие твари! — закричала она. — Пусть их прикончат!

Приказание ее тотчас же выполнили, и дом снова погрузился в тишину. До того момента состояние тела не внушало опасений. Лицо оставалось нетронутым, и выражение на нем было то самое, какое бывало, когда Сантьяго пел, а Кристо Бедойя вложил на место внутренности и перебинтовал тело длинной полосой полотна. Однако к вечеру раны начали сочиться вроде как сиропом и на них тут же слетелись мухи, а на подбородке проступило темное пятно и медленно — точно тень от тучи на воде — поползло к корням волос. Лицо, всегда доброе, приобрело враждебное выражение, и мать прикрыла его платком. И тогда полковник Апонте понял, что ждать далее невозможно, и приказал отцу Амадору произвести вскрытие. «Хуже, если через неделю придется его выкапывать», — сказал он. Священник обучался медицине и хирургии в Саламанке, но потом поступил в семинарию и медицинского диплома не получил, так что даже алькальду было ясно, что это вскрытие законной силы не имело. Однако он заставил священника выполнить приказ.

В помещении казенной школы священник и его помощники — студент-медик первого курса, приехавший домой на каникулы, и делавший записи аптекарь, вскрывали — резали, как мясники. В их распоряжении были лишь примитивные хирургические инструменты, так что пришлось пользоваться резаками кустарного производства. Но если не говорить о том, как искромсали тело, то акт, составленный отцом Амадором, похоже, оказался правильным, и следователь включил его в дело, сочтя полезным.

Из множества ран семь оказались смертельными. Печень была глубоко рассечена двумя ножевыми ударами спереди. В четырех местах был пропорот желудок, и в одном нож прошел его насквозь и пробил поджелудочную железу. Шесть ран, чуть менее серьезных, были нанесены в ободочную кишку и множество — в тонкую кишку. Единственный удар в спину, на уровне третьего поясничного позвонка, пробил правую почку. Всю брюшную полость заполняли сгустки крови, а в жиже кишечника обнаружился золотой медальон Кармелитской Пресвятой Девы, который Сантьяго Насар проглотил в четырехлетнем возрасте. В грудной полости было два ножевых ранения: одно справа, между вторым и третьим ребром, достигало легкого, второе — у левой подмышки. Шесть ран помельче обнаружились на руках и предплечьях, два горизонтальных пореза рассекали правую ляжку и мышцы живота. Ладонь правой руки была пропорота. В акте говорится: «Вроде как у распятого Христа». Вещество мозга весило на шестьдесят граммов больше, чем у обычного англичанина, и отец Амадор отметил в акте, что у Сантьяго Насара был высокоразвитый ум и блестящее будущее. Однако в конце он указывает, что печень Сантьяго Насара была увеличена, и объясняет это плохо залеченным гепатитом. «Другими словами, — сказал он мне, — жить ему все равно оставалось недолго». Доктор Дионисио Игуаран, который лечил Сантьяго Насара от гепатита, когда тому было двенадцать лет, об этом вскрытии вспоминает с возмущением. «Только священники могут быть такими тупыми, — сказал он мне. — Невозможно было втолковать ему, что у нас, жителей тропиков, печень вообще гораздо больше, чем у испанцев». Выводы гласили, что причиной смерти явилось обширное кровоизлияние вследствие любой из семи крупных ран.

Вернули нам совершенно другое тело. Полчерепа было изуродовано трепанацией, а лицо красавца, которое пощадила смерть, в конце концов совершенно утратило сходство с тем, чем оно было. К тому же священник с корнем выдрал изрубленные внутренности, а под конец, не зная, что с ними делать, с яростью осенил их крестным знамением и бросил в помойное ведро. У последних зевак, приникших к окошкам школы, навеки отбило любопытство к подобным зрелищам, студент-помощник упал в обморок, а полковник Ласаро Апонте, который многое видывал на своем веку, да и сам по долгу службы участвовал в стольких кровопусканиях, до конца дней стал вегетарианцем вдобавок к своим спиритическим наклонностям. Пустая скорлупа, начиненная тряпьем и негашеной известью, зашитая через край шпагатом, продернутым в рогожные иглы, едва не развалилась, когда мы клали ее в новый, обитый шелком гроб. «Я думал, так он подольше сохранится», — сказал мне отец Амадор. Случилось же наоборот: нам пришлось срочно хоронить его на рассвете — труп был в таком состоянии, что в доме невозможно было находиться.

