— Нет, — ответил я ему. — Я никого не ненавижу, я всех люблю.

— Ты действительно хороший друг, — сказал Бен и положил руку на мое плечо, потом обнял меня. Миссис Сирс вышла и принесла нам плед. Он был красным. Мы сидели там и смотрели, как звезды медленно изменяли свое положение на небе, и совсем скоро начали щебетать первые предвестники утра — птицы. За завтраком у нас была горячая овсяная каша и булочки с клубникой. Миссис Сирс сказала, что мистер Сирс еще спит и, вероятно, проспит большую часть дня, и не буду ли я так любезен, чтобы попросить свою маму позвонить ей, чтобы они могли побеседовать. Одевшись и упаковав в ранец все свои вещи, я поблагодарил миссис Сирс за радушный прием и за великолепное угощение, а Бен сказал, что встретится со мной в школе завтра. Он проводил меня до моего велосипеда, и мы поговорили немного о нашей бейсбольной команде младшей лиги, которая скоро должна была начать выступать. Бейсбольные соревнования начинались как раз в это время года. Никогда больше между собой мы не упоминали о том фильме, о марсианах, замышляющих покорить Землю город за городом, семью за семьей. Потому что оба мы уже сталкивались с захватчиком лицом к лицу. Было воскресное утро. Я ехал к дому, а когда оглядывался в сторону тупика, которым оканчивалась Дирман-стрит, мой друг все еще стоял там и махал мне рукой…

Глава 4

Осы на Пасху

Метеор, как выяснилось, при падении из космического пространства должен был сгореть почти без остатка. Сосны занялись огнем там, куда он упал, но к вечеру в воскресенье пошел дождь, который и расправился с огнем. В понедельник утром, когда в школе прозвенел звонок на уроки, дождь все еще шел, и шел потом в течение всего серого дня. На следующее воскресенье была Пасха, и мама говорила, что надеется, вопреки предсказаниям синоптиков, что дождь не испортит праздничного пасхального шествия, которое обычно устраивалось на Мерчантс-стрит. Рано утром в Страстную Пятницу, где-то с шести или около того, в Зефире обычно начинался парад несколько иного свойства. Он начинался в Братоне возле маленького каркасного дома, окрашенного бордовой, а также всевозможными оттенками оранжевой, красной и золотистой красок. Процессия, состоящая обычно из негров-мужчин в черных костюмах и в белых рубашках, с галстуками, начинала свой путь от того дома, сопровождаемая некоторым количеством женщин и детей в траурных одеяниях, шедших в хвосте колонны. Двое мужчин несли барабаны и отбивали на них медленный мерный ритм в такт своим шагам. Процессия держала путь через железнодорожные пути, затем к центру города по Мерчантс-стрит, но во время этого хода никто между собой не разговаривал. С тех пор как это стало регулярным событием, проводившимся в Страстную Пятницу каждый год, многие жители Зефира торопились покинуть свои дома, чтобы постоять на тротуаре и понаблюдать за происходящим, причем именно среди белых представителей человеческой популяции наблюдался повышенный интерес ко всем событиям такого рода. Моя мама была одним из таких любопытствующих наблюдателей, а папа как правило в такое время был на работе. Я обычно тоже ходил с ней, потому что меня захватывало происходящее там, как и любого другого человека, стоявшего в этой толпе. Три негра, которые возглавляли процессию, несли в руках дерюжные мешки. Вокруг их шей, свисая поверх галстуков, болтались ожерелья из янтарных бусин, костей цыплят и раковин речных мидий. На этот раз в Страстную Пятницу улицы были мокрыми и моросил противный дождь, однако участники этого шествия шли без зонтиков. Они не разговаривали друг с другом, а также не заговаривали во время хода ни с кем из зрителей, теми из них, кто набирался нахальства заговорить с ними. Где-то в центре этого шествия я увидел мистера Лайтфута, но он, хотя знал в нашем городе все белые лица, не смотрел ни направо, ни налево, уставив взгляд строго перед собой в затылок мужчины, который шел в процессии перед ним. Маркус Лайтфут, внесший неоценимый вклад в дело сближения общин Братона и Зефира, был мастером на все руки, способным починить любую вещь, которую когда-либо изобретал мозг человека, и обладал умением заниматься вообще любой работой не покладая рук. Я узнал мистера Денниса, работавшего сторожем в начальной школе. Узнал миссис Велведайн, что работала в столовой при нашей церкви, и узнал миссис Перл из пекарни на Мерчантс-стрит, которая всегда была смешливой и веселой. Впрочем, сегодня она была воплощением серьезности и строгости, и ее голову прикрывала от дождя прозрачная шапочка. Следуя в самом хвосте процессии, даже позади женщин и детей, шел мужчина, высокий и худой, одетый в смокинг и с цилиндром на голове. Он нес маленький барабан, и его рука, облаченная в черную перчатку, ударяла по нему в ритм хода всей процессии. Именно как раз для того, чтобы посмотреть на этого мужчину и его жену, многие и покинули свои дома в это пасмурное, довольно холодное весеннее утро. Жена его должна была прибыть немного позднее. А пока он шел один, и выражение его лица было подавленным. Мы называли его Человек-Луна, а настоящее его имя не знал никто. Он был очень стар, но насколько стар — сказать тоже было невозможно, потому что никто этого не знал. Его очень редко можно было увидеть за пределами Братона за исключением данной церемонии, так же, как и его жену. Либо дефект от рождения, либо какая-то кожная болезнь перекрасила одну сторону его вытянутого узкого лица, сделав ее бледно-желтой, тогда как другая сторона оставалась черной как смоль, и обе половины сходились в пятнистой войне, граница которой шла от его лба вниз через чуть плосковатый нос и терялась на подбородке, заросшем седой бородой. Человек-Луна, человек-загадка, имел по паре часов на каждом запястье и распятие, висевшее на цепочке у него на шее, размером в приличную свиную ляжку. Он был, как мы предполагали, официальным распорядителем шествия, какие бывают обычно в королевских церемониях. Шествие шаг за шагом продвигалось под непрерывный бой барабанов через Зефир к мосту через Текумсу, на котором обитали горгульи. Это занимало некоторое время, однако ради такого зрелища стоило опоздать в школу, тем более что в Страстную Пятницу школьные занятия начинались обычно уже после десяти. Когда три негра с дерюжными мешками дошли до середины моста, они застыли там, неподвижные словно черные статуи. Остальная часть процессии подошла к ним почти вплотную, но так, чтобы не перегораживать проезд через мост, хотя шериф Эмори и оградил барьерчиками с мигающими огнями весь маршрут шествия. В этот момент по Мерчантс-стрит из Братона медленно проследовал “Понтиак Боневиль” с откидным верхом, украшенный от капота до багажника мерцающим искусственным хрусталем, двигаясь по тому же маршруту, что и процессия. Когда он достиг центра моста с горгульями, из машины вышел водитель и отворил заднюю дверцу, а Человек-Луна подал руку своей супруге, помогая ей выбраться из кабины и встать на ноги. Прибыла Леди. Выглядела она худой словно тень и почти столь же темной. У ней была роскошная пушистая шевелюра седых волос, по-королевски длинная шея, а плечи хрупкие, но прямые. На ней не было костюма неземной красоты, а лишь простое черное платье с серебристым поясом, на ногах белые туфли, а на голове — белая шляпа без полей и с вуалью. Ее белые перчатки доходили почти до черных локтей. Когда Человек-Луна помог ей выйти из машины, шофер раскрыл зонтик и поднял его над головой ее величества. Леди, как я уже говорил, было сто шесть лет от роду, родилась она в 1858 году. Моя мама говорила, что Леди была сначала рабыней в Луизиане, затем вместе со своей матерью перед началом Гражданской Войны бежала в болота. Она выросла и воспитывалась в колонии для прокаженных, беглых преступников и рабов в каком-то захолустье под Новым Орлеаном, и там приобрела все то, что знала и имела сейчас. Леди была королевой, а королевством ее был Братон. Никто за пределами Братона и никто внутри его не знал ее под другим именем, кроме “Леди”, насколько мне тогда было известно. Имя это ей подходило: она была воплощением самой элегантности. Кто-то вручил ей колокольчик. Она взглянула вниз, на вялую бурую речку, и стала медленно раскачивать колокольчик из стороны в сторону. Я знал, что она делала. Моя мама тоже знала это. Все, кто наблюдал, знали. Леди вызывала речное чудовище, обитающее на илистом дне. Я к тому времени ни разу не видел это чудовище, которое называли Старым Моисеем. Однажды, когда мне было всего девять лет, мне показалось, что я слышал, как Старый Моисей призывал кого-то после сильного ливня, когда воздух был таким же тяжелым, как вода. Это был низкий гул, похожий на самый низкий бас, но не на бас церковного органа, а скорее на те басовые звуки, которые сначала чувствуют кости, а уже потом начинают ощущать уши. Этот рев поднялся затем до хриплого рычания, которое сводило с ума всех городских псов, но потом звук исчез, словно испарился куда-то. Все это длилось не более пяти-шести секунд. На следующий день этот звук стал предметом обсуждений в школе. Свисток паровоза, таково было мнение Бена и Дэви Рэя. Джонни не сказал, что он думал обо всем этом. Мои родители дома сказали, что это наверняка был звук проходящего мимо города поезда, но как стало потом известно, дождь размыл целую секцию железнодорожных путей в двадцати милях от Зефира, поэтому в те дни не ходил даже скорый до Бирмингема. Такие вещи вызывают удивление. Однажды под мост с горгульями вынесло изуродованный труп коровы. Без головы и кишок, как поведал моему отцу мистер Доллар, снимая в своей парикмахерской скальп с его головы. Двое мужчин, занимавшиеся ловлей раков на берегу реки почти за пределами Зефира, распространили по городу историю, что по речному потоку плыл труп человека, грудь его была вскрыта, словно консервная банка, а руки и ноги неестественно вывернуты, однако труп этот так и не был найден. Как-то в октябрьскую ночь что-то сильно ударило под водой по мосту с горгульями, ударило так, что оставило трещины на столбах, поддерживавших всю конструкцию моста, которые вроде бы были бетонными. “Огромный ствол дерева” — такое официальное разъяснение по этому поводу дал мэр Своуп в “Журнале”, издававшемся в Адамс Вэлли. Леди звонила в колокольчик, ее руки работали как метроном. Она начала заклинать и петь голосом, оказавшимся на удивление чистым и громким. Заклинания произносились на каком-то африканском наречии, которое я понимал в той же мере, в какой разбирался в атомной физике. Потом она на некоторое время замерла, нагнула голову вбок, как бы прислушиваясь к чему-то внизу, в реке, проверяя, какой эффект возымели ее действия, а затем снова стала позвякивать колокольчиком. Она ни разу не произнесла “Старый Моисей”. Она говорила только:

