— Иди и покажи им, сынок, — сказал отец, и я, сам не знаю как, поднялся на ноги и побрел к сцене.

Подходя к сцене, объятый смертельным ужасом, я услышал позади хихиканье Дэви Рэя и короткий шлепок подзатыльника, которым наградил Дэви его отец. Мистер Дин передал мне мой рассказ, а миссис Пасмо опустила пониже микрофон, чтобы я мог говорить в него, не задирая голову слишком высоко. Встав перед микрофоном, я взглянул вниз на море лиц: казалось, все лица сливаются, расплываются и перемешиваются, превращаясь в одну общую массу глаз, носов и ртов. Внезапно ледяной ужас окатил мне спину: перед выходом на сцену я не проверил ширинку! Что, если мои брюки зияют сейчас прорехой? Можно ли проверить это прямо сейчас? Как это будет выглядеть со сцены? Краем глаза я заметил фотографа из “Журнала” с массивным фотоаппаратом в руках; стеклянный выпуклый глаз-объектив был направлен прямо на меня. Мое сердце билось как пойманная в силки птица. В животе что-то отчаянно урчало и перекатывалось, и, прислушиваясь к своим внутренностям, я ясно и отчетливо осознавал, что, случись со мной это сейчас, перед лицом почтенной публики, я уже никогда не смогу выйти на белый свет. В зале кто-то кашлянул и прочистил горло. Все глаза как один были устремлены на меня. Листки с рассказом задрожали в моих руках.

— Ну, Кори, можно начинать, — подала за моей спиной голос миссис Пасмо.

Опустив глаза, я отыскал заголовок и начал зачитывать его, но мешало мне говорить что-то, напоминавшее крохотных морских ежей, что образовалось к тому времени в моем горле, примерно там, откуда выходят слова. По краям поля моего зрения стала сгущаться тьма: что, если я потеряю сознание и грохнусь на сцену перед всеми этими людьми? Появится ли тогда моя фотография на первой странице “Журнала” и что это будет за фотография? Я лежу на полу с закатившимися под лоб глазами, а в распахнутой ширинке красуются мои белые трусы?

— Поторопись, Кори, у тебя не так много времени, — снова раздался за моей спиной тихий голос миссис Пасмо, после чего во мне испарились последние остатки мужества. Мои нервы сдавали.

Мои глаза, которые, как мне казалось, вот-вот выскочат из орбит, оторвались от листка с рассказом и снова рывком перескочили к аудитории. Я отчетливо разглядел Дэви Рэя, Бена и Джонни. Они больше не улыбались: это был дурной знак. Я увидел, как мистер Джордж Игерс смотрит на свои наручные часы: еще один дурной знак. Я услышал, как какие-то злобные чудовища шепчутся друг с другом:

“Он до смерти напуган, бедный мальчик”.

После этого я увидел, как в самом конце зала со своего места поднялась Леди. Взгляд ее глаз за тонкой пеленой вуали был спокоен и холоден, словно море в штиль. Ее упрямый подбородок поднялся, и губы прошептали короткое обращение ко мне, всего одно слово: “Смелее”.

Я глубоко вздохнул. Мои легкие скрипели и грохотали, подобно тому как скрипит и грохочет товарняк, переправляющийся через старый шаткий железнодорожный мост. Я добился своего, мое время настало; я стоял на сцене и должен был довести начатое до конца. Я обязан был взять себя в руки и двигаться дальше, а там будь что будет.

— Перед восходом… — начал я.

Мой голос, во сто крат усиленный динамиками, прогрохотал под сводами библиотечного зала, и я в ужасе снова замолчал. Позади меня уже стояла миссис Пасмо, ее рука лежала у меня на плече — миссис Пасмо пыталась меня успокоить.

— ..солнца, — закончил я. — К-к-кори Мэкинсон. Я начал читать свой рассказ. Я мог бы не смотреть на листы: я знал рассказ наизусть, помнил в нем каждое слово и каждый знак препинания. Мне казалось, что голос мой принадлежит кому-то другому, но рассказ, который читал этот голос, был моим и только моим. Переходя от одного предложения к другому, я слышал, как в зале стихает кашель и замолкают шепотки. Кто-то поднес кулак к губам, чтобы прочистить горло, да так и остался сидеть с поднятой рукой. Я читал и читал, будто шел тропинкой через знакомый с детства лес; я знал, что наступит через миг и чего ждать в начале следующей страницы, и это несло успокоение. Через минуту я уже настолько освоился, что решился поднять глаза и взглянуть на слушателей. Я увидел лица зрителей и ясно почувствовал это.

