— Я сразу так и подумал, что к вам не могли провести линию электропередачи в такую даль.

— Конечно же. Слишком далеко. Вы будете спать в башенном помещении, где когда-то жил пастор. Это не очень большое помещение, но для двоих места там достаточно.

Открылась и закрылась дверь, и Майкл оглянулся на Хьюмс-Тельбота и шофера. Майкл несколько секунд смотрел, не мигая, как шофер снимал шляпу и куртку.

— Вы можете спать здесь, — сказал он, указывая рукой на раскладушку. — Кухня за той дверью, если хотите кофе и чего-нибудь поесть, — сказал он всем троим. — Я бодрствую во время, которое вам может показаться необычным. Если среди ночи услышите, что я на ногах… не выходите из вашей комнаты, — сказал он, глянув так, что у Шеклтона по затылку пробежали мурашки.

— Я иду отдыхать, — Майкл направился к лестнице. Он остановился и выбрал книгу. — Да… ванная и душ за домом. Надеюсь, вы не будете в претензии, что вода только холодная. Спокойной ночи, джентльмены.

Он поднялся по ступенькам, и скоро они услышали, как мягко затворилась дверь.

— Проклятый колдун, — пробормотал Шеклтон и поплелся в кухню, чтобы чем-нибудь перекусить.

Глава 4

Майкл сел на постели и зажег керосиновую лампу. Он не спал, а ждал. Он взял с маленькой тумбочки наручные часы, хотя его чувство времени уже сказало ему, что было три часа. Часы показали три часа семь минут.

Он потянул носом воздух, и глаза его сузились. Запах табачного дыма. «Беркли и Латакия», дорогой сорт. Он знал этот аромат и откликнулся на него.

Он был еще в одежде, в брюках цвета хаки и черном свитере. Он влез в мокасины, взял лампу и, следуя за ее желтым светом, спустился по винтовой лестнице.

В очаге прибавилась пара дополнительных поленьев, и мягкий огонь потрескивал в нем. Майкл увидел поднимающийся вверх табачный дым из трубки, которую держал человек, сидевший в кожаном кресле, повернутом к огню. Раскладушка пустовала.

— Поговорим, Майкл, — сказал человек, называвшийся Мэллори.

— Да, сэр, — он пододвинул стул и сел, поставив лампу на столик между ними.

Мэллори — не настоящее его имя, а одно из многих — рассмеялся, кончик трубки был зажат у него в зубах. Пламя камина отражалось в его глазах, и сейчас он ничем не напоминал того пожилого и слабого джентльмена, который недавно вошел в этот дом.

— Не выходите из вашей комнаты, — сказал он и опять засмеялся. Его настоящий голос, неизмененный, обладал явной жесткостью. — Это было здорово, Майкл. Ты запудрил мозги этому бедному янки.

— А они у него есть?

— О, он весьма способный офицер. Не обманывайся его простотой и болтовней: майор Шеклтон свое дело знает, — проницательный взгляд Мэллори скользнул по собеседнику. — И ты тоже.

Майкл не ответил. Мэллори с минуту в молчании курил трубку, потом сказал:

— В том, что случилось в Египте с Маргерит Филипп, твоей вины нет, Майкл. Она знала, чем рискует, и делала свою работу храбро и хорошо. Ты убил ее убийцу и разоблачил Гарри Сэндлера, агента нацистов. Ты тоже сделал свою работу храбро и хорошо.

— Не совсем хорошо, — эта старая история все еще вызывала болезненное чувство скорби, грызшее его изнутри. — Если бы я той ночью был настороже, я мог бы спасти жизнь Маргерит.

— Пришел ее черед, — безжизненно произнес Мэллори, профессионал в области жизни и смерти, — а твое время скорби по Маргерит должно же когда-то закончиться.

— Когда найду Сэндлера, — лицо Майкла напряглось, на щеках появилась краска. — Я понял, что он немецкий агент, как только Маргерит показала мне волка, про которого он сказал, что прислал ей из Канады. Мне было совершенно ясно, что это был балканский волк, а не канадский. И единственным способом для Сэндлера иметь возможность убить балканского волка было поехать на охоту с его друзьями-нацистами.

Гарри Сэндлер, американский охотник на крупную дичь, о котором писал журнал «Лайф», после убийства Маргерит исчез, не оставив следов.

— Я должен был заставить Маргерит покинуть дом той ночью. Незамедлительно. Вместо этого я… — он сдавил подлокотник пальцами. — Она доверилась мне, — придушенным голосом проговорил он.