— Дамбалла, Дамбалла, Дамбалла, — а потом ее голос снова возвысился и опять перешел на то самое африканское наречие. Наконец она перестала звонить в колокольчик и опустила его к своему бедру. Затем кивнула, и Человек-Луна взял колокольчик из ее руки. Она непрерывно смотрела на реку, но мне было абсолютно непонятно, что же она там могла видеть. Потом отступила назад, и трое мужчин с дерюжными мешками встали у края моста с горгульями. Они развязали мешки и вытащили оттуда какие-то предметы, завернутые в бумагу из мясницкой лавки и перевязанные веревочками. Некоторые свертки были насквозь пропитаны кровью, можно было почувствовать запах свежего мяса, отдающий медью. Они принялись разворачивать окровавленные подношения, а когда сделали это, в реку посыпались куски мяса, грудинка, бычьи ребра, и вода окрасилась кровавыми разводами. В реку полетел цельный общипанный цыпленок, а вслед за ним из пластиковой коробки потекли куриные потроха. Телячьи мозги полились из зеленой банки из-под “Таппервэр”, а красные бычьи почки и печень были извлечены из мокрых пакетов и тоже брошены в реку. Была открыта бутыль с маринованными поросячьими ножками, и содержимое ее плюхнулось в воду. Вслед за маринованными ножками полетели свиные рыльца и уши. Последним, что было брошено в реку, было бычье сердце, по размерам оказавшееся больше приличного кулака. Оно погрузилось в воду с таким всплеском, словно было огромным кровавым камнем, а потом трое мужчин свернули свои мешки, и Леди подошла к краю моста, стараясь не наступать в ручейки крови, струившиеся по камням возле бордюра. Это напомнило мне, что во многих семьях большинство воскресных обедов и ужинов бывали всего лишь прелюдией к пьянке.