Занималось мутное утро вторника. После столь тяжелого дня я не нашел в себе мужества спать в одиночку и толкнулся в двери Марии Алехандрины Сервантес — вдруг не заперто. На деревьях горели фонарики из тыквы, а во дворе, где всегда танцевали, были разложены костры и над ними дымились котлы, в которых мулатки красили в траур свои праздничные платья. Я нашел Марию Алехандрину бодрствующей — как всегда на рассвете — и совершенно обнаженной, — как всегда, когда в доме не было посторонних. Она сидела по-турецки на своем царском ложе, перед огромным блюдом с едою: телячья грудинка, отварная курица, окорок и целая груда овощей и бананов — хватило бы на пятерых. Есть без меры — таков был единственный известный ей способ плакать, и я никогда еще не видел, чтобы она делала это в такой скорби. Я лег рядом с нею, не раздеваясь — мы почти не разговаривали — и тоже плакал на свой лад, как умел. Я думал, как жестоко обошлась с Сантьяго Насаром судьба: за двадцать лет везения он заплатил не просто смертью — его тело искромсали, расчленили, изничтожили. Я заснул и мне приснилось, что в комнату входит женщина с девочкой на руках, а та все грызет и грызет кукурузные зерна, не переводя духа, и они, непрожеванные, падают ей на платьице. Женщина сказала мне: «Жует — не думает, что делает, только добро переводит». Я вдруг почувствовал, как жадные пальцы расстегивают мне пуговицы на рубашке, и уловил опасный запах прижавшегося к моей спине хищного зверя любви, а потом — погрузился в блаженство зыбучих песков женской нежности. Но женщина вдруг замерла, кашлянула откуда-то издалека и выскользнула из моей жизни.

— Не могу, — сказала она, — пахнешь им.

И не один я. Все в тот день пахло Сантьяго Насаром. Братья Викарио чувствовали этот запах в камере, куда их запер алькальд в ожидании, пока его осенит, как с ними поступить. «Сколько я ни драил себя мочалкой и мылом, не мог отмыть этого запаха», — сказал мне Педро Викарио. Они не спали уже три ночи и не могли забыться сном, потому что стоило им задремать, как они снова совершали преступление. Уже почти стариком, пытаясь объяснить мне свое состояние в тот бесконечный день, Пабло Викарио сказал, не подыскивая особенно слов: «Все равно как проснуться и еще раз проснуться». Эти слова навели меня на мысль, что самым невыносимым для них в тюрьме было ясное понимание того, что они сделали.