— Майкл, — сказал Мэллори, — я хочу, чтобы ты поехал в Париж.

— Это настолько важно, что и тебя в это впутали?

— Да. Настолько важно, — он пыхнул дымом и вынул трубку изо рта. — У нас будет только один шанс, один-единственный, чтобы вторжение оказалось удачным. Крайний срок, по теперешним данным, первая неделя июня. Он может измениться, в зависимости от погоды и течения. Но мы должны достоверно знать все потенциальные опасности, с которыми придется столкнуться, и могу сказать тебе, что разгадка этих сложных головоломок оставляет массу возможностей для самых сволочных ошибок, какие только можно себе представить, — он фыркнул и слегка улыбнулся. — Мы должны сделать свою часть работы, чтобы дом был чистым, когда они будут въезжать. Если гестапо так тщательно следит за Адамом, можно быть уверенным, что у него есть данные, которые им нельзя упустить наружу. Мы должны узнать, что они собой представляют. С твоими… э… особыми способностями есть возможность войти и выйти под носом у гестапо.

Майкл смотрел в огонь. Человек, сидевший в кресле рядом, был одним из тех трех человек во всем мире, которые знали, что он ликантроп.

— Есть и другая сторона, которую тебе нужно учесть, — сказал Мэллори. — Четыре дня назад мы получили шифровку от нашего агента в Берлине, Эхо. Она видела Гарри Сэндлера.

Майкл глянул в лицо собеседника.

— Сэндлер был в компании нацистского полковника по имени Эрих Блок, офицера СС, который был начальником концлагеря Фалькенхаузен под Берлином. Итак, Сэндлер вращается в каких-то высших сферах.

— Сэндлер еще в Берлине?

— У нас нет ни одного слова от Эхо, говорящего об обратном. По нашему заданию она следит за ним.

Майкл тихо заворчал. Он не имел представления, кто такая Эхо, но вспомнил краснощекое лицо Сэндлера с фотографии журнала «Лайф», тот улыбался, поставив одну ногу на убитого льва на зеленой равнине Кении.

— Конечно, мы можем достать для тебя досье на Сэндлера и Блока, — отважился продолжить Мэллори. — Мы не знаем, какая между ними связь. Эхо свяжется с тобой в Берлине. Что ты станешь делать там — это на твое усмотрение.

Мое усмотрение, — подумал Майкл. Очень вежливо сказано, что, если он решит убить Сэндлера, то это его личное дело.

— Однако первое твое задание — узнать, что известно Адаму. — Мэллори выпустил изо рта струйку дыма. — Это приказ. Ты можешь передать эти сведения через своего французского связника.

— А как насчет Адама? Разве вы не хотите вызволить его из Парижа?

— Если это возможно.

Майкл задумался. Человек, называвшийся сейчас Мэллори, имел репутацию очень опасного, как потому, что он много не договаривал, так и потому, что многое говорил.

— Мы хотим подтянуть все ослабшие концы, — после минутного молчания сказал Мэллори. — Меня беспокоит то же, что и тебя, Майкл: почему здесь замешался художник? Фон Франкевиц — это никто, он рисует на заказ портреты на тротуарах Берлина. Как он оказался завязанным с государственными тайнами? — глаза Мэллори остановились на Майкле. — Ты возьмешься за эту работу?

Нет, по-русски подумал он. Но в нем начинала закипать кровь, как пар в нагретом котле. За два года не прошло и дня, чтобы он не думал о том, как его подруга, графиня Маргерит, погибла, пока он нежился в объятиях удовлетворенной страсти. Найти Гарри Сэндлера — значило расквитаться по старому долгу. Из этого могло бы ничего и не выйти, но было бы удовлетворение от охоты на охотника. А положение с Адамом и предстоящим вторжением было жизненно важным само по себе. Как могли сведения Адама повредить дню начала операции и жизням тысяч солдат, которые хлынут на побережье в роковое июньское утро?

— Хорошо, — сказал Майкл с усилием в голосе.

— Я знал, что в одиннадцать часов могу на тебя положиться, — сказал, едва заметно улыбнувшись, Мэллори. — Час волка, так ведь?

— У меня есть одна просьба. У меня слабая парашютная подготовка. Мне бы хотелось подобраться на подводной лодке.

Мэллори задумался, но тут же покачал головой.

— Извини, слишком рискованно при немецких патрулирующих катерах и минах в проливе. Маленький транспортный самолет — самый безопасный вариант. Мы подкинем тебя в местечко, где ты сможешь отточить свое умение, сделать несколько тренировочных прыжков. Конфетку, как говорят янки.

