Он держался только надеждой на письмо. Изможденный, с ноющими от бессонницы костями, он разрывался между домашними делами и петухом. Во второй половине ноября петух просидел два дня без маиса, полковник уже думал, что тот умрет. И тут он вспомнил о горсти фасоли, которую еще в июле повесил над печкой. Он облущил стручки и положил петуху в миску сухие фасолины.

– Поди сюда, – позвала жена.

– Сейчас, – сказал полковник, наблюдая за петухом. – Для хорошего аппетита нет плохой еды.

Когда он подошел к жене, она пыталась приподняться на кровати. От ее тела исходил запах лекарственных трав. Отчеканивая каждое слово, она сказала:

– Ты немедленно избавишься от петуха.

Полковник знал, что рано или поздно она так скажет. Он ждал этого момента с того самого вечера, когда убили сына и он решил сохранить петуха. У него было время подумать, что ответить жене.

– Теперь уже не стоит, – сказал он. – Через три месяца начнутся бои, и тогда мы сможем продать его гораздо дороже.

– Дело не в деньгах, – сказала женщина. – Когда придут ребята, скажи им, пусть возьмут петуха и делают с ним что хотят.

– Я держу его из-за Августина. – Полковник давно приготовил этот довод. – Представь себе, какое у него было бы лицо, когда он рассказывал бы нам о победе петуха.

Женщина вспомнила сына.

– Эти проклятые петухи и погубили его! – крикнула она. – Если бы третьего января он остался дома, может быть, несчастья бы и не случилось. – И продолжала, указывая на дверь тощим пальцем: – Как сейчас вижу его вон там с петухом под мышкой. Ведь предупреждала же я, чтоб он не искушал судьбу и не показывался на гальере. А он еще засмеялся и говорит: «Перестань! Сегодня вечером мы будем купаться в золоте».

Она в изнеможении откинулась на кровать. Полковник осторожно подложил подушку ей под голову. И его глаза встретились с ее глазами, такими похожими на его собственные.

– Постарайся не двигаться, – сказал он, слыша, как что-то свистит у нее в груди.

Женщина впала в забытье. Когда она снова пришла в себя, ее дыхание казалось более спокойным.

– Все это из-за того, что мы недоедаем, – сказала она. – Грех отрывать хлеб от себя и бросать его петуху.

Полковник вытер ей лоб уголком простыни.

– Уж три-то месяца мы продержимся.

– А что мы будем есть эти три месяца?

– Не знаю, – сказал полковник. – Но если бы нам суждено было умереть с голоду, мы бы уже давно умерли.

Петух, живой и здоровый, стоял перед пустой миской. Увидев полковника он тряхнул головой и произнес гортанный монолог почти человеческим голосом. Полковник сочувственно улыбнулся ему.

– Жизнь – тяжелая штука, приятель.

Потом полковник вышел из дому. Он бродил по городу, погруженному в сиесту, не думая ни о чем, не пытаясь даже убедить себя, что есть хоть какой-нибудь выход из положения. Шагал по пустынным улицам, пока не почувствовал смертельную усталость. Тогда он вернулся домой. Жена услышала, что он пришел, и позвала его.

– Чего тебе?

Она ответила, не глядя на него:

– Мы можем продать часы.

Полковник уже думал об этом.

– Уверена, что Альваро без разговоров даст тебе за них сорок песо, – сказала женщина. – Вспомни, как он сразу купил швейную машинку.

Она имела в виду портного – хозяина Агустина.

– Завтра поговорю с ним, – согласился полковник.

– Зачем откладывать на завтра? – возразила жена. – Ты отнесешь ему часы сейчас. Положишь на стол и скажешь: «Альваро, вот я принес часы, чтобы ты купил их у меня». Он тут же поймет.

Полковник почувствовал себя несчастным.

– Это все равно, что тащить по улице Гроб Господен, – запротестовал он. – Если меня увидят с таким свертком, обо мне начнут распевать песни.

Но и на этот раз жена его убедила. Она сама сняла часы со стены, обернула их в газеты и подала ему.

– Не возвращайся без сорока песо.

Полковник со свертком под мышкой направился в портняжную мастерскую. У дверей сидели приятели Агустина.

Один из них пригласил его сесть. Полковник смешался.

– Спасибо, – сказал он. – Я на минуту.

Из мастерской вышел Альваро и на проволоке, натянутой в коридоре, стал развешивать кусок мокрого полотна. Альваро был крепкий угловатый молодой человек; его глаза всегда возбужденно блестели. Он тоже пригласил полковника сесть. Полковник приободрился. Пододвинул табурет к двери, сел и стал ждать, когда останется наедине с Альваро, чтобы предложить ему часы. Но вскоре заметил, что у всех вокруг какие-то напряженные лица.

– Я не помешал? – спросил он.

Парни запротестовали. Кто-то наклонился к нему и сказал чуть слышно:

– Есть листовка, написанная Агустином.

– О чем?

– Все о том же.

Ему дали листовку. Он положил ее в карман и замер в молчании. Только барабанил пальцами по свертку, пока не заметил, что на него стали поглядывать. Тогда он совсем оцепенел.

– Что это у вас в свертке, полковник?

Полковник старался избежать взгляда любопытных зеленых глаз Германа.

– Ничего, – солгал он. – Несу вот часы немцу, чтобы он их починил.

– Да будет вам, полковник, – сказал Герман, стараясь завладеть свертком. – Пока вы здесь сидите, я их посмотрю.