Камера была длиною в три метра, с забранным железными прутьями окном у самого потолка, с парашей, с кувшином и тазом для умывания, двумя солдатскими койками и циновками вместо матраса. Полковник Апонте, под чьим руководством создавалась эта тюрьма, говорил, что ни один отель на свете не строился с большей заботой о человеке, чем она. Мой брат Луис Энрике был с ним согласен, потому что однажды просидел там ночь из-за ссоры, которая вышла между музыкантами, и алькальд из человеколюбия позволил, чтобы одна из мулаток его сопровождала. Быть может, то же самое думали братья Викарио в восемь часов утра, когда почувствовали себя спасенными от арабов. В этот момент их поддерживала мысль, что они исполнили свой закон, беспокоил их только запах. Они попросили побольше воды, пемзы и мочалку и смыли кровь с рук и лица, а потом постирали рубашки, но покоя не нашли. Педро Викарио попросил еще слабительного, мочегонного и стерильный бинт для перевязки — за утро ему удалось помочиться два раза. Однако в тот день чем дальше, тем труднее становилась для него жизнь, так что запах отошел на второй план. В два часа дня, когда в вымороченном пекле, казалось, вот-вот расплавишься, Педро Викарио почувствовал такую усталость, что не мог больше лежать на койке, но и стоять от усталости тоже не мог. Боль из паха переместилась к шее, моча перестала отходить, и его одолевала мысль, что он никогда в жизни не сумеет больше заснуть. «Я провел без сна одиннадцать месяцев», — сказал он мне, и я, достаточно хорошо зная его, верю: так оно и было. Есть он тоже долго не мог. Но Пабло Викарио поел — понемножку от всего, что им принесли, а четверть часа спустя у него открылся чудовищный понос. В шесть вечера, в то самое время, когда производилось вскрытие Сантьяго Насара, алькальда срочно вызвали, потому что Педро Викарио был убежден, что его брата отравили. «Я исходил водой, — сказал мне Пабло Викарио, — и мы не могли избавиться от мысли, что это — штучки арабов». К тому времени уже дважды выносили до краев переполненную парашу, и шесть раз тюремный надзиратель водил Пабло Викарио в нужник при алькальдии. Там его и застал полковник Апонте — в общественной уборной без дверей, под дулом винтовки надзирателя, его так несло, что мысль об отравлении вовсе не казалась нелепой. Однако ее отбросили, как только выяснилось, что он лишь пил воду и съел то, что прислала им Пура Викарио. Тем не менее на алькальда это произвело такое впечатление, что он под специальной охраной отправил заключенных к себе домой до прибытия следователя, который переправил их в тюрьму в Риоачу.

Страх близнецов в полной мере соответствовал настроению улицы. Не исключалось, что арабы будут мстить, однако никто — кроме братьев Викарио — не думал о яде. Скорее всего, полагали, арабы дождутся ночи, плеснут бензину в тюремное окошко и сожгут пленников вместе с тюрьмой. Но такое предположение было слишком примитивным.

Целая колония миролюбивых иммигрантов-арабов поселилась в начале века в разных карибских городках и селениях, иногда самых отдаленных и захудалых, и осела там, занимаясь торговлей разноцветным тряпьем и всякой ярмарочной чепухой. Они держались друг за дружку, отличались трудолюбием и были католиками. Браки заключали между своими, ввозили свое зерно, у себя во дворах выкармливали ягнят, выращивали траву-реган и баклажаны, и единственной их бурной страстью были карточные игры. Старики сохранили арабский язык, на котором говорили у себя дома, в деревне, и передали его в неприкосновенности второму поколению, но с третьим — за исключением Сантьяго Насара — все было иначе: старики обращались к внукам на арабском, а те отвечали им по-испански. Словом, едва ли бы арабы изменили вдруг своему мирному нраву и стали мстить за смерть, виновными в которой могли быть все мы. А в то, что мстить станет семья Пласиды Линеро, не верил никто, — в этом роду, пока их состояние не иссякло, люди посвящали себя войне, любили власть, а те гуляки и задиры, что случались в роду, были защищены от всех превратностей именем отцов.

Обеспокоенный слухами полковник Апонте обошел одну за другой все арабские семьи и на этот раз сделал правильный вывод. Он нашел их в печали и растерянности, на алтарях приметил знаки траура, некоторые причитали, сидя на полу, но никто не вынашивал мстительных намерений. Утренние события накалили страсти, однако даже самые горячие головы признавали, что ни в коем случае до расправы дело бы не дошло. Более того, именно Сусеме Абдала, столетняя матриарх, посоветовала целебный настой из страстоцвета и отвар из горькой полыни, которые уняли понос у Пабло Викарио, а его страждущему брату-близнецу наоборот — помогли опростаться. Педро Викарио после того впал в бессонницу, а его выздоровевший брат в первый раз забылся сном без всяких угрызений. В таком виде и нашла их Пречистая Пура Викарио в три часа утра во вторник, когда алькальд привел ее попрощаться с ними.