— Дамбалла, Дамбалла, Дамбалла! — вновь запела Леди. Затем постояла четыре или пять минут, неподвижная, наблюдая за рекой, спокойно текущей внизу. Потом глубоко вздохнула, и я на мгновение увидел за вуалью ее лицо, когда она поворачивалась к своему “Понтиаку”. Она хмурилась: что бы она там ни увидела, в этой речной глади, или, наоборот, не смогла увидеть, это ее явно не радовало. Она проследовала в машину, Человек-Луна залез внутрь вслед за ней, водитель закрыл за ними дверь и скользнул за руль. “Понтиак” попятился к месту, где смог спокойно развернуться, и поехал в сторону Братона. Шествие отправилось в обратный путь по тому же самому маршруту, по которому пришло сюда. Обычно при этом среди идущих уже звучал смех, начинались оживленные разговоры, но на этот раз они не заговаривали с бледнолицыми зеваками на протяжении всего пути домой. В эту Страстную Пятницу Леди после своей миссии явно была в мрачном расположении духа, и казалось, что никто из них не чувствовал в себе желания посмеяться или пошутить. Я, конечно же, знал, в чем была суть этого ритуала. Любой в городе знал это. Леди кормила Старого Моисея, устраивая ему ежегодный банкет. С каких пор это все началось, мне было неизвестно: наверняка задолго до моего рождения. Можно было бы подумать, как и считал его преподобие Блиссет из Свободной баптистской церкви, что это какой-то языческий обряд, которому покровительствует Сатана, и надо бы объявить его вне закона и запретить указом мэра и городского совета, однако довольно значительная часть белого населения города верила в Старого Моисея и выступала против подобных возражений святого отца. Этот обряд люди считали неотъемлемой частью городской жизни, он был в чем-то сродни ношению кроличьей лапки или киданию крупинок соли через плечо, и лучше было сохранять такие церемонии, хотя бы потому, что пути Господни были гораздо более неисповедимы, чем могли предположить поклонники Христа. На следующий день дождь усилился, на Зефир хлынули грозовые облака. Пасхальный парад на Мерчантс-стрит, к великому неудовольствию Совета по искусствам и Клуба коммерсантов, был отменен. Мистер Вандеркамп-младший, семья которого владела магазином продуктов и кухонных принадлежностей, последние шесть лет переодевался в костюм Пасхального Кролика и ехал в последнем автомобиле в самом хвосте процессии, унаследовав эту функцию от мистера Вандеркампа-старшего, который стал уже слишком стар, чтобы скакать подобно кролику. Пасхальный дождь рассеял для меня все надежды на возможность поймать лакомые пасхальные яйца, которые кидали из машин этой процессии, леди из “Саншайн-клаб” не смогли продемонстрировать всем свои новые пасхальные одеяния и мужей, дети, члены зефирской организации бойскаутов, не смогли промаршировать под своими знаменами, а “возлюбленные конфедератки”, девушки, посещавшие Высшую школу Адамс Вэлли, не смогли надеть свои кринолины и покрутить солнечными зонтиками. Наступило хмурое пасхальное утро. Папа и я дружно высказали недовольство по поводу необходимости подстричься, привести себя в порядок, надеть накрахмаленные белые рубашки, костюмы и до блеска начищенные ваксой ботинки. Мама дала на наши ворчания и брюзжания стандартный ответ, похожий на отцовское “неизбежно как дождь”. Она сказала:

— Это всего лишь на один день, — словно от этого тугой ворот рубашки и туго затянутый галстук могли стать более удобными и даже уютными. Пасха была праздником семейным, и потому мама позвонила Гранду Остину и Нане Элис, а затем папа позвонил дедушке Джейберду и бабушке Саре. Мы должны были вновь собраться все вместе, как это бывало во время каждой Пасхи, и провести время в зефирской Первой Методистской Церкви, в очередной раз выслушивая о пустой гробнице. Белое здание церкви находилось на Сидэвайн-стрит между улицами Боннер и Шэнтак. В тот день, когда мы остановили возле нее наш грузовичок-пикап, она была полна прихожан. Мы прошли через блеклый туман в сторону света, струящегося через церковные стекла-витражи, и наши начищенные ботинки моментально стали грязными. Люди сваливали свои плащи и зонтики около входной двери, под нависающим снаружи карнизом. Это была старая церковь, возвели ее еще в 1939 году, побелка в некоторых местах осыпалась, обнажая серую основу. Обычно церковь к Пасхе приводилась в полный порядок, однако в этом году дождь явно нанес кистям и газонокосилке сокрушительное поражение, так что сорняки буквально оккупировали внутренний дворик.

— Проходите, проходите, Красавец и Красавица! Проходи, Цветочек! Будьте осторожнее, Дурачок и Дурочка! Хорошего вам пасхального утра, Солнышко! — Это был доктор Лизандер, который обычно служил на Пасху в церкви в качестве организатора празднества и выкрикивал пасхальные приветствия и пожелания. Насколько я знал, он никогда еще не пропускал пасхального воскресенья. Доктор Франс Лизандер работал в Зефире ветеринаром, и именно он прошлым летом вывел у Рибеля глистов. Он был голландцем, и хотя у него, как и у его жены, по-прежнему был заметный акцент, папа говорил мне, что доктор приехал в наш город задолго до того, как я появился на свет. Ему было примерно пятьдесят, плюс-минус пять лет, он был широкоплечим и лысым мужчиной с опрятной седой бородой, которая у него всегда выглядела более чем идеально. Он носил чистый и аккуратный костюм-тройку, всегда с галстуком-бабочкой и алой гвоздикой в петлице. К людям, входящим в церковь, он обращался по придуманным сходу именам:

— Доброе утро, Персиковый Пирожок! — обратился он к моей улыбающейся маме. К отцу, с пальцедробительным рукопожатием:

— Дождь для тебя достаточно силен, Буревестник? — и ко мне, стиснув мне плечи и ухмыльнувшись в лицо, в результате чего свет отразился от его переднего серебряного зуба. — Входи смелее, Необъезженный Конь!

— Слышал, как доктор Лизандер назвал меня? — спросил я у отца, когда мы очутились внутри церкви. — Необъезженный Конь! — получение нового имени всегда бывало знаменательным событием. В храме все было окутано парами, хотя крутились все вентиляторы на потолках. Перед всеми сидели Сестры Гласс, дуэтом играя на пианино и на органе. Они вполне могли послужить иллюстрацией к слову “загадочный”. Будучи близнецами, но не двойняшками, эти две старые девы были похожи как отражение в странном зеркале. Они обе были длинными и костлявыми, Соня с копной русых, чуть беловатых волос, а Катарина с копной волос белых, с русоватым оттенком. Обе носили громоздкие очки в черных роговых оправах. Соня прекрасно играла на пианино, но совершенно не умела играть на органе, тогда как Катарина — наоборот. В зависимости от того, кого вы об этом спрашивали, сестрам Гласс — которые, казалось, постоянно были друг с другом в ссоре и ворчали одна на другую, но жили при этом, как ни странно, вместе в похожем на имбирный пряник доме на Шэнтак-стрит — было пятьдесят пять, шестьдесят или шестьдесят пять лет. Странность их дополнялась к тому же еще и гардеробом: Соня носила только голубое, во всех его оттенках, тогда как Катарина была рабыней всего зеленого. Что порождало неизбежное. Соню среди нас, детей, звали мисс Гласс Голубая, ну а как называли Катарину.., думаю, вы догадались. Однако, странно это или нет, играли они на своих инструментах на удивление слаженно. Церковные скамьи почти все были заполнены людьми. Помещение напоминало теплицу, в которой расцвели экзотические шляпы и наряды. Другие люди тоже искали себе места, и один из распорядителей церемонии, мистер Хорэйс Кейлор, с седыми усами и постоянно подмигивающим левым глазом, вызывавшим мурашки по коже, когда он смотрел на вас, подошел к началу прохода, чтобы помочь нам с местами.

— Том! Сюда! Боже мой, да ты что, слепой? В целом мире был только один человек, который мог во время церковного песнопения завопить как американский лось. Он встал со своего места, размахивая руками поверх моря шляп. Я почувствовал, как моя мама съежилась, а папа обнял ее рукой, словно бы удерживая от падения со стыда. Дедушка Джейберд часто выкидывал какие-нибудь номера, о которых отец, думая, что я его не слышу, говорил: “Показывает всем свою задницу”. Сегодняшний день не был исключением.

