— Смотри лучше под ноги! — снова прикрикнула на меня мама. Где-то в стороне, там, где должен был бороться с паводком отец, внезапно раздались приглушенные крики, повторявшие хором что-то однообразное. Тогда я еще не знал, в чем было дело, но, как потом оказалось, именно в тот момент волна с пенным гребнем перехлестнула через вершину рукотворной дамбы в самом, как казалось, ее высоком месте, уровень воды мгновенно поднялся, по поверхности пошла пена — и люди неожиданно оказались по локти в бурлившей воде, бешено несшейся вокруг. В луче фонаря среди пены, вспучивавшейся тины, грязи и брызг внезапно блеснула крупная чешуя в коричневых разводах, и кто-то истошно завопил: “Змея! ” В следующее мгновение этот человек под напором могучего течения опрокинулся на спину и стал тонуть. Мистер Стэлко, менеджер из “Лирика”, постарел на десяток лет, когда, пытаясь найти тонувшего под водой, с испугом обнаружил, что его ладонь легла на скользкое, стремительно несшееся мимо него в вихрях взбесившейся воды гибкое вытянутое тело диаметром не менее бревна. Мистер Стэлко онемел и одновременно испражнился жидким в штаны, но когда он наконец нашел в себе силы исторгнуть из легких крик, чудовищное земноводное уже исчезло, унесенное разливом на улицы Братона. Где-то рядом с нами раздался женский крик, и мама сказала мне:

— Обожди. Кто-то приближался к нам с громким плеском, неся высоко над головой масляную лампу. Капли дождя, ударявшие в раскаленное стекло лампы, с шипением превращались в пар. Это была женщина, негритянка.

— Помогите мне, умоляю! — крикнула нам она.

— В чем дело? — торопливо спросила мама и направила фонарь, которым снабдил нас док Пэрриш, прямо в испуганное лицо молодой негритянки с широко распахнутыми в ужасе глазами. Я впервые видел эту женщину, но мама узнала ее:

— Нила Кастиль? Это ты?

— Да, миссис, это я, Нила. А вы кто?

— Ребекка Мэкинсон. Когда-то я читала твоей матери книги. Должно быть, это было задолго до моего рождения, сообразил я.

— С моим отцом несчастье, миз Ребекка! — запричитала Нила Кастиль. — Должно быть, у него сдало сердце.

— Где он?

— В нашем доме! Вон там! Нила, вокруг талии которой бурлила вода, указала рукой в темноту.

— Он не может подняться!

— Я поняла, Нила. Успокойся. Моя мама, воплощение ужаса перед силами природы в человеческом облике, мгновенно и удивительно превращалась в само спокойствие, как только находился кто-то, кого требовалось успокаивать. Это, насколько я понимал, было частью существа любого взрослого, но уразуметь это мальчишке было не дано. В минуты опасности мама могла проявить качества, которых нет и не было в деде Джейберде: храбрость и отвагу.

— Веди нас, Нила, — сказала моя мама молодой негритянке. Вода уже врывалась в двери домов Братона. Дом Нилы Кастиль, как и большинство других домов в Братоне, представлял собой вытянутую в длину одноэтажную щитовую лачугу. Мы медленно продвигались вслед за Нилой. Вокруг нас бурлила вода. Как только мы вошли в дом, Нила позвала:

— Гэвин! Я вернулась! В свете масляной лампы Нилы и маминого фонаря мы увидели чернокожего старика, бессильно раскинувшегося в кресле, с ногами по колени в воде. Вокруг плавали газеты и журналы. Худющие руки старика сильно стискивали рубашку на груди возле сердца, его черное, как эбонит, лицо было искажено болью, а глаза были плотно зажмурены. Рядом с креслом, держа старого негра за руку, стоял маленький мальчик, лет семи-восьми, тоже темнокожий.

— Мама, дедушка плачет, — сообщил он Ниле Кастиль.

— Я знаю, Гэвин. Папа, я привела людей. Нила Кастиль поставила лампу на столик, стоявший рядом с креслом.

— Ты слышишь меня, папа?

— О-о-ох-х-х, — застонал старый негр. — На этот раз меня крепко прихватило.

— Сейчас мы поможем вам подняться. Оставаться в доме опасно, нужно выбираться наружу.

— Нет, дорогуша. Старик покачал головой:

— Ноги.., отказали.

— Что же нам делать? — спросила Нила, в ужасе взглянув на мою мать, и я увидел, как в глазах у нее блестят слезы. Река уже вовсю осваивалась в домике Нилы. Снаружи грохотал гром, и комната то и дело озарялась вспышками молний. Если бы это представление было частью телевизионного шоу, сейчас наступало самое время для рекламы, Но в настоящей жизни нет места паузам.