По инициативе полковника Апонте вся семья, даже старшие дочери с мужьями, уезжала из городка. Уехали так, что никто не заметил, — народ устал и разбрелся по домам — единственные, кто устоял на ногах после того непоправимого дня и не спал, были мы, хоронившие Сантьяго Насара. Семья покидала город, как распорядился алькальд, на то время, пока улягутся страсти, однако назад больше не вернулась. Пура Викарио прикрыла тряпицей лицо возвращенной дочери, чтобы никто не увидел следы от побоев, и одела ее в огненно-красное платье, чтобы никому не подумалось, будто она в трауре по тайному возлюбленному. Прежде чем уехать, мать попросила отца Амадора исповедать в тюрьме сыновей, но Педро Викарио от исповеди отказался и убедил брата, что им каяться не в чем. Близнецы остались одни, и когда пришел день их отправки в Риоачу, они были совершенно спокойны и уверены в собственной правоте, и не захотели, чтобы их выводили ночью, как их семью, — но средь бела дня и с открытыми лицами. Понсио Викарио, отец, вскоре умер. «Горевал-маялся и не вынес», — сказала мне Анхела Викарио. Когда близнецов выпустили, они остались в Риоаче, откуда всего день пути до Манауре, где жила вся семья. Туда и приехала Пруденсия Котес, чтобы выйти замуж за Пабло Викарио, который обучился ювелирному делу в мастерской отца и стал изысканным ювелиром. Педро Викарио, которому не дались ни любовь, ни ремесло, по прошествии трех лет снова поступил на службу в армию, дослужился до сержанта, но в одно прекрасное утро его отряд, распевая похабные песни, вторгся на территорию, охваченную герильей, и с тех пор о них больше не слышали.

В глазах большинства жертвой был только один человек: Байардо Сан Роман. Считалось, что остальные герои этой трагедии с достоинством и даже определенным величием сыграли завидную роль, назначенную им судьбой. Сантьяго Насар искупил оскорбление, братья Викарио доказали, что они мужчины, честь сестры была защищена. Единственным, кто потерял все, был Байардо Сан Роман, «бедняга Байардо», таким он всем и запомнился на годы. Однако тогда о нем забыли — и не вспомнили до следующей субботы, когда луна пошла на ущерб, и вдовец Ксиус рассказал алькальду, что видел, как над его прежним домом била крыльями светящаяся птица, и что, верно, это душа его жены блуждала — требовала своего. Алькальд ударил себя по лбу, но это не имело никакого отношение к тому, что видел вдовец.

— Черт подери! — воскликнул он. — Как же я забыл про этого беднягу!

Он поднялся с патрулем на холм; автомобиль с откинутым верхом стоял перед виллой, в спальне одиноко горел свет, но на стук никто не ответил. Тогда взломали боковую дверь и обежали одну за другой все комнаты, освещенные ущербной луной. «Все в доме было как будто под водой», — рассказал мне алькальд. Байардо Сан Роман в бессознательном состоянии лежал на кровати, в брюках и шелковой рубашке, в каких видела его во вторник на рассвете Пура Викарио, но только без башмаков. На полу у кровати полно было пустых бутылок и еще больше — не раскупоренных, но никаких следов еды. «Он находился в последней стадии алкогольного отравления», — сказал мне доктор Дионисио Игуаран, которого срочно к нему вызвали. Но через несколько часов он пришел в себя и, как только в голове у него прояснилось, тотчас же выставил всех из дому наилучшим образом, на какой только был способен.

— Чтоб никто не приставал, — сказал он. — И мой папаша со всем своим вшивым ветеранством — тоже.