— Мы тут заняли вам места! — продолжал голосить дедушка, и из-за его крика сестры Гласс сбились, одна взяла диез, а другая бемоль. — Идите сюда, пока тут не расселся какой-нибудь наглец! В том же ряду сидели Гранд Остин и Нана Элис. Гранд Остин надел по поводу праздника костюм из легкой полосатой ткани, который выглядел так, словно от дождя разбух и увеличился вдвое; его морщинистая шея была стянута ослепительно белым накрахмаленным воротничком и голубым галстуком-бабочкой, редкие седые волосы были зачесаны назад, а глаза полны смущения от того, что он, сидя на скамье, вынужден был выставлять в проход свою деревянную ногу. Он сидел рядом с дедушкой Джейбердом, что отягощало его волнение и страдание: они прекрасно гармонировали друг с другом как грязь и бисквиты. Нана Элис, как обычно, выглядела олицетворением счастья. На ней была шляпка, украшенная сверху на полях маленькими белыми цветочками, перчатки ее тоже были белого цвета, а платье похоже на глянцевую зелень под морем солнечного света. Ее милое овальное лицо сияло в улыбке; она сидела рядом с бабушкой Сарой, и они подходили друг к другу как маргаритки в одном букете. Как раз в эту минуту бабушка Сара тянула дедушку Джейберда за полы его пиджака от того же самого черного костюма, который он носил и в солнечные дни, и в непогоду, на Пасху и на похоронах, пытаясь усадить его обратно на место и прекратить размахивания руками, которые в церкви выглядели более чем неприлично. Он просил людей в одном с ним ряду сдвинуться поплотнее друг к другу, а потом вновь закричал на всю церковь:

— Здесь хватит места и еще на двоих!

— Сядь, Джей! Сядь немедленно! — она была вынуждена ущипнуть его за костлявую задницу, и тогда он свирепо взглянул на нее и уселся на свое место. Мои родители и я протиснулись туда. Гранд Остин сказал, обращаясь к папе:

— Рад видеть тебя, Том. — Потом последовало крепкое рукопожатие. — Да, правда видеть-то я тебя и не могу. — Его очки запотели, и он снял их и начал протирать стекла носовым платком. — Однако, скажу тебе, народу тут собралось, как не было еще ни в одну Пас…

— Да, это местечко напоминает по густоте толпы публичный дом в день выдачи зарплаты, а, Том? — прервал его дедушка Джейберд, и бабушка Сара так сильно пихнула его локтем под ребра, что зубы у него клацнули.

— Я надеюсь, ты позволишь мне закончить хоть одну фразу, — обратился к нему Гранд Остин, щеки которого постепенно становились пунцовыми. — Пока я сижу здесь, ты не дал мне еще и слова вымол…

— Мальчишка, ты отлично выглядишь! — как ни в чем не бывало опять прервал его дедушка Джейберд и, наклонившись через Гранда Остина, похлопал меня по колену. — Ребекка, надеюсь, ты достаточно кормишь его причитающимся ему мясом, а? Знаешь, растущие парни нуждаются в мясе для своих мускулов!

— Ты что, не слышишь? — спросил его Гранд Остин, кровь теперь пульсировала на его щеках.

— Не слышу что? — переспросил его дедушка Джейберд.

— Прибавь громкость на слуховом аппарате, Джей, — сказала бабушка Сара.

— Что? — переспросил он ее.