— Нам нужно инвалидное кресло-каталка, — сказала моя мама. — Где нам его раздобыть? Нила ответила, что у них кресла-каталки нет, но они несколько раз брали кресло взаймы у соседей и, она почти уверена, оно стоит у них на крыльце.

— Кори, ты остаешься здесь, — сказала мама и вручила мне масляную лампу. Наступил мой черед быть храбрым, хотел я этого или нет. Мама и Нила ушли я унесли с собой фонарь, а я остался в комнате вместе с маленьким мальчиком и беспомощным стариком.

— Я Гэвин Кастиль, — сказал негритенок.

— А я Кори Мэкинсон, — ответил я. Нелегко заводить знакомство, когда ты стоишь по пояс в бурлящей коричневой воде и мигающий свет жалкой лампы не может разогнать тьму в углах.

— А это мой дедушка, мистер Букер Торнберри, — объяснил мне Гэвин, ни на мгновение не отпуская руки старика. — Ему нездоровится.

— Почему вы не вышли наружу вместе со всеми?

— Потому, паренек, — ответил мне мистер Торнберри, с трудом приподнимая голову, — что это мой дом. Мой дом. И я не испугаюсь какой-то проклятой реки.

— Но все ушли из своих домов, — заметил я. Все, находившиеся в здравом уме, хотел сказать я.

— За всех я не отвечаю, они могут драпать, если им так хочется, — отозвался мистер Торнберри, в котором я почуял то же необъяснимое и непробиваемое упрямство мула, которым отличался мой дед Джейберд, Сказав это, старик скривился от нового приступа боли. Он медленно закрыл и снова открыл свои темные слезящиеся глаза и уставился на меня. Его лицо казалось черепом, таким было оно худым.

— В этом доме умерла моя Рабинэль. Прямо здесь. И я тоже не собираюсь отправляться умирать в больницу к белым людям.

— Но ведь вы т собираетесь умирать? — с тревогой спросил я его. Казалось, старик несколько секунд обдумывал мой вопрос.

— Я хочу умереть в своем собственном доме, — наконец ответил он.

— Вода вес прибывает, — проговорил я. — Если не поторопиться, то можно утонуть. Старик осклабился. Потом повернул голову и посмотрел на маленькую черную ручку внука, сжимавшую его ладонь.

— Деда водит меня на мультики! — сообщил мне стоявший уже по горлышко в воде Гэвин, прикованный к большой черной руке. — Обычно мы смотрим “Веселые мелодии”.

— Багса Банни, — подхватил старик. — Мы любим ходить на старину Багса Банни и его дружка-заику, что похож на свинью. Верно, внучок?

— Верно, сэр, — отчеканил Гэвин и улыбнулся. — И скоро мы пойдем на мультики опять, верно? Верно, деда? Мистер Торнберри ничего не ответил. Гэвин не собирался отпускать его руку ни за что. И тогда я понял, что такое настоящая смелость. Это когда ты любишь кого-то больше самого себя. Вскоре вернулись мама и Нила Кастиль с креслом-каталкой.

— Тебе просто нужно пересесть в него, папочка, — принялась упрашивать старика Нила. — Мы отвезем тебя туда, куда, говорит миз Ребекка, приезжает грузовик и всех забирает. Мистер Торнберри глубоко и натужно вздохнул, на несколько секунд задержал вдох и только потом выдохнул.

— Проклятие. — прошептал он. — Старый мотор у старого дурня. На последнем слове его голос чуть дрогнул.

— Сейчас мы вам поможем, — сказала ему мама. Мистер Торнберри кивнул.

— Ладио, — проговорил он. — Пора смываться, верно? Мама с Нилой пересадили мистера Торнберри в кресло-каталку. Одного этого хватило, чтобы и мама, и Нила Кастиль доняли, что хоть мистер Торнберри и казался с виду состоявшим из одних костей, но в нем было немало весу и катить кресло, в котором он сидел, предстояло против сильного и бурного течения, преодолевая напор. Кроме того, я видел и другое серьезное затруднение — на улице, высоко залитой водой, Гэвину наверняка будет с головой. Течение мгновенно унесет его, словно кукурузный початок. Кто поможет ему удержаться на плаву?

— Сначала мы отвезем твоего отца, Нила, а потом вернемся за мальчиками, — приняла решение мама. — Кори, встаньте с Гэвином вот на этот стол, ты будешь держать лампу. Столешницу уже омывали волны паводка, но пока на ней можно было стоять, не замочив ног. Я послушно забрался на стол и помог залезть Гэвину. Там мы застыли рядом, я с масляной лампой в руках — два мальчугана на деревянном островке посреди взбесившейся реки.