Полковник не выпускал часы из рук. Он не произносил ни слова. Но у него даже веки покраснели. Все вокруг настаивали:

– Дайте ему посмотреть, полковник. Он разбирается в механике.

– Но я не хочу доставлять ему хлопоты.

– Какие там хлопоты, – сказал Герман и взял наконец часы. – Немец сдерет десять песо и ничего не сделает.

С часами он вошел в мастерскую. Альваро шил на машине. Чуть дальше, у стены, сидела девушка и пришивала пуговицы. Над ней висела гитара, а еще выше – надпись: «Говорить о политике запрещается».

Полковник, оставшись без часов, не знал, куда себя девать. Поставил ноги на перекладину табурета.

– Дело-то дерьмо, полковник.

Он вздрогнул.

– Только без ругательств.

Альфонсо поправил на носу очки, чтобы лучше рассмотреть ботинки полковника.

– Я про ботинки, – сказал он. – Гляжу, вы уже надели лакированные.

– Но это можно сказать и без ругательств, – ответил полковник и показал подметки своих лакированных ботинок. – Этим чудовищам сорок лет, но за всю свою жизнь они ни разу не слышали бранных слов.

– Готово! – крикнул Герман из мастерской, и в то же мгновение раздался бой часов. Кто-то в соседнем доме забарабанил в стену, и женский голос прокричал:

– Не трогайте гитару – еще год не прошел, как умер Агустин.

Все засмеялись.

– Это часы.

Герман вышел со свертком.

– Часы в полном порядке. Если хотите, я провожу вас до дому: их надо правильно повесить.

Полковник отказался.

– Сколько я должен?

– Не беспокойтесь, полковник, – ответил Герман, занимая свое место среди остальных. – В январе заплатит петух.

Полковник решил не упускать удобного случая.

– Я хочу предложить тебе кое-что, – сказал он.

– Что же?

– Я дарю тебе петуха. – Полковник внимательно осмотрел лица присутствующих. – Я дарю петуха вам всем.

Герман уставился на него в изумлении.

– Я уже стар, – продолжал полковник. Он хотел, чтобы его голос звучал сурово и веско. – И для меня это слишком большая ответственность. Вот уже несколько дней мне кажется, что петух умирает.

– Не волнуйтесь, полковник, – сказал Альфонсе – Просто в это время у петухов растут перья, поэтому и у вашего сейчас воспалена кожа.

– Через месяц он будет в порядке, – подтвердил Герман.

– Все равно я не хочу оставлять его у себя.

Герман впился взглядом в полковника.

– Поймите, полковник, важно, чтобы именно вы принесли на гальеру[1] этого петуха.

Полковник задумался.

– Я понимаю. Из-за этого я и держал его до сих пор. – Он стиснул зубы и, собравшись с силами, продолжал: – Плохо то, что до боев остается еще три месяца.

Герман понял.

– Если дело только в этом, – заявил он, – то нет ничего проще.

И высказал предложение, с которым все согласились. Вечером, когда полковник вернулся домой со свертком под мышкой, жена не смогла скрыть разочарования.

– Не продал? – спросила она.

– Не продал, – ответил полковник. – Но теперь это не имеет значения. Ребята взялись кормить петуха.

– Подождите, кум, я дам вам зонтик.

Дон Сабас отворил шкаф, встроенный в стену конторы. Внутри царил беспорядок: сваленные в кучу сапоги для верховой езды, стремена, поводья, алюминиевый ящик, набитый шпорами. В верхнем отделении висело полдюжины черных дождевых зонтов и пестрый женский зонтик от солнца. «Останки минувшей катастрофы», – подумал полковник.

– Спасибо, кум, – сказал он, опершись на подоконник. – Я лучше подожду, пока прояснится.

Дон Сабас не стал закрывать шкаф. Он устроился за письменным столом так, чтобы его достигала прохлада от электрического вентилятора, вынул из ящика обернутый ватой шприц для подкожных вливаний. Полковник смотрел на миндальные деревья, которые сквозь дождь казались свинцовыми. На улицах не было ни души.

– Из вашего окна дождь видится совсем другим. Будто он идет не здесь, а в каком-то другом городе, – сказал он.

– Дождь есть дождь, откуда на него ни смотри, – отозвался дон Сабас. Он поставил кипятить шприц на письменном столе, покрытом стеклом. – Не город, а дерьмо.

Полковник, пожав плечами, прошелся по конторе: пол, выложенный зеленой плиткой, обитая яркими тканями мебель. В глубине в беспорядке громоздились мешки с солью, бурдюки с медом, седла. Дон Сабас глядел на полковника отсутствующим взглядом.

– На вашем месте я бы не думал так, – сказал полковник. Он сел, скрестил ноги и спокойно повел глазами в направлении письменного стола, за которым сгорбился маленький человечек. Расплывшийся, дряблый, с лягушачьей тоской во взоре.

– Вам надо показаться врачу, кум, – сказал дон Сабас. – У вас слишком мрачное настроение после похорон. – Полковник поднял голову.

– Я чувствую себя совершенно нормально.

Дон Сабас ждал, пока закипит вода.

– Если бы я мог сказать о себе то же самое, – пожаловался он. – Вы счастливчик, можете есть даже медные шпоры. – Он внимательно рассматривал свои руки, покрытые волосами и усеянные бурыми бородавками. На безымянном пальце, кроме обручального кольца, он носил перстень с черным камнем.