— Громкость прибавь на аппарате, — закричала она ему, окончательно теряя терпение. — Прибавь громкость! Пасха предвещала оказаться запоминающейся. Дождь продолжал барабанить по крыше. Входившие с улицы мокрые люди здоровались с уже сидевшими внутри. Дедушка Джейберд, над чьим худым и вытянутым лицом серебристым ежиком торчали коротко стриженные седые волосы, изъявил желание поговорить с отцом об убийстве, но отец коротким отрицательным движением головы отверг все попытки подобного разговора. Бабушка Сара спросила меня, играл ли я уже в этом году в бейсбол, и я ответил, что да, уже играл. У бабули Сары было круглое доброе лицо, с полными щечками и голубыми глазами в сетке морщин, но я отлично знал, что она часто задает дедушке Джейберду за его выходки по первое число и тогда ее глаза горят яростным огнем. Из-за дождя все окна были плотно закрыты, скоро в церкви стало нечем дышать. Вокруг царила сырость, пол был влажным, по стенам текло, над головой гудели и стонали, разгоняя густой воздух, лопасти вентиляторов. Отовсюду доносились сотни разнообразных запахов: духи, лосьоны после бритья, тоник для волос, сладчайший аромат бутонов на шляпках и воткнутых в петлицы пиджаков. Появились певчие, все как один в пурпурных мантиях. Певчие еще не допели первый гимн, а я уже обливался потом под рубашкой. Гимн пели хором и стоя; как только отзвучала последняя строфа, все поспешно расселись на места. Две более чем упитанные дамы — миссис Гаррисон и миссис Прасмо — вышли к кафедре и несколько минут говорили о пожертвованиях в пользу нуждающихся в Адамс-Вэлли. После чего все снова поднялись, спели новый гимн и опять дружно уселись. Рядом со мной оба моих деда тщательно выводили гимны. Их голоса напоминали могучий лягушачий рев в весеннем болотистом пруду. Потом на кафедру поднялся полнотелый преподобный Ричмонд Лавой и начал рассказывать нам о великом дне, ознаменованном воскрешением Христа из мертвых, и всем прочем. Под правым глазом лицо преподобного Лавоя было отмечено бородавкой с запятой из коричневых волосков, его виски были тронуты сединой, и каждое, без исключений, воскресенье его зализанная назад челка от горячей жестикуляции и энергичной молитвы прорывала узы удерживавшего ее лака, и каштановые пряди падали преподобному на глаза. Жену преподобного Лавоя звали Эстер, имена их троих детей были Мэтью, Люк и Джонни. Примерно посреди проповеди, когда голос преподобного Лавоя мог потягаться силой с грохотом бури за церковными окнами, я внезапно понял, кто именно устроился на скамье прямо передо мной. Демон. Эта девочка свободно могла читать мысли. Это было общеизвестно. И в этот раз, как только мысль о ее присутствии проникла в мое сознание, голова Демона начала поворачиваться ко мне. Через мгновение она уже смотрела на меня своими черными как уголья глазами, взгляд которых вполне был способен заворожить ведьму в самую темную полночь. Имя Демона было Бренда Сатли. Ей было десять лет от роду, у нее были огненно-рыжие прямые волосы и бледная кожа, усыпанная крупными коричневыми веснушками. Ее густющие брови были похожи на ярких гусениц, а заметно несимметричные черты лица наводили на мысли о каком-то охваченном трепетным ужасом христианине, пытавшемся сбить огонь с се пылающей головки (причем пользовался при этом лопатой, не меньше). Левый глаз Демона был больше правого, се нос напоминал крючковатый клюв с двумя зияющими дырами, а тонкогубый рот мог свободно бродить с одной стороны лица на другую. Демон полностью оправдывала полученное наследство: ее огненноволосая и рыжеусая мать выглядела натуральной сестрой пожарного гидранта, а ее рыжебородому отцу мог позавидовать любой свежевыкрашенный почтовый ящик. Само собой, что с такими огненными родичами Бренда Сатли была мало сказать странноватой — она была колдуньей, это точно. Свое прозвище Демон получила, когда в один прекрасный день на уроке рисования изобразила своего родного отца в виде отличного черта с рогами и раздвоенным хвостом. После чего во всеуслышание поведала учительнице рисования миссис Диксон, потребовавшей от нее объяснений, что у ее папочки в дальнем углу гардероба хранится целая пачка журналов с фотографиями, на которых парни-демоны засовывают свои хвосты в дырочки демонов-девушек. В дальнейшем Демон пошла гораздо дальше разглашения секретов своей семьи: она приносила в школу дохлых кошек в коробках из-под ботинок, с приклеенными скотчем к глазам бедняжек медными пенни; на уроке труда она смастерила из нескольких брусков зеленого и белого пластилина чудное кладбище, украсив могилки аккуратными надгробными плитами с именами всех без исключения одноклассников с точными датами смерти, результатом чего стала не одна истерика среди тех, кто вдруг понял, что никогда не дотянет до шестнадцати; она славилась пакостными розыгрышами с использованием собачьих какашек вместо начинки для сандвичей; ходили слухи, что именно на Демоне лежала ответственность за разлив канализации в школьной уборной для девочек в прошлом ноябре, когда кто-то тщательно закупорил тетрадными листами все сливные отверстия унитазов. Спору не было, Бренда была штучкой зловещей и неприятной. И вот теперь ее королевское высочество зловеще пристально рассматривала меня. Кривой ротик Демона растянулся в извилистую улыбку. Как завороженный я смотрел в ее горящие черным огнем глаза, не в силах отвести взгляд, и в голове у меня крутилась только одна мысль: она добралась до меня. Со взрослыми всегда бывает так: когда тебе до зарезу нужно их внимание и ты готов сделать все, чтобы они обратили на тебя взгляд, их внимание витает за сотни миль от тебя; когда же ты хочешь, чтобы предки вдруг оказались на другой стороне Земли, они начинают преследовать тебя повсюду, отягощая ненавистной заботой. Глядя на Демона, я мечтал о том, чтобы хоть кто-нибудь из сидящих рядом с ней взрослых обратил на нее внимание, одернул и приказал повернуться и слушать преподобного Лавоя, но Бренда без всякого труда сделалась невидимкой. Никто не замечал отвернувшегося от кафедры бледного веснушчатого лица, кроме меня, ее жертвы, которую она выбрала в этот час. Худенькой бледной змейкой с грязными и ядовитыми зубками-коготками ее правая рука начала подниматься вверх. Медленно, со зловещей грацией Демон отставила указательный палец и нацелила его в одну из зияющих ноздрей. Когда палец начал свое погружение, мне показалось, что этому не будет конца, что палец будет уходить и уходить все глубже и глубже в голову Демона, пока не исчезнет совсем. Но рано или поздно погружение закончилось — палец устремился наружу к свету и вынырнул с комком зеленоватой блестящей студенистой массы размером не меньше леденца. Неподвижный взгляд черных глаз Бренды держал меня в оцепенении. Ее рот начал открываться. Я содрогнулся. Нет, взмолился я, мысленно обращаясь к своей мучительнице, пожалуйста, только не это! Демон устремила украшенный зеленым наростом палец к своему розовому язычку. Не в силах спастись, я продолжал следить за происходящим, чувствуя, как желудок закручивается узлом, сворачивается и превращается в крохотный тугой комок. Зеленое на розовом. Грязные ногти. Липкая студенистая масса, вот-вот готовая сорваться вниз. Демон слизнула с кончика пальца свою добычу. Должно быть, я издал громкий хрип или сильно вздрогнул, потому что отец сжал рукой мою коленку и прошептал: “Слушай внимательно”. Конечно, он ничего не заметил, даже самого финала изысканной пытки, устроенной Демоном. Улыбнувшись мне, Бренда притушила взгляд своих черных глаз и, знаменуя окончание действа, отвернулась от меня, вернув голову в исходное положение. Рука ее матери поднялась и погладила ослепительные дьявольские пряди Демона, словно не было во всем подлунном мире более кроткого и милого существа, чем ее дочь. Преподобный Лавой объявил общую молитву. Освобожденный от наваждения, я опустил голову и крепко зажмурился. Примерно через пять секунд после начала молитвы в мой затылок с щелчком врезался твердый крохотный снаряд. Быстро оглянувшись, я посмотрел назад. И онемел от ужаса. Безжалостно блестя серыми как сталь глазами, прямо позади меня сидели братья Брэнлины, Гоча и Гордо. Их родители, сидевшие по обеим сторонам от них, были глубоко погружены в молитвенный транс. По моему мнению, повод для молитвы у этих людей мог быть только один — скорейшее избавление от своего нечистого потомства. Братья Брэнлины были затянуты в одинаковые синие костюмчики с белыми рубашками и галстуками; единственное различие сводилось к тому, что белый галстук Гочи перечеркивала полоска красная, в то время как галстук Гордо имел полоску черную. Волосы Гочи, который был старше Гордо ровно на год, были светлее; лохмы Гордо отдавали в желтизну. Лица и того, и другого более всего напоминали грозные физиономии каменных истуканов, вырубленных из темного гранита, все в их облике — устремленные вперед подбородки, выпиравшие скулы, готовые прорвать кожу, утесы гранитных лбов — все говорило о снедающем души братьев злобном огне. В секунду, последовавшую за началом созерцания этих хищников, Гордо поднял руку и молча показал мне отставленный средний палец, а Гоча зарядил духовую трубку новым гороховым снарядом.