Я впервые испытал это ощущение, такое отчетливое и ясное, и подобно любому первому, самому острому переживанию воспоминания о нем остались со мной на всю жизнь. Не знаю, что это было, я не мог описать этого словами, но чувство и сопряженное с ним знание закралось в мою душу и осталось там на веки вечные, поселилось там навсегда. Все, кто находился в зале, смотрели на меня и, что самое главное, слушали внимательнейшим образом. Слова, срывавшиеся с моих губ — слова, которые я зачал, которым дал жизнь, — обращали время в ничто; мои слова объединяли зрителей и уносили их в путешествие общих грез и видений, звуков и мыслей; мои слова достигали сознания и памяти людей, никогда раньше даже не задумывавшихся о том, что же на самом деле случилось в то холодное мартовское утро на берегу озера Саксон. Глядя на этих людей, я мог поспорить на что угодно, что они едут вместе со мной и моим отцом по темным улицам нашего города в пикапе — я заставил их выбраться из теплой постели и отправиться вместе с нами в эту раннюю поездку. Но самое главное: все они именно этого и хотели, они хотели, чтобы я вел их дальше и дальше, к развязке рассказа, к тому, чем все кончится.

Само собой, я понял это гораздо позже. В тот же миг меня больше всего поразило, до чего тихо и неподвижно все сидели и как внимательно меня слушали. Казалось, я отыскал ключ к машине времени. Я открыл в себе источник силы, о которой раньше даже не подозревал. Я нашел волшебную шкатулку, имя которой было “пишущая машинка”.

Сразу голос, звучавший рядом со мной, стал громче и уверенней. Постепенно мой голос поднялся от неразборчивого и едва слышного шепота до чистоты и выразительной силы лучших ораторов. Я потрясение наслаждался происходящим. Я действительно — и это чистая правда — получал удовольствие от того, что читал свое произведение вслух со сцены другим людям.

Добравшись до последнего предложения, я прочитал слово “конец”.

Конец этому рассказу. Но не всей истории.

Первой захлопала в ладоши моя мама. Вслед за ней принялся аплодировать отец, а за ними — и весь зал. Я видел, как Леди стоя хлопает ладонями, затянутыми в фиолетовые перчатки. От аплодисментов теплело на душе; но еще до того, как мне захлопали, я получил свою самую дорогую награду: я почувствовал, что веду слушателей в путь, и знал, что они доверяют мне свои судьбы. Возможно, завтра я захочу стать молочником, как отец, летчиком на реактивном истребителе или детективом, но в тот момент больше всего на свете я хотел быть писателем и только писателем.

Я принял из рук мэра Своупа свою почетную грамоту на блестящей табличке. Когда я, спустившись со сцены, шел между рядами, а потом садился на свое место, меня со всех сторон хлопали по плечу и жали мне руки; по тому, как светились улыбками мои родители, я понял, что они ужасно гордятся мной. Не важно, что имя на грамоте было написано неверно. Я понял, на что способен, и этого мне было достаточно.

Мистер Терренс Хосмер, завоевавший второе место, писал о фермере, вознамерившемся перехитрить стаю ворон, которые покушались на его пшеничное поле; победитель, миссис Ада Ярбай, описала животрепещущую картину полуночного преклонения зверей новорожденному Иисусу Христу. После того как все грамоты были розданы, мэр Своуп поблагодарил за внимание и сказал, что можно расходиться.

По пути Дэви Рэй, Бен и Джонни так и вились вокруг меня; и вообще, по-моему, мне уделяли гораздо больше внимания, чем завоевавшей первое место миссис Ярбай. Мамаша Демона тоже подошла поздравить меня и, обратив к моей маме свое широкое рыжеусое лицо, проговорила:

— Я хочу сказать, что в следующее воскресенье мы устраиваем праздник по случаю дня рождения Бренды и хотели бы пригласить вашего замечательного сына. Знаете, я посвятила свои стихи Бренде, потому что, по-моему, она очень чувствительный ребенок и способна понять поэзию. Вы позволите вашему мальчику прийти к Бренде на вечеринку? Можно прийти просто так, никакого подарка не нужно.