Алькальд тревожной телеграммой сообщил Петронио Сан Роману обо всем случившемся, вплоть до последней фразы — слово в слово. Генерал Сан Роман, должно быть, понял слова сына буквально, потому что не приехал за ним сам, а прислал жену с дочерьми и еще двумя женщинами постарше, по-видимому, своими сестрами. Они прибыли на грузовом пароходе, с головы до ног в трауре по случаю беды, приключившейся с Байардо Сан Романом, и с распущенными в знак горя волосами. Прежде чем ступить на берег, они разулись и до холма прошли босыми по улицам, по раскаленной полуденной пыли, при этом они с корнями рвали на себе волосы и испускали такие громкие крики, что можно было подумать, то — крики ликования. С балкона Магдалены Оливер я смотрел, как они проходили и, помнится, подумал, что такое отчаяние можно выказывать только затем, чтобы скрыть другой, больший позор.

Полковник Ласаро Апонте проводил их до дома на холме, а позднее туда поднялся и доктор Дионисио Игуаран на своем муле «скорая помощь». Когда солнце сжалилось, два муниципальных служащих вынесли в подвешенном к шесту гамаке Байардо Сан Романа, до подбородка укрытого одеялом, и плакальщицы шествовали за ними. Магдалена Оливер решила, что он умер.

— Матерь Божия, твою мать! — воскликнула она. — Какая потеря!

Байардо Сан Роман снова был сражен алкоголем, и с трудом верилось, что он жив; правая рука у него волочилась по земле, мать заправляла ее в гамак, но рука каждый раз вываливалась оттуда и прочертила по земле след от вершины холма до самого парохода. Это было последнее, что сохранилось у нас от него: воспоминание о жертве.

На вилле все оставили как было. Мы с братьями, приезжая на каникулы, случалось, пользовались ею, когда загуляем, и замечали, что с каждым разом в покинутых покоях оказывалось все меньше ценных вещей. Как-то и мы взяли чемоданчик Анхелы Викарио — тот самый, который она попросила у матери в первую брачную ночь, но его содержимое не привлекло нашего внимания. Обычные женские принадлежности для гигиены и наведения красоты, истинное назначение которых я понял только много лет спустя, когда Анхела Викарио рассказала мне, каким усвоенным от повитух хитростям научили ее, чтобы обмануть мужа. Это был единственный след, который она оставила в доме, в течение пяти часов служившем ей семейным очагом.

Когда много лет спустя я вернулся сюда разыскать последних свидетелей этой истории, в некогда счастливом очаге Иоланды Ксиус даже пепел остыл. Вещи пропадали постепенно, несмотря на бдительный присмотр полковника Ласара Апонте, исчез даже шестистворчатый зеркальный шкаф. который мастерам из Момпоса пришлось собирать внутри дома, потому что он не проходил в двери. Поначалу вдовец Ксиус был счастлив, решив, что причиной тому — потусторонние возможности его супруги, которая берет свое. Полковник Ласаро Апонте посмеивался над ним. Но однажды вечером ему пришло в голову провести спиритический сеанс для прояснения этой тайны, и душа Иоланды Ксиус подтвердила, что и вправду она забирала эти побрякушки былого счастья для своего загробного дома. Вилла начала просто-напросто разрушаться. Свадебный автомобиль у дверей терял деталь за деталью, и в конце концов остался один прогнивший от непогоды каркас. Много лет о его хозяине не было ни слуху ни духу. В материалах дела имеются его показания, однако столь краткие и условные, что кажется, будто их дописали на скорую руку для соблюдения необходимых формальностей. В тот единственный раз, когда попытался поговорить с ним — через 23 года после происшедшего, — он держался со мной вызывающе и отказался сообщить даже самую малость, что хоть немного прояснило бы его участие в драме. Надо сказать, даже его родители знали о нем не больше, чем мы, и не представляли, зачем еще прибыл он в наш затерянный городишко, как не за тем, чтобы жениться на женщине, которой до того никогда не видел.