— Вот так, отлично, — сказала мне мама. — Кори, отсюда ни на шаг. Если ты вздумаешь уйти, не дождавшись меня, то я тебе на заду живого места не оставлю, устрою такую порку, что ты запомнишь на всю жизнь. Понятно?

— Да, мэм.

— Гэвин, мы сейчас вернемся, — напутствовала Нила Кастиль своего сына. — Только отвезем дедушку туда, где ему помогут другие люди. Ты понял меня?

— Да, мэм, — отозвался писклявым голосом Гэвин.

— Ребятишки, слушайтесь своих мам, — подал голос мистер Торнберри. В горле у него что-то хрустело и скрежетало от боли. — Не будете слушаться — я отхожу по попам вас обоих.

— Слушаюсь, сэр, — хором ответили мы с Гэвином. Мне показалось, что мистер Торнберри потерял охоту умирать и решил пожить еще немножко. Навалившись на ручки, мама и Нила Кастиль, каждая со своей стороны, принялись толкать кресло против потока коричневой жижи, втекавшей в комнату через дверь. Мама, кроме того, еще освещала путь фонарем. Кресло пришлось наклонить назад, и голова мистера Торнберри откинулась на спинку так, что на его тощей шее натянулись все жилы. Я слышал, как мама кряхтит от напряжения. . Медленно, но верно кресло-каталка продвигалась по направлению к двери, где уже заходилась водоворотами река. У деревянных ступеней вода дошла мистеру Торнберри до шеи, ему в лицо то и дело летели брызги. Мама и Нила Кастиль покатили кресло по улице, и на этот раз течение помогало им толкать их груз. Я никогда не думал о маме как о физически сильном человеке. Думаю, вы и сами знаете, что никогда нельзя узнать, на что человек способен, до тех пор, пока он это сам не докажет.

— Кори? — позвал меня Гэвин, как только мы с ним остались вдвоем.

— Что, Гэвин?

— Я не умею плавать. Он крепко прижался ко мне. Теперь, когда рядом с Гэвином больше не было дедушки и ему не для кого было храбриться, он задрожал.

— Не беспокойся, — ответил я. — Тебе и не придется никуда плыть. Я так надеялся. Мы принялись ждать дальше. Я от души надеялся, что мама и Нила не заставят себя долго ждать. Вода уже заливала мои размокшие ботинки. Я поинтересовался у Гэвина, не знает ли он какой-нибудь подходящей песни, и тот ответил, что как раз знает песню “На макушке старой трубы”, которую тут же запел тонким и дрожащим, но не лишенным приятности голоском. Пение Гэвина — на самом деле больше напоминавшее плач — привлекло чье-то внимание, кто-то отчаянно заплескался в дверном проеме — у меня перехватило от страха дыхание, и я поспешно направил туда фонарь. В воде бултыхалась небольшая рыжая собака, вся измазанная в грязи. В свете лампы глаза пса дико блеснули. Хрипло дыша, он немедленно поплыл в нашу сторону через комнату, среди журналов, газет и всякой всячины. Дыхание собаки было настолько громким, что отдавалось под сводами комнаты.

— Давай, приятель, я тебя подхвачу! — принялся подбадривать я псину, которая явно выбивалась из сил и нуждалась в помощи. — Держи лампу! — крикнул я Гэвину и отдал ему фонарь. Через дверь прокатилась новая волна; собака тихонько заскулила, когда вода приподняла и опустила ее. Перекатившись через стол, волна разбилась о стену.