Ладони Майкла вспотели, и он сжал кулаки. Он не выдерживал рев и вонь аэропланов и в воздухе ощущал себя маленьким и беспомощным. Но выбора не было; ему предстояло перенести это и действовать, не теряя времени, хотя парашютные тренировки были бы истинным мучением.

— Хорошо.

— Великолепно, — тон Мэллори показывал, что он заранее знал, что Майкл Галатин возьмется выполнять задание. — Ты в хорошей форме, Майкл, да? Достаточно спишь? Ешь в меру? Надеюсь, не слишком много мяса?

— Не слишком.

Лес изобиловал оленями и дикими кабанами, а также зайцами.

— Иногда я беспокоюсь за тебя. Тебе нужна жена.

Майкл смехом ответил на дружеские намерения Мэллори.

— Спасибо, — поблагодарил его Майкл. — Но, вероятно, все-таки не нужна.

Они проговорили еще долго, конечно, о войне, потому что на ней пересеклись их пути, по мере того как пламя тихонько сжирало дубовые поленья и перед рассветом ветер становился все пронзительнее, а затем ликантроп на службе короля встал и поднялся по лестнице в свою спальню. Мэллори заснул в кресле перед очагом, лицо его опять стало лицом пожилого шофера.

Глава 5

День занялся серый и ветреный, как и вчерашние сумерки. В шесть часов оркестровая музыка разбудила майора Шеклтона и капитана Хьюмс-Тельбота, позвоночники которых ныли, когда они сползали с узкой, совершенно неудобной кровати давно покойного пастора. Они спали в одежде, спасаясь от холода, проникавшего отовсюду из окон с цветными стеклами, и потому спустились вниз по-военному помятыми.

По окнам стучал мокрый снег, и Шеклтон подумал, что от такой погоды впору завыть.

— Доброе утро, — сказал Майкл Галатин, сидевший в черном кожаном кресле перед недавно разожженным огнем, с чашкой горячего чая в руках. Он был в темно-синем шерстяном халате и босой. — В кухне кофе и чай. И яичница с местной колбасой, если хотите позавтракать.

— Если эта колбаса такая же острая, как местный виски, — то я — пас, — с гримасой неудовольствия сказал Шеклтон.

— Нет, очень приятная на вкус. Управляйтесь сами.

— А где Мэллори? — спросил, оглядывая помещение, Хьюмс-Тельбот.

— Он позавтракал и пошел заменить масло в автомобиле. Я позволил ему воспользоваться гаражом.

— Что это за какофония? — Шеклтону показалось, что музыка была похожа на шум армии демонов, гомонящих в аду. Он подошел к «Виктроле» и увидел вращавшуюся на ее диске пластинку.

— Стравинский, да? — спросил Хьюмс-Тельбот.

— Да. «Весна священная». Это мое любимое произведение. Это место, майор Шеклтон, где старики селения стоят в кругу и смотрят, как юная девушка танцует в смертельном экстазе языческого ритуального жертвоприношения, — Майкл на несколько секунд закрыл глаза, представляя себе темно-красные и ярко-оранжевые цвета прыгающих сумасшедших нот. Он открыл глаза и посмотрел на майора. — Жертвенность в те времена, кажется, была самой значительной темой.

— Не знаю, — от взгляда Галатина Шеклтону было не по себе, он был прямым и проникающим в душу, в нем была сила, от которой у майора создавалось ощущение безволия, как будто он превращался в тряпку. — Я поклонник Бенни Гудмана.

— О, да, я его знаю, — Майкл еще некоторое время слушал гремящую, резкую музыку, в которой отзывалась картина мира в состоянии войны, борьбы со своим собственным варварством, и варварство явно побеждало. Потом он встал, поднял без скрежета звукосниматель с диска 78 оборотов в минуту и оставил «Виктролу» останавливаться.

— Я принимаю поручение, джентльмены, — сказал он. — Я найду то, что вы хотите.

— Найдете? Я имею в виду… — Хьюмс-Тельбот путался в словах. — Мне показалось, вы приняли наше предложение.

— Да, принял. И несколько изменил его.

— Ах, понимаю, — но в действительности он не понимал, однако не собирался больше выспрашивать мотивы. — Ну, приятно слышать, сэр. Очень хорошо. Мы, конечно, дадим вам неделю для тренировки. Дадим вам сделать несколько тренировочных прыжков с парашютом и поработаем немного с языком, хотя сомневаюсь, что вы в этом нуждаетесь. А также, как только вернемся в Лондон предоставим вам всю необходимую информацию.