— Кори, не крутись по сторонам! — раздался у меня над ухом шепот мамы, и меня дернули за рукав. — Закрой глаза и молись! Так я и сделал. В следующий миг в мой череп вонзилась новая горошина. Пущенная умело и с близкого расстояния, горошина может причинить острую боль, крик от которой невозможно сдержать. В течение остатка молитвы я слышал, как позади меня Брэнлины крутились, перешептывались и хихикали, словно пара злобных троллей. Все оставшееся время моя голова служила им отличной мишенью. После молитвы исполнили еще один гимн. Были произнесены необходимые речи и сказано слово о всегда открытых дверях для путников. По кругу отправился поднос для пожертвований. Я положил на поднос доллар, специально врученный мне отцом для этой цели. Хор пел, сестры Гласс играли на пианино и органе. Позади меня хихикали Брэнлины. Потом преподобный Лавой еще раз взошел на свое место, чтобы исполнить пасхальный обряд, — и именно в этот момент мне на руку села оса. Рука лежала у меня на колене. Заметив осу, я не стал отдергивать руку, несмотря на то, что по моей спине, словно молния, пробежал страх. Добравшись до ложбинки между мизинцем и безымянным пальцем, оса устроилась там и замерла, часто подергивая своим черно-голубым брюшком, украшенным смертоносным жалом. Теперь позвольте рассказать вам кое-что об осах. Осы — это не то что пчелы. Пчелы, существа толстые и довольные своей судьбой, день-деньской перепархивают с цветка на цветок, безразличные к человеческой плоти. Дикие пчелы любопытнее пасечных и могут подлететь к вам, чтобы изучить, но, как правило, их поведение легко предсказуемо и от них нетрудно улизнуть. В отличие от пчел осы, в особенности черные осы — поджарые и проворные насекомые, похожие на летающий кинжал с крохотной головкой, — словно рождены для того, чтобы вонзать свое жало в смертную плоть, порождая вопли, сравнимые разве что с восторженными криками знатока вин, откупорившего покрытую столетней паутиной бутылку. За неосторожное поведение вблизи гнезда черных пчел можно поплатиться жутковатым ощущением, сопоставимым, по слухам, с зарядом мелкой дроби в спину и ягодицы. Я сам видел то, что сталось с лицом мальчика, напоровшегося на осиное гнездо, исследуя в середине лета заброшенный дом. Осы покусали его губы и щеки; лицо так распухло, что такую муку я не пожелал бы даже братьям Брэнлинам. Осы безумны; к ним нельзя приноровиться, они нападают без предупреждения, и в их повадках нет последовательности. Будь у них жало подлиннее, — они бы прокусывали вас насквозь. В необъяснимой слепой ярости, переполняющей их, осы почти равны братьям Брэнлинам. Если у дьявола и имеются на Земле родственники, то это не черные коты, не обезьяны или гладкокожие ящерицы; ими всегда были и остаются осы. В голову мне впилась очередная горошина. Боль была неожиданной и сильной, но мне уже было не до того — я следил за осой, обнюхивающей ложбинку между моим мизинцем и безымянным пальцем, слушал бешеный ритм своего сердца, чувствуя, как кожа покрывается отвратительными мурашками. Что-то пронеслось мимо моего лица, и, приподняв голову, я заметил вторую осу, которая сделала проверочный облет головы Демона и уселась прямо посреди ее рыжего пожара. Должно быть, Демон что-то почувствовала. Не зная, что за ужас устроился на ее голове, она подняла руку и смахнула осу, проделав это без малейшего вреда для себя. Сброшенная на пол оса снова поднялась в воздух. Судя по грозному жужжанию ее черных крыльев, она пребывала в последней степени ярости. Я решил, что Демону пришел конец, но оса, очевидно учуяв исходящие от рыжей девочки сродственные флюиды, внезапно изменила свои намерения и взмыла к потолку. Преподобный Лавой готовился к следующей молитве, традиционно посвященной распятому Христу, плачущей Деве Марии и камням, которые откатываются с пути праведников. Вслед за осой я поднял глаза к потолку церкви. Возле одного из медленно вращавшихся вентиляторов в потолке имелась маленькая дырочка размером не более четвертака. На моих глазах три осы одна за другой вылезли из этой дырки и деловито принялись опускаться, явно имея целью обследовать собрание прихожан внизу. Через несколько секунд из потолочной дырочки появились новые осы, принявшиеся с тихим гудением описывать круги во влажном воздухе, насыщенном испарениями от множества тел. За стенами церкви продолжал грохотать ливень. Стук дождевых капель порой почти заглушал то поднимавшиеся, то ниспадавшие рулады преподобного Лавоя. О чем говорил преподобный в те минуты, я не слышал — все мое внимание было поглощено осой, умастившейся между моими пальцами, и ее товарками, — проникавшими в церковь сквозь дырку в потолке. Все больше ос присоединялось к рою, собиравшемуся в душном пространстве наглухо запертой, осажденной ливнем церкви. Поначалу я пытался их считать. Восемь.., девять.., десять.., одиннадцать. Налетавшись, некоторые осы садились на неспешно вращавшиеся лопасти вентилятора и катались на них, словно на ярмарочной карусели. Внезапно сквозь крохотное потолочное отверстие протиснулся сразу целый черный шар ос размером не менее кулака. Двадцать.., двадцать одна.., двадцать две. Я бросил считать, добравшись до двадцати пяти. Должно быть, где-то на чердаке под крышей было осиное гнездо. Размером это гнездо было, наверное, не меньше футбольного мяча и висело в темноте, слабо пульсируя. Я сидел, завороженный зрелищем осиного вторжения, в точности как, наверное, стояла и не могла отвести глаз Дева Мария, которой путник на дороге демонстрировал свои израненные бока. В течение нескольких ударов сердца из черной точки в потолке выпорхнуло еще не менее дюжины ос. По всей вероятности, никто, кроме меня, ос не замечал; быть может, для собравшегося сообщества осы стали такими же невидимыми, какой была несколько минут назад Демон, когда добывала из носа свое лакомство. Следуя направляющим указаниям вентилятора, осы описывали наверху круг за кругом. Ос скопилось так много, что из них под потолком уже образовалось целое темное облако, словно бушевавшая за стенами гроза сумела-таки каким-то образом найти лазейку внутрь. Моей осе надоело сидеть на месте, и она поползла вперед. Когда очередная горошина впилась в мою шею там, где кончали расти волосы, я вздрогнул, но, глядя на осу во все глаза, сумел сохранить неподвижность. Добравшись до среднего сустава моего указательного пальца, оса остановилась. Осиное жало легло на мою кожу; прикосновение его крохотных зазубрин было сравнимо с ощущением от крупинок разбитого стекла. Преподобный Лавой достиг кульминации своей проповеди, его руки метались как мельничные колеса, его волосы уже сползли на лоб. Буря ломилась в закрытые окна, и дождь изо всех сил стремился превратить крышу в решето. Обстановка напоминала начало Судного дня, когда наступала пора присмотреть десяток сосен попрямее и начать созывать каждых тварей по паре. Всех, за исключением ос, подумал я; на этот раз мы исправим ошибку Ноя. Со смешанным чувством страха и острого любопытства я продолжал следить за осиным лазом в потолке. Я подумал, что Сатана наконец-то нашел способ проникнуть на пасхальное богослужение и вот он кружит над нашими головами, высматривая плоть себе в добычу. Потом произошло следующее. Воздев руки, преподобный Лавой проговорил своим хорошо поставленным громким баритоном проповедника: “И в это знаменательное утро, после ухода ночи тьмы, ангелы наконец спустились на землю и га.., а.., а.., кх! ..” Устремив руки вверх навстречу ангелам, он внезапно увидел их воочию, крохотных, жужжащих злыми черными крылышками. В тот же миг мама нежно накрыла ладонью мою руку с сидящей на ней осой и любовно сжала. Собравшиеся под потолком на свою пасху осы, видимо, решили, что церемония под руководством преподобного Лавоя слишком затянулась. Мама вскрикнула. Ответом ей был крик преподобного. Именно он и послужил сигналом для осиной атаки, которого те так долго дожидались. Черно-синее облако отвратительных насекомых, насчитывавшее в своих рядах до сотни жал, пало вниз подобно сети, брошенной на головы загнанных животных. Я услышал, как рядом со мной что было силы заорал ужаленный дедушка Джейберд: “Чер-р-рт! ” Бабушка Элис взяла высокую трепетную ноту вполне оперной чистоты. Несколько ос одновременно укусили мать Демона в шею, и та заголосила, как пароходная сирена. Демонин папочка заколотил в воздухе своими худыми ручищами. Сама Демон разразилась зловещим хохотом. Позади меня крякали от боли Брэнлины, забыв о своей трубке-плевалке. По всей церкви верующие, наряженные в пасхальные костюмы и платья, вскакивали с мест и принимались размахивать в воздухе руками, словно сражаясь с невидимыми бесами, одолевающими их из неизвестного измерения. Преподобный Лавой танцевал вокруг кафедры в пароксизме агонистических мучений, молотя своими костлявыми руками в воздухе с такой силой, словно вознамерился напрочь оторвать их от плеч. Хор по-прежнему пел в унисон, но с их уст срывались не слова очередного гимна, а крики боли от укусов зловредных ос, впивавшихся в щеки, подбородки и носы певчих. Воздух был полон темных вихрей, вращавшихся вокруг лиц и голов людей подобно черным терновым венцам.