— Давай, приятель, поднатужься! — снова крикнул я и наклонился, чтобы подхватить пса, бившего лапами по воде. Я поймал одну из его передних лап. Собака заглянула в мои глаза, в желтом свете лампы ее вываленный язык казался очень розовым — должно быть, так новообращенный христианин мог взывать к Спасителю. Я уже поднимал пса за передние лапы, когда почувствовал, как под моими ногами заколебался стол. Собака в моих руках коротко вздрогнула и замерла. Одновременно с этим раздался отчетливый хруст. И все. Вот так быстро. Сразу же после этого передняя половина туловища собаки, увлеченная моими руками, вырвалась из воды, ровно половина, без задних лап и хвоста, без всего того, что шло после половины спины; ничего, только ужасный красный срез с болтавшимися лохмотьями мяса, крови и обрывками дымившихся кишок. Пес коротко всхлипнул. И умолк. Его лапы еще несколько раз дернулись, глаза неумолимо не отпускали моего лица — и эту агонию, которой я был свидетель, я запомнил на всю жизнь. Я заорал — что в точности я в тот момент кричал, конечно же, не помню — и уронил то, что только что было целой собакой, а теперь стало жутким обрубком, обратно в воду. Останки собаки рухнули вниз, подняв тучу брызг, ушли с глаз под воду и снова всплыли, причем передние лапы по-прежнему пытались грести. Я услышал, как рядом со мной что-то прокричал Гэвин: нтовататаковатаббыыы? — ничего другого я не расслышал. Вокруг трупа собаки, внутренности которой тянулись за ней наподобие страшного хвоста, внезапно забурлила вода, и я увидел, как на поверхности показалось чье-то огромное продолговатое тело. Существо было покрыто чешуей, формой напоминавшей бриллианты и цветом палую листву: бледно-коричневого, ярко-пурпурного, сочно-золотого и зеленовато-коричневого оттенков. Все цвета реки тоже были здесь: от водоворотов тинной охры до лунно-розового тихих заводей. Я заметил целую поросль мидий, прилепившихся к бокам чудовища, глубокие борозды старых шрамов и несколько застрявших крупных рыболовных крючков, уже заржавевших. Я видел перед собой туловище толщиной не меньше ствола старого дуба, медленно переворачивавшееся в воде и явно получавшее удовольствие от приятного купания. Я был почти парализован этим зрелищем, несмотря на то что рядом вопил от ужаса Гэвин. Я отлично знал, кого вижу перед собой. Хотя мое сердце отчаянно колотилось, я не мог сделать и глотка воздуха. И тогда, и сейчас мне кажется, что Божьей твари прекрасней я никогда не видел и не увижу. Потом мне вспомнился зазубренный клык, глубоко ушедший в кусок дерева, что показывал мне мистер Скалли. Был ли Мозес красив или нет, но собаку он располосовал надвое в считанные мгновения. Он явно был голоден. Так быстро, что мое сознание даже не успело это зафиксировать, громадные челюсти разошлись — и в свете лампы блеснули клыки, на один из которых был нанизан старый башмак, а на другой — еще трепетавшая серебристая рыба. С громким сопением пасть Мозеса засосала в себя вместе с потоками бурлящей воды плававшую на поверхности половинку несчастной собаки, после его зев закрылся гораздо более осторожно, чем до этого распахнулся, и знакомо задвигался, словно главный обитатель Текумсы сидел сейчас в “Лирике” и наслаждался лимонным леденцом. На миг я поймал на себе взгляд зеленоватого спокойного рыбьего глаза величиной с бейсбольный мяч, тут же прикрывшегося тонкой полупрозрачной пленкой. Сразу же вслед за этим Гэвин позади меня сорвался со стола и шлепнулся в воду. Лампа, которую он держал, с шипением погасла. Я и не думал о том, чтобы быть храбрым. Но я и не думал о том, что боюсь. Я не умею плавать. Это было все, что вертелось у меня в голове. Обернувшись, я прыгнул со стола туда, куда только что нырнул Гэвин, где расходились круги на месте его падения. Вода была густой от ила и стояла на уровне моих плеч, и это означало, что Гэвину было как раз по ноздри. Он уже вынырнул на поверхность, отчаянно барахтаясь и крича. Когда я схватил его за ремень штанов, он чуть не вырвал мне руку с корнем, потому что решил, что его сцапал Старый Мозес.

— Гэвин! Это я, прекрати рваться! — крикнул я и приподнял его лицо над водой.