— Да, сделайте так, пожалуйста, — от мысли о полете через пролив во Францию кожа на затылке стянулась, но это предстояло проделать в свое время. Он сделал глубокий вдох, теперь довольный, что его решение стало окончательным. — Надеюсь, вы меня извините, я собирался на утреннюю пробежку.

— Я знал, что вы бегун, — сказал Шеклтон. — Я тоже. На какое расстояние вы бегаете?

— Пять миль, около того.

— Раньше я бегал по семь миль. С полной полевой выкладкой. Послушайте, если у вас есть запасной теплый костюм и свитер, я побегу с вами. Мне бы не помешало опять разогнать кровь, — особенно после попыток выспаться на этой доске, подумал он.

— Я не пользуюсь теплым костюмом, — сказал ему Майкл и сбросил халат. Он остался без одежды. Он положил халат на спинку кресла. — Уже почти весна. И благодарю вас, майор, но я всегда бегаю один.

Он прошел мимо Шеклтона и Хьюмс-Тельбота, которые от удивления не могли ни говорить, ни двигаться, и вышел из дверей в холодный свет утра с падавшим мокрым снегом.

Шеклтон задержал дверь, не дав ей закрыться. Он, не веря глазам своим, смотрел, как обнаженный человек начал бег по дороге длинными целеустремленными скачками, потом свернул через поле к лесу.

— Эй! — крикнул он. — А как же насчет волков?

Майкл Галатин не оглянулся и в следующий момент скрылся за деревьями.

— Странный парень, вам не кажется? — спросил Хьюмс-Тельбот, глядя через плечо майора.

— Странный или нет, — сказал Шеклтон, — я верю, что майор Галатин может выполнить эту работу.

Снег летел ему в лицо, и он вздрогнул, несмотря на свою теплую форму, и захлопнул дверь, чтобы не дуло.

Глава 6

— Мартин? Иди-ка сюда и посмотри на это.

Человек, чье имя было названо, немедленно встал из-за стола и прошел во внутренний кабинет, стуча каблуками по бетонному полу. Он был массивен и широкоплеч, в дорогом коричневом костюме, безукоризненно белой рубашке, с черным галстуком. У него было округлое, мясистое лицо всеми любимого дядюшки, человека, который обычно рассказывает сказки на ночь.

Стены кабинета были увешаны картами, разрисованными красными стрелками и кружочками. Некоторые стрелки были соскоблены, нарисованы вновь и нарисованы по-другому, а многие из кружочков были перечеркнуты гневными штрихами. На большом столе лежали еще карты вместе со стопками бумаг, положенных на подпись. Рядом стоял маленький железный открытый ящик, а в нем удобно располагались ванночки с акварелями и кисти конского волоса разных размеров. Человек подтянул стул с жесткой спинкой к мольберту, стоявшему в углу комнаты без окон, а на мольберте в процессе работы была картина: акварельное изображение белого сельского домика, за которым поднимались розовевшие зазубренные горные вершины. На полу у ног художника были другие картины домиков и сельских пейзажей, все они были брошены незаконченными.

— Здесь вот. Вот тут. Видишь его? — на художнике были очки, и он постучал кистью по намазанной тени у края сельского домика.

— Я вижу… тень, — ответил Мартин.

— В тени. Вот там! — он снова постучал, пожестче. — Вглядись поближе.

Он схватил рисунок, испачкавшись в краске, и сунул его в лицо Мартина.

Мартин судорожно глотнул. Он видел тень, и больше ничего. Но, похоже, от его видения зависело многое, и нужно было относиться к этому осторожно.

— Да, — ответил он, — мне кажется… я действительно вижу.

— А-а, — сказал, улыбаясь другой. — А-а, так вот он где! — Он говорил по-немецки с густым, можно даже сказать, неуклюжим австрийским акцентом.

— Волк! Вот здесь, в тени! — Он показал деревянным концом кисти в темный округлый мазок, в котором Мартин не мог различить ничего. — Волк в засаде. И смотри сюда! — Он вынул другой рисунок, плохого исполнения, извилистого темного речного потока. — Видишь его? За скалой?

— Да, мой фюрер, — сказал Мартин Борман, уставившись на скалу и одну-две ломанных черточки.

— А тут, вот здесь! — Гитлер показал третий рисунок, изображавший лужайку с белыми эдельвейсами. Он показал своим выпачканным красками пальцем на два темных пятна посреди освещенных солнцем цветов. — Глаза волка! Видишь, он подкрадывается ближе! Знаешь, что это означает, верно?