Мама быстро взглянула на меня, пытаясь угадать, каким должен быть ответ. Лично я смотрел на Демона, которая в ожидании стояла на другом конце зала. Заметив, что я гляжу на нее, Демон помахала рукой и шмыгнула носом. Дэви Рэй толкнул меня в бок локтем; мы даже понятия не имели, как близко к смерти мы находились. — Это просто здорово, миссис Сатли, что вы пригласили меня, большое спасибо, но, к сожалению, в воскресенье у меня очень много работы по дому и я вряд ли смогу прийти. Верно, мама?

Слава Богу, мама отличалась сообразительностью.

— Ах да, конечно, я совсем забыла! Конечно, я же велела тебе скосить на лужайке траву, и потом ты должен помочь отцу красить крыльцо!

— Правда? — хмыкнул отец.

— Крыльцо давно нуждается в покраске, — твердо сказала ему мама. — А воскресенье — единственный день, когда мы сможем заняться домашними делами все вместе.

— Я позову ребят на помощь, — подал я голос, но, обернувшись, не нашел никого из своих друзей. Видно, на ногах у них выросли крылья.

— Ну что ж, если вдруг тебе все-таки удастся выбраться к Бренде на день рождения, мы будем очень рады, Кори. Там будут только родственники, больше никого.

Миссис Сатли разочарованно улыбнулась. Она все поняла. Она вернулась к Демону, что-то сказала ей, и Демон тоже мне улыбнулась, той же улыбкой своей матери. Я почувствовал себя вывалянным в грязи с головы до пят. Но я не мог подавать Демону надежду. Я просто не имел на это права! Было бы просто бесчеловечно так себя вести. И кроме того, Боже мой, когда я представил себе, каким может оказаться это сборище родственников Демона, я просто содрогнулся от ужаса. По сравнению с этой бандой огненноволосых мои настенные чудовища кому угодно, наверное, покажутся милашками!

Мы уже почти добрались до дверей, когда тихий голос произнес у меня над ухом:

— Том. Том Мэкинсон.

Мой отец вздрогнул и обернулся.

Перед ним стояла Леди.

Оказалось, что росту в ней было всего ничего, гораздо меньше, чем мне показалось при первой встрече. Она едва доставала моему отцу до плеча. Но в ней чувствовалась такая сила, что с ней было бесполезно тягаться десятку мужчин;

Леди была сильна, как старое дерево, бесчисленные годы сгибавшееся под напором нескончаемых бурь, но так и не сломленное. За спиной Леди стояли мистер Дамаронд и Человек-Луна и тоже внимательно смотрели на нас.

— Добрый день, — поздоровалась с Леди мама. Леди кивнула ей в ответ. У отца был вид человека, запертого в темном чулане вместе с тарантулом. Он шарил взглядом по сторонам, отыскивая путь к бегству; но мой отец был джентльмен и не мог позволить себе так просто броситься наутек от дамы.

— Том Мэкинсон, — повторила Леди, — вы и ваша жена вырастили очень талантливого мальчика.

— Я.., мы.., мы старались воспитать его как можно лучше. Благодарю вас.

— Он такой великолепный оратор, — продолжила Леди и улыбнулась мне. — Ты отлично смотрелся.

— Благодарю вас, мэм.

— Как твой велосипед?

— Отлично, мэм. Я назвал его Ракета.

— Прекрасное имя.

— Конечно, мэм. И знаете… — Я немного подумал и решил, что сказать все-таки нужно. — У него в фаре золотой глаз.

Брови Леди чуть-чуть поднялись. Совсем немножко.

— В самом деле?

— Кори. — закричала мама. — Прекрати выдумывать!

— Мне кажется, — сказала Леди, — что велосипеду всегда стоит видеть, куда он едет. Для блага своего хозяина. Чтобы вовремя обогнуть препятствие или свернуть, если впереди беда. По мне, так в велосипеде, принадлежащем мальчику, должно быть немного от коня, от лесной косули и даже, знаете ли, от черепахи. Это для ума, понимаете?

— Да, мэм, — отозвался я за всех. Леди знала толк в велосипедах, это уж точно.