— Уг-ыг-уг, — ответил он сквозь вырывавшиеся изо рта пузыри. Казалось, внутри Гэвина работает машина, высасывавшая остатки топлива из бака. Позади меня, где-то в насквозь промокшей и темной комнате послышался тихий шум. Словно кто-то поднимался из воды. Я быстро обернулся. Гэвин икнул и обеими руками схватил меня за шею так, что я едва мог продохнуть. Я увидел то, что являет собой Старый Мозес — огромный, ужасный, от вида которого захватывало дух, он поднимался из воды как растущее на глазах дерево. У Мозеса была треугольная и плоская, как у змеи, голова, но я все-таки до сих пор уверен, что он был не просто змеем, поскольку впереди на его туловище, прямо под шеей, имелась пара небольших лап с острыми когтями. Я услышал, как хвост Мозеса с громким стуком крепко ударил под водой в стену так, что затрясся весь дом. От того, что Гэвин стискивал мне горло, мое лицо стало наливаться кровью. Не видя глаз Мозеса, я полагал, что он смотрит на нас, ведь под водой он мог заметить карася в кромешной илистой тьме: Я чувствовал, как он поднимается над нами, — и ощущение это было подобно виду грозно нависшего над головой острейшего тесака. Мне хотелось верить, что мы с Гэвином не слишком напоминали пару сцепившихся собак. От Старого Мозеса исходил такой же запах, как от реки в полдень, — он пах болотом, туманом и густотой жизни. Нужно отметить, что рассказы о внушающем суеверный страх обитателе реки сильно преуменьшали его подлинный облик. Я мог гордиться тем, что он явился мне, этим мог похвастать мало кто из смертных. Хотя в тот момент я желал только одного: оказаться где угодно, пусть даже в школе, но только не здесь. По правде сказать, у меня не было времени особенно предаваться размышлениям и копаться в своих желаниях: голова Старого Мозеса качнулась вниз и стала стремительно опускаться к нам с Гэвином, напоминая острие огромной лопаты, и я услышал, как с шипением стали отворяться его челюсти. Попятившись, я крикнул Гэвину, чтобы он сделал то же самое, но тот держал меня мертвой хваткой. На его месте я бы поступил точно так же и ни за что бы не отпустил спасительную опору. Голова Старого Мозеса метнулась к нам. Я отпрянул назад, туда, где оказался узкий коридорчик, о котором я в тот момент и понятия не имел, — и зазубренные зубы вонзились в обе притолоки справа и слева от нас. Неудача взбесила Мозеса. Он попятился, снова бросился за добычей и опять с тем же самым успехом, хотя на этот раз дверной косяк треснул. Гэвин на моей спине плакал, издавая звуки вроде хнык-хнык-хнык, и волны, поднятые неугомонным Мозесом, то и дело заплескивали мне в нос и в рот. Что-то уперлось мне в левое плечо. От неожиданности и ужаса мое сердце чуть не выскочило из груди, а по спине побежали мурашки. Протянув руку, я нащупал в темноте черенок метлы, плававшей среди всякого мусора. Старый Мозес испустил рык, подобный тому, что издает паровоз, у которого готов взорваться котел. Я увидел, как устрашающая тень его головы начала продвигаться по коридорчику, и вспомнил Тарзана Гордона Скотта, с копьем сражающегося с гигантским питоном. Я схватил метлу, и когда зубы Старого Мозеса снова с треском вгрызлись в косяк, вонзил ее прямо в зияющую разверстую глотку этого пожирателя беззащитных собак. Уверен, вы отлично знаете, что случается, когда вы надавливаете изнутри пальцем на переднюю стенку своего горла. По всей вероятности, то же самое произошло и с чудовищем. Старый Мозес громогласно рыгнул, причем мук этот напоминал удар обухом топора по большой деревянной бочке. Голова чудища немедленно отдернулась назад, из моих рук вырвало черенок, а сама метла, связанная из кукурузных стеблей, застряла в глотке Мозеса. После этого Старого Мозеса начало рвать — это единственное понятие, которое я могу применить для описания происходившего, и я не преувеличиваю. Я услышал, как потоки отвратительно пахнущей жидкости устремились наружу, а вместе с ними утроба Мозеса начала извергать разнообразные, порой довольно странные, предметы. С десяток рыбин, побольше и поменьше, некоторые еще живые, другие уже полупереваренные и тухлые, пролетели по воздуху и осыпали нас с Гэвином со всех сторон вместе с совершенно непонятного происхождения склизкими кусками, половинками черепашьих панцирей, скорлупками мидий, скользкими камнями, мутью, илом и какими-то костями. Запах стоял такой.., в общем, вы представляете. В сто раз хуже, чем бывает, когда ваш школьный товарищ вываливает из желудка свою утреннюю овсянку прямо на парту. Я присел и с головой спрятался под водой, чтобы избежать мерзкого душа. Гэвину, само собой, пришлось сделать то же самое, хотел он того или не хотел. Сидя под водой, я думал о том, что Старому Мозесу стоит поразборчивей относиться к тому, что он соскребает со дна Текумсы. Вокруг нас бурлила и клокотала вода. Я вынырнул на поверхность за глотком воздуха, и следом за мной появился Гэвин, хрипло хватая ртом воздух и что-то истошно бормоча. Внезапно до меня дошло, что, собственно, происходит, и я заорал. Что давно уже пора было сделать.

— Помогите! — надрывался я. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите нам! В комнату ворвался луч фонаря, пошарил по воде с плававшей всячиной и ударил мне прямо в лицо.

— Кори! — раздался голос Судного дня от входной двери. — Я велела тебе не сходить с места!

— Гэвин? Гэвин? Где ты?

— Господи Боже мой! — ужаснулась мама. — Чем тут так воняет? Вода в комнате уже успокоилась. Я догадался, что Старый Мозес решил не препятствовать воссоединению матерей с их сыновьями. Поверхность воды была покрыта странной коричневой маслянистой жижей, в которой плавала дохлая рыба, но мама ни на что не обращала внимания, ее взгляд был прикован ко мне.

— Кори Мэкинсон, ты у меня неделю на стул не сядешь, так я тебя выпорю! — закричала она, когда заметила нас с Гэвином в нашей щели. Вместе с Нилой Кастиль они бросились к нам. Через мгновение они угодили в лужу содержимого желудка хозяина Текумсы, и по возгласу, который издала моя мама, я понял, что она больше не помышляет о порке. Вот так мне повезло.