— Пошли прочь! Прочь! — зашелся кто-то в крике.

— Бежим! — догадался кто-то сметливый у меня за спиной. Единство сестер Гласс разбилось, они мчались к боковым церковным выходам, их волосы были полны ос. Все до одного в церкви были на ногах. То, что всего десять секунд назад казалось мирным собранием прихожан, теперь напоминало охваченное ужасом стадо коров. И во всем этом были виноваты осы.

— Моя чертова нога застряла! — в отчаянии стонал дед Остин.

— Джей! Помоги ему! — крикнула дедушке Джейберду бабушка Остин, но того уже и след простыл — вовсю работая локтями, он пробивался к выходу между рядами скамеек сквозь обезумевшую толпу. Отец поднял меня на руки. Над правым ухом я услышал злобное гудение — и в следующее мгновение оса ужалила меня в мочку, да так, что от боли у меня из глаз брызнули слезы.

— Ой! — услышал я свой собственный крик, мгновенно утонувший без следа в смятенном хоре воплей и пронзительных выкриков. Но две новых осы все же услышали меня. Одна метко клюнула меня в правое плечо, пробив и ткань костюма, и рубашку; вторая со свистом, словно отравленная игла, выпущенная метким африканским дикарем из духовой трубки, пронеслась к моему лицу и впилась в верхнюю губу, результатом чего стало уа-а-ау-а-а-а-в-ва-а-а — общепонятное выражение неимоверной боли, в котором не было ни единой разумной буквы, вслед за чем я тоже забил в воздухе руками. Внизу меня кто-то заходился от радостного смеха; взглянув сквозь слезы, залившие глаза, я увидел Демона, как заводную прыгавшую на скамье с поднятыми руками. Ее лягушачий рот растянулся в приступе веселья. Все лицо Бренды было усеяно красными пятнами осиных укусов.

— Все выходите наружу? — что было сил выкрикнул доктор Лизандер. Сразу три осы, отвратительно пульсируя брюшками, в красивом пике впились в его лысину, еще пара атаковала за спиной у него его седовласую, суроволикую супругу, с которой моментально слетела красивая голубая пасхальная шляпка. На широких плечах миссис Лизандер осы нашли для себя отличные посадочные площадки. Оскалив зубы в приступе праведного гнева и стиснув в одной руке Библию, а в другой — свою сумочку, миссис Лизандер принялась наносить наседавшим на нее волнам летающих бестий могучие удары. Отталкивая друг друга, люди рвались к дверям в стремлении поскорее избавиться от муки и пробиться на волю, забыв о своих дождевиках и зонтах. Перед службой пасхальная публика являла собой образцовую модель цивилизованного христианского общества, а теперь наружу вываливались толпы настоящих варваров. Женщины и дети падали в липкую грязь церковного двора, мужчины спотыкались об их тела и тоже падали лицами вниз, прямо в лужи. Пасхальные шляпки разлетались во все стороны и катились по ветру, подобно мокрым колесам, до тех пор, пока их не затаптывали обезумевшие от страха люди. С моей помощью отцу удалось высвободить деревянную ногу деда Остина из плена церковной скамьи. Осы нещадно кусали руки моего отца, и каждый раз, когда очередное жало впивалось в него, я отчетливо слышал, как сквозь стиснутые зубы отца с шипением вырывался воздух. Мама, бабушка Элис и бабуля Сара старались пробиться к выходу в придел, где люди валились с ног и отчаянно пытались выпутаться друг из-под друга. Преподобный Лавой, с пальцами, распухшими как сосиски, тщетно пытался защитить лица своих детей, пряча их между собой и полами юбки своей несчастной Эстер. Певчие спасались бегством, некоторые на бегу срывали с себя свои пурпурные мантии и бросали их прямо на пол. Мы с отцом повели деда Остина по проходу между скамьями к выходу из придела. Осы не побрезговали и другим моим дедом — его шея была вся искусана сплошь, щекам, по которым струились слезы или пот, тоже досталось. Отец раз за разом отмахивался от ос, жадно круживших вокруг нас словно команчи, охочие до поживы, припрятанной в фургонах переселенцев. Отовсюду доносились детский плач и пронзительные крики женщин, а осы продолжали нападать и жалить.