— Вы очень добры, мэм, — обратился к Леди отец. — Велосипед — это такой щедрый подарок. Обычно я не принимаю милостыню, но…

— Это не милостыня, мистер Мэкинсон. Это была награда за доброе дело, заслуженная награда. Миссис Мэкинсон, мистер Лайтфут по-прежнему в любой момент в вашем распоряжении. В вашем доме ничего не нет для починки?

— Нет, благодарю вас. Кажется, все работает исправно.

— Ну что ж, — вздохнула Леди и взглянула на моего отца. — Ваши дела идут не слишком хорошо, верно, мистер Мэкинсон? По-моему, вы близки к нервному срыву.

— Я очень благодарен вам за внимание, миссис.., гм… Леди. — Отец взял маму под локоть. — Извините, но нам пора домой.

— Мистер Мэкинсон, нам с вами есть о чем поговорить, — тихо сказала Леди отцу вслед. — Нам стоит встретиться. Дело касается жизни и смерти, надеюсь, вы понимаете меня? Вы понимаете, что я имею в виду?

Отец остановился. Я заметил, как перекатываются на его щеках желваки. Он не хотел оборачиваться, но Леди заставила его это сделать. Может быть, он тоже почувствовал ее жизненную силу — чистую, исконную силу жизни, — которая может прожечь человека насквозь, как когда-то это показалось мне. Было видно, что он хочет идти дальше, но не может сделать ни шага.

— Вы верите в Иисуса Христа, мистер Мэкинсон? — спросила отца Леди.

Вопрос разрушил последнюю линию обороны отца. Он повернулся и снова взглянул на Леди.

— Да, я верю в Христа, — мрачно ответил он.

— Я тоже, мистер Мэкинсон, тоже верю в Христа. Иисус Христос был самым совершенным из людей, насколько это вообще возможно, и тем не менее он тоже из последних сил боролся и страдал. В иной день ему казалось, что больше он не сможет сделать и шага. Как тогда, когда прокаженные и калеки хватали Христа за ноги и почти свалили его на землю, умоляя о чуде, и не отступались от него до тех пор, пока он все-таки не явил им чудо. Я хочу сказать, мистер Мэкинсон, что даже Иисусу Христу иногда нужна была помощь; и он не был слишком горд и просил о помощи, когда другого выхода не было.

— Но мне не нужна… — Отец замолчал.

— Вы сами все понимаете, — продолжила Леди. — Я знаю, что видения бывают у всех: время от времени, чаще или реже. По-моему, это свойство осталась в человеке от животного. К нам приходят видения — небольшие кусочки огромного лоскутного одеяла; часто мы не в силах понять, что означает вся картина. Чаще всего видения навещают нас в снах, это обычное дело. Но иногда нам доводится грезить и наяву. Это тоже случается почти со всеми, вот только мало кому удается разобраться в смысле того, что он видит. Вы понимаете меня?

— Нет, — ответил отец.

— Не правда, мистер Мэкинсон, вы понимаете меня. Леди подняла свой палец-указку.

— Мир и жизнь, протекающая в нем, похожи на липкую пленку, которая залепляет наши глаза и уши, притупляет чувства, не давая различить того, что происходит на другой стороне.

— На другой стороне?

— На другой стороне реки, на другом ее берегу, — объяснила Леди. — Откуда взывает к вам человек, утонувший в озере Саксон.

— Я не хочу больше этого слышать, — сказал отец. Но он не сдвинулся с места.

— С другой стороны реки, с другого ее берега, — еще раз повторила Леди. — Я тоже слышу его крик, он не дает мне спать, Боже мои, а я ведь уже немолода и нуждаюсь в регулярном отдыхе.

Леди шагнула к отцу и взглянула ему прямо в глаза.

— Этот человек желает сказать нам о том, кто убил его, прежде чем безвозвратно кануть в вечность на том берегу реки. Он силится докричаться до нас с вами, мистер Мэкинсон, старается изо всех сил, но не может сообщить нам имя или показать лицо. Все, на что способен утопленник, это показать нам несколько фрагментов огромного лоскутного одеяла жизни. Вот почему если вы заглянете ко мне и мы вместе поразмыслим, то общих фрагментов станет больше и, может быть, что-то проглянет. И вы снова сможете спать, я обещаю вам это, не говоря уже о том, что и я смогу вернуть себе сон, а человек со дна озера Саксон сможет уйти туда, где ему надлежит быть. Более того: мы сможем изловить убийцу, если, конечно, это еще в силах живых людей.