Глава 7

Визит к Леди

Никто из моих друзей, конечно, мне не поверил. Дэви Рэй посмеялся надо мной, качая головой, и сказал, что он при желании мог бы придумать историю и получше. Бен Сирс с сомнением посмотрел на меня, видимо, думая о том, не слишком ли много в последнее время я смотрел в “Лирике” ужастиков. Джонни Уолкер некоторое время размышлял над моим рассказом в своей замедленно обстоятельной манере, после чего объявил свое решение:

— Нет, этого не может быть. Невозможно.

— Но я говорю правду! — взволнованно воскликнул я. Я сидел вместе с друзьями на крыльце моего дома. Стоял ясный день с прозрачно-голубым небом.

— Все так и было, клянусь!

— В самом деле? — переспросил Дэви Рэй, самый язвительный и остроумный среди нас, человек того сорта, который и сам не прочь приукрасить собственные похождения удивительными выдуманными подробностями. Подняв свою рыжеватую голову, он взглянул на меня голубыми глазами, в глубине которых всегда крылся дикий смех.

— И почему же, интересно, Старый Мозес не сожрал вас? Неужели он испугался метлы, которой ему угрожал такой дохляк, как ты?

— Вероятно, потому, — ответил я, задыхаясь от ярости, — что не знал, что в тот день у меня не было с собой лучевого ружья, при помощи которого я обычно расправляюсь с монстрами, вот почему! Не знаю! Этого тебе достаточно? Но все было именно так, как я рассказываю, и если ты…

— Кори, — донесся с кухни голос моей мамы. — Думаю, вам пора прекратить разговоры на эту тему. Я так и сделал. И, подумав еще немного, понял, что имела в виду мама. Нет смысла заставлять кого-то поверить в то, во что он не хочет верить. Например, я чувствовал, что мама тоже не особенно верит мне, хотя Гэвин Кастиль полностью подтвердил мой рассказ, во всем признавшись своей маме Ниле. Кстати говоря, мистер Торнберри поправился. Он по-прежнему был жив, и с каждым днем сил у него прибавлялось. Насколько я понимал, он собирался еще не раз сводить своего Гэвина на “Веселые мелодии”. Думаю, друзья скорее бы поверили мне, если б я смог дать им понюхать мою одежду, но, к сожалению, сразу же “ после нашего возвращения домой мама выбросила ее на помойку. Свою одежду, также насквозь пропахшую тухлой рыбой, она тоже выбросила. Отец молча выслушал мой рассказ и только покивал, держа перед собой туго забинтованные руки. На ладонях у него от многочасовой работы лопатой вздулись огромные волдыри.