— Скорее наружу! Наружу! — выкрикивал в дверях доктор Лизандер и, не считаясь с рангами, проталкивал людей вперед под дождь, как только в проходе намечался затор. С другой стороны прохода его жена, Вероника, плечистая датская медведица, одну за другой хватала страждущие души за шиворот и вытаскивала на улицу за порог. Мы уже почти добрались до выхода. Дед Остин шатался, отец осторожно поддерживал его. Мама выбирала ос из прически бабули Сары, словно голова той была густонаселенным гнездом. Два раскаленных гвоздя впились в основание моей шеи, один за другим с секундным интервалом — боль была такая, что мне показалось, что голова моя сейчас лопнет. Сразу вслед за этим меня схватил за руку отец, сильно дернул на себя, и по моей голове застучали капли дождя. Когда все члены нашей семьи сумели наконец выбраться на улицу, отец поскользнулся, не удержался на ногах и упал на колени прямо в грязь. Схватившись рукой за шею, я бегал кругами, крича от боли. Кончилось это тем, что, оступившись, я потерял сцепление с землей и прямо в своем пасхальном костюме растянулся в густой зефирской грязи. Последним церковь покинул преподобный Лавой. Захлопнув за собой церковную дверь, он торопливо задвинул засов и с тяжким вздохом прислонился спиной к окованному дереву, словно запечатав собой находящееся внутри зло. Буря продолжала бушевать, сотрясая все вокруг. Тяжелые капли дождя впивались в землю и во все стоящее на ней, напоминая скорее уже не гвозди, а удары небольших молотков, выколачивающих из наших тел последнюю чувствительность. Кто-то просто сидел в грязи без всяких сил; другие бродили вокруг в прострации; кто-то стоял, обратив кверху лицо, чтобы дождь бил прямо в него, облегчая холодными каплями боль. Больно было ужасно. В бреду боли мне воображалось, как радуются осы за закрытой церковной дверью. Ведь, в конце концов, эта Пасха была и их праздником. Они так же воспряли из мертвых, пробудившись из холодных объятий зимы, во время которой осиные гнезда высыхали и их население, в основном крохотные личинки-младенцы, обращалось в неподвижные мумии. Откатив со своего пути свой камень, они вышли навстречу собственной весне и поспешили познакомить нас с болезненной церемонией, знаменующей упрямство и цепкость жизни, намеренной просуществовать еще так долго, как это не снилось ни одному преподобному Лавою. И сегодня нам, всем нам, удалось испытать на себе остроту и болезненность терновых шипов и каленых гвоздей, пусть это было преподано несколько своеобразным способом. Кто-то нагнулся ко мне. Я почувствовал, как чья-то рука приложила комок холодной грязи к моей искусанной шее. Подняв глаза, я взглянул в мокрое лицо дедушки Джейберда. Его волосы страшно стояли дыбом, словно деда только что сильно ударило током.

— С тобой все в порядке, парень? — спросил он меня. Дедушка Джейберд в самый тяжелый момент повернулся ко всей семье спиной и бежал, спасая собственную шкуру. Он стал иудой и трусом, и в предложенной им грязи не было целебной силы. Я ничего не ответил. Я просто взглянул ему прямо в глаза, но смотрел я сквозь него.

— Все будет в порядке, — сказал он тогда мне, потом выпрямился и отправился посмотреть, как там бабуля Сара, которая стояла вместе с мамой и бабушкой Элис. Обернувшись на ходу, он взглянул на меня, как побитая загнанная крыса. Будь я ростом с моего отца, я, наверное, ударил бы его. Но сейчас я был способен только испытывать стыд за дедушку Джейберда, жгучий непереносимый стыд. А кроме того, другая мысль изводила меня: мысль о том, какая часть трусости дедушки Джейберда перешла по наследству мне. В ту пору я не имел ни малейшего представления об этом, но не за горами было время, когда все это мне довелось узнать. Где-то на другой стороне Зефира зазвонил колокол другой церкви. Звук доносился до нас сквозь дождь словно во сне. Я поднялся на ноги. Шея, нижняя губа и плечо изнывали от пульсирующей боли. Самое ужасное в боли то, что она тебя унижает. Даже Брэнлины и те растеряли свое бахвальство и скулили, как щенки. Лично я ни до, ни после не видел никого, кто бы смог держаться молодцом после полудюжины укусов, а вы? Пасхальный колокольный звон разносился над залитым водой городом. Служба закончилась. Аллилуйя.

Глава 5

Смерть велосипеда

А дождь все лил. Серые облака висели над Зефиром сплошным покрывалом, изливая на землю из своих раздувшихся подбрюший воды, положившие начало паводку. Я засыпал под барабанную дробь дождя по крыше и просыпался под грохот урагана. Рибель скулил и дрожал в своей конуре. Я представлял себе, что он чувствовал. Волдыри от укусов сошли, на их местах остались только красные пятна, а дождь все лил и лил. Мы, похоже, уже позабыли о солнечном свете и потеряли надежду на то, что его лучи когда-то согреют наш родной городок. Тоскливый скучный дождь не прекращался, и в свободное от домашних заданий время мне не оставалось ничего другого, кроме как сидеть у окна и читать моих любимых “Знаменитых чудовищ” или пересматривать кипу комиксов. Наш дом насквозь пропитался дождевым запахом — духом мокрого дерева и влажной грязи, которую наносят с лужайки. Из-за обильных небесных излияний был отменен обычный утренний сбор в “Лирике” по субботам, что объяснялось сильной течью в крыше кинотеатра. Даже городской воздух стал влажным и липким, похожим на зеленую плесень, что нарастает на боках валунов. Через неделю после Пасхи пообедавший отец отложил вилку и нож, обратил взгляд к запотевшему окну, по которому стекали капли, и заметил:

— Еще неделю — и нам придется отращивать жабры. А дождь все лил и лил, и эту неделю, и следующую. От влаги в воздухе стало тяжело дышать, из-за застывших в небе облаков дни превратились в одни сплошные болотистые сумерки. Наши дворы стали прудами, а улицы — полноводными бурливыми реками. Из школы нас отпускали пораньше, чтобы все сумели засветло вернуться домой без потерь. А в среду днем, ровно без пятнадцати три, мой велик приказал долго жить. Еще за секунду до этого я старательно крутил педали по Дирман-стрит, преодолевая напор воды, — вдруг переднее колесо моего скакуна угодило в трещину тротуара, невидимую под водой, и изъеденный ржавчиной остов устрашающе содрогнулся. Затем одновременно произошло несколько событий: руль сложился пополам, спицы переднего колеса лопнули, сиденье завалилось набок, старые швы рамы наконец сдались и разошлись, и я внезапно оказался лежащим на животе в воде, противно устремившейся внутрь моего желтого дождевика. Какое-то время, не знаю уж сколько, я неподвижно лежал, пытаясь сообразить, что случилось и что, Бога ради, так неожиданно выбило меня из седла. Когда же я сел, вытер глаза и посмотрел на велосипед, то мгновенно понял, что моему старому во всех отношениях другу пришел конец. Велосипед, который, по меркам жизни мальчишки, уже был стар задолго до того, как попал ко мне с блошиного рынка, был не жилец. Сидя в луже под дождем, я в этом ни на секунду не сомневался. То, что давало жизнь этому созданию человеческих рук, инструментов и мысли, теперь развалилось, лопнуло по швам и воспарило в сочащиеся водой небеса. Рама треснула и погнулась, руль висел на честном слове, седло повернулось в обратную сторону и напоминало свернутую голову. Цепь слетела со звездочек, с переднего колеса соскочила шина, во все стороны торчали сломанные спицы. При виде таких смертельных ранений я готов был разрыдаться. Однако, несмотря на то что мое сердце сжимала невыносимая печаль, я знал, что слезами горю не поможешь. Просто мой велик откатал свое, износивши свое тело до последней крайности, и со спокойным достоинством добрался до конца дней своих. Я был не первым его владельцем, и, может быть, причина заключалась и в этом. Может, все дело было в том, что велосипед, однажды выставленный из дома своего хозяина за ненадобностью и по старости лет, многие годы чах от тоски по тем первым рукам, что держали его руль, год от года еще больше старея; в минуты покоя и по ночам он видел свои особые велосипедные сны о дорогах, по которым катился в молодости. По сути, мой велик никогда по-настоящему мне не принадлежал; он носил меня на себе, но его