— Я не.., верю.., в такую чу…

— Можете верить или не верить, это ваше дело, — перебила отца Леди. — Но когда к вам ночью снова явится мертвец и будет звать вас, у вас не останется выбора: вам придется снова слушать его. Мой вам совет, мистер Мэкинсон, слушайте внимательно то, что мертвец хочет вам сообщить.

Отец хотел что-то сказать. Его рот приоткрылся, губы зашевелились, но отец не смог произнести ни звука.

— Прошу прощения, — обратился тогда я к Леди. — Я просто хотел спросить вас.., как это сказать.., в общем, вам снятся другие сны?

— Да, как правило, по ночам мне снятся сны, — ответила мне Леди. — Однако в моем возрасте главная беда в том, что сны зачастую повторяются.

— Я хотел спросить.., конечно, скорее всего это просто ерунда, но все-таки.., может, вы когда-нибудь видели сон о четырех девочках-негритянках?

— О четырех девочках-негритянках? — удивленно переспросила Леди.

— Да, мэм. О четырех девочках. Именно о четырех. И все они негритянки. Они одеты очень красиво и чисто, как будто это воскресенье и они собрались в церковь.

— Нет, — ответила Леди. — Кажется, ничего такого я никогда не видела. Ни разу.

— А вот мне они снятся. Не то чтобы каждую ночь, но уже несколько раз. Что бы это значило, вы не можете сказать?

— Это тоже лоскутки одеяла, — сказала Леди. — Скорее всего суть кроется в том, что ты хорошо знаешь или знал, но теперь забыл или не можешь точно вспомнить.

— Простите?

— Возможно, причина не в духах умерших, — объяснила Леди. — Возможно, дело в тебе самом, в чем-то, о чем ты постоянно думаешь. Подсознательно — есть такое умное слово.

— А-а, — проговорил я.

Вот почему Леди видит сны моего отца, а не мои сны; мои сны связаны не с духами прошлого, а с тенями будущего.

— Скоро у нас в Братоне откроется музей местной истории — приходите на открытие, — сказала Леди маме. — Мы собрали по подписке деньги на восстановление Центра досуга и отдыха. Строительство закончится через пару месяцев. Там и будет наш музей, в нескольких залах Центра.

— Я слышала об этом, — ответила мама. — Желаю вам всяческих успехов.

— Спасибо. Я особо сообщу вам о дне открытия. А вам, мистер Мэкинсон, советую хорошенько подумать о том, что я сказала.

Леди протянула отцу свою руку в фиолетовой перчатке, и тот осторожно ее пожал. Может быть, он и боялся Леди, но в первую очередь он был джентльменом.

— И заходите, если почувствуете необходимость, вы ведь знаете, где я живу?

Леди вернулась к своему мужу и мистеру Дамаронду, и они втроем вышли в душный вечер. Мы вышли следом за ними, и я увидел, как уехали Леди и ее спутники — и не на роскошном “понтиаке”, а на простом, довольно-таки уже подержанном “шевроле”. Несколько человек, присутствовавших на церемонии, все еще стояли на тротуаре и разговаривали. Все они воспользовались возможностью, чтобы сказать мне, как им понравился мой рассказ и как отлично я его прочитал.

— Продолжай, парень, в том же духе, у тебя отлично получается! — весело бросил мне мистер Доллар. Через минуту я услышал, как он говорит кому-то:

— Я стригу этого парня и его отца. Да, сэр, я стриг этого парня столько лет и понятия не имел, что из него выйдет такой талант!

Мы отправились домой. Свою грамоту я держал на коленях, стискивая ее обеими руками.

— Мама, — спросил я, — что за музей должен открыться в Братоне? Там будут показывать кости динозавров и все такое, как обычно?

— Нет, — ответил мой отец. — Это будет музей гражданских прав. И главное место в нем, если я правильно понял, займут старинные бумаги и разные фотографии.

— А также всякие предметы времен рабовладения, — вставила мама. — Кандалы и цепи, как я понимаю. Элизабет Сирс рассказывала, что Леди специально для этого продала свой “понтиак” и вложила огромную сумму в восстановление Центра досуга и строительство и организацию музея.

— Уверен, что парни, которые жгли во дворе Леди крест, без передыху насвистывают “Дикси”, — подал голос отец. — Клан еще обязательно скажет тут свое слово, я уверен.