— Что сказать, — проговорил отец, — на свете существуют такие вещи, которые нам не понять, окажись у нас хоть по сто жизней. Слава Богу, что вы оба — и ты, и мама — остались целы и что во время наводнения никто не утонул. Прошло две недели. Апрель остался позади, наступили солнечные майские деньки. Река Текумса, раз напомнив нам, кто здесь главный, преспокойно вернулась в свои берега. В четверти домов Братона жить было невозможно, это относилось и к дому Нилы Кастиль. И потому со стороны Братона почти круглые сутки доносился визг пил и стук молотков. Одно было хорошо после дождей и паводка: только стоило солнышку пригреть хорошенько — вея земля мгновенно заплодоносила и Зефир утонул в разноцветье весенних цветов. Зеленели изумрудные лужайки, одуванчики лезли как бешеные, кудзу покрывала холмы ровным ковром. В двери уже стучалось лето. Мое внимание было полностью занято подготовкой к выпускным экзаменам. Математика никогда не была моим коньком, однако дела обстояли так, что именно по этому предмету мне предстояло получить приличный балл, потому что иначе мне пришлось бы — от одной мысли об этом я чувствовал, что задыхаюсь, — все три каникулярных месяца посещать летнюю школу. Во время коротких часов отдыха я часто размышлял о том, каким образом мне удалось одолеть Старого Мозеса простой метлой из стеблей кукурузы. То, что мне с первого раза повезло угодить чудищу прямо в глотку, было просто удачей, а о том, что могло случиться, страшно было и думать. Однако постепенно я склонился к мысли, что дело тут было не только в метле. Старый Мозес, существо огромное, сильное и исполненное злобы, было похоже на деда Джейберда; он мог лихо загнать боязливую и беззащитную дичь, но стоило только той попытаться дать отпор, как он тут же сам шел на попятный. Или уплывал, что в данном случае было вернее. Возможно, Старый Мозес привык, что то, что он наметил себе на ужин, никогда ему не прекословит. Все эти караси, карпы, черепахи и насмерть перепуганные собаки помышляли только об одном — как бы от него улепетнуть. Получив метлу в глотку, Старый Мозес сообразил, что где-нибудь неподалеку наверняка есть более легкая добыча, например на дне реки, откуда он недавно поднялся, в прохладной темной тине, где ничто и никогда не посмеет ударить его в ответ на его притязания. Такова была моя теория. Но ни за что в жизни я не согласился бы проверить ее экспериментом. Иногда я видел во сне высокого человека в длинном пальто и шляпе с зеленым пером. Я брел по воде за ним следом и хватал его за руку, потом он поворачивался, и я с ужасом видел, что это и не человек вовсе, а создание, покрытое чешуей, формой напоминающей бриллианты цвета палой листвы. Он открывал рот и скалил на меня острейшие, как кинжалы, клыки, а с них капала кровь, стекая у него с подбородка. Опуская глаза, я понимал, что помешал его трапезе, потому что в лапах существо держало небольшую коричневую собаку, уже наполовину съеденную, но все равно продолжавшую биться. Не слишком приятный сон. Хотя, может быть, в нем была доля правды. Не совсем понятной. В эти дни я, лишенный собственных колес, превратился в пешехода. Я не возражал против пеших прогулок в школу и обратно и даже получал от них удовольствие, однако у всех моих друзей были велики. Лишившись велосипеда, я опустился на две ступени в социальной лестнице мальчишек. В одно прекрасное утро я играл с Рибелем: бросал ему палку и катался с ним в зеленой траве. Вдруг с улицы донеслось громыхание, медленно приближавшееся к нашему дому. Я вскинул голову и оглянулся, Рибель сделал то же самое — и мы увидели, что к нашему дому подруливает странный пикап. Я знал, кому принадлежит эта машина. Ее кузов насквозь проржавел, а рессоры ослабли настолько, что грохот и дребезжание, которые она производила, увлекали всех окрестных собак за ней в погоню, сопровождаемую веселым заливистым лаем. Рибель тоже поспешил несколько раз гавкнуть, но я приказал ему замолчать. В кузове пикапа была укреплена металлическая рама, на которой ви сели разнообразные металлические инструменты, которые имели самый что ни на есть древний и бесполезный вид и издавали звон не хуже сиротского колокольчика. На водительской дверце было не слишком ровно намалевано по трафарету: “Починка Лайтфута”. Грузовичок остановился прямо напротив нашего дома. Звон и дребезжание привлекли мамино внимание, и она тоже вышла на крыльцо. Отца не было дома, он должен был вернуться через час-другой. Дверца пикапа отворилась, и наружу выбрался длинный костлявый негр в пыльном комбинезоне. Он двигался так медленно, что казалось, все движения причиняют ему боль. Голова негра была покрыта серой кепкой, а кожа припорошена пылью. Мистер Маркус Лайтфут медленно направился к нашему крыльцу. Глядя на него, я полностью уверился в том, что, раздайся позади него топот копыт бешеного быка, он не ускорил бы шага.

— Доброе утро, мистер Лайтфут, — приветствовала негра мама, так и не успевшая снять передник. Она явилась с кухни и сейчас вытирала руки бумажным полотенцем. — Как поживаете? Мистер Лайтфут улыбнулся. Его маленькие квадратные зубы были очень белыми, а из-под кепки выбивались седые волосы. И он заговорил медленно, как струйка воды, текущая из прохудившейся трубы:

— Доброе утро, миссис Мэкинсон. Привет, Кори, как дела? То, что мы услышали, было для Маркуса Лайтфута целой речью, красноречивым спичем или как там это называется. Вот уже тридцать лет он был монтером в Зефире и Братоне. Приняв эстафету от своего отца, мистер Лайтфут развил унаследованные способности и, несмотря на то что был не слишком скор на язык, мог исправить и починить вес, за что брался, вне зависимости от того, какая задача стояла перед ним.

— Ясный сегодня, — сказал он и замолк, глядя в голубое небо. Секунды медленно и мучительно утекали. Рибель гавкнул, и я зажал его морду рукой.

— День, — наконец решился мистер Лайтфут.

— Да, в самом деле. — Мама подождала, когда мистер Лайтфут продолжит, но тот просто стоял и молчал, разглядывая наш дом. Засунув руку в один из своих многочисленных карманов, он вытащил пригоршню дюймовых гвоздей и принялся пересыпать их с ладони на ладонь, словно бы тоже чего-то дожидаясь.

— Гм, — прочистила горло мама. — Могу я вам чем-то помочь, мистер Лайтфут?

— Я просто проезжал, — замедленно отозвался он, словно самая ленивая из улиток, — мимо. Заехал вот узнать, может, вам… — мистер Лайтфут снова впал в ступор и, опустив глаза, в течение нескольких секунд поизучал гвозди у себя в ладони, — нужно что починить?

— Нет, мистер Лайтфут, по большому счету нам ничего не нужно. Хотя, если подумать… — Мама замолчала, и я понял, что она действительно вспомнила о чем-то. — Тостер. Позавчера он вдруг перестал работать. Я уже хотела позвонить, а тут вы сами…

— Да, мэм, — отозвался мистер Лайтфут. — Время летит так, что и не заметишь. Повернувшись, мистер Лайтфут возвратился к своей машине и достал оттуда ящичек с инструментами, старый металлический чемоданчик, полный всех и всяческих болтов и шурупов, какие только можно представить под светом монтерского солнца. После этого он нацепил на себя пояс, увешанный инструментами, среди которых было несколько видов молотков, отверток и поразительного вида гаечных ключей. Мама открыла для мистера Лайтфута дверь и придержала ее, пропуская странного визитера в дом, потом посмотрела на меня и молча пожала плечами, что, без сомнения, могло означать только одно: я понятия не имею, с чего это он вдруг решил нагрянуть к нам. Я оставил Рибеля на улице грызть наконец-то захваченную в плен палку и тоже поторопился в дом, чтобы в прохладе кухни выпить чаю со льдом и поглазеть на то, как мистер Лайтфут будет чинить тостер.

— Мистер Лайтфут, не хотите ли сначала холодненького? — спросила мама.

— Не.

— У меня есть свежее овсяное печенье?

— Нет-нет, душевно вас благодарю. С этими словами мистер Лайтфут добыл из одного из карманов квадрат белоснежной ткани и аккуратно развернул его. Покрыв белым платком сиденье кухонного стула, он осторожно на него опустился. После чего выдернул тостер из розетки, поставил перед собой на стол рядом с ящиком и приготовился к работе. Все это было проделано с медленной грацией подводного обитателя. Мистер Лайтфут выбрал одну из отверток. У него были длинные тонкие пальцы хирурга или, может быть, художника. Наблюдение за его работой было пыткой, испытанием на выдержку, но зрители ни на миг не сомневались в том, что мистер Лайтфут знает, что делать. Вскрыв крышку тостера, он несколько минут просто сидел, молча разглядывая внутренности агрегата.

— А-га, — проговорил он после продолжительной паузы. — А-га.

— Что такое? — спросила мама, заглядывая мистеру Лайтфуту через плечо. — Его можно починить?

— Видите вот это? Маленький красный проводок? Мистер Лайтфут указал на нужное место отверткой.

— Контакт ослабился.

— И только-то? Такой малюсенький проводок?

— Да, мэм, и только. Мистер Лайтфут принялся осторожно и тщательно подкручивать соединение проводка. Наблюдая за его действиями, я чувствовал, что под влиянием гипнотических движений монтера впадаю в странный транс.

— Все, — наконец объявил мистер Лайтфут. После этого он мучительно медленно, но уверенно собрал тостер, включил его в сеть, повернул ручку таймера, и мы все молча дождались, чтобы спиральки покраснели.

— Вот так… — сказал мистер Лайтфут. Мы ждали.

— ..какая-то мелочь… Земля повернулась под нашими ногами.

— ..все портит. Мистер Лайтфут принялся сворачивать свою белую салфетку. Мы немного подождали, но чернокожий монтер либо задумался, либо действительно все сказал. Мистер Лайтфут оглянулся по сторонам и осмотрел кухню.

— Что-нибудь еще нужно починить?

— Ничего, спасибо, остальное, по-моему, в полном порядке. Мистер Лайтфут кивнул, но я был уверен, что его взгляд ищет тайные неполадки, как нос легавой ищет дичь, сидящую в высокой траве. Сдвинувшись с места, он проделал по кухне несколько небольших кругов, то легонько прикасаясь рукой к холодильнику, то трогая четырехконфорочную плиту и смеситель в раковине, словно своими чуткими пальцами определял самочувствие техники. Мы с мамой озадаченно переглянулись — действия мистера Лайтфута становились все более и более загадочными.

— Холодильник, похоже, стучит, — заметил он. — Хотите, взгляну?

— Нет, не стоит беспокоиться, — ответила ему мама. — Мистер Лайтфут, как вы себя чувствуете?

— Хорошо, миз Мэкинсон, просто хорошо. Он открыл дверцу буфета и тщательно прислушался к тому, как легко поскрипывают петли, достал из пояса отвертку и подтянул винтики в петлях буфета, и в правой дверце, и в левой. Мама снова откашлялась, на этот раз гораздо более нервно, и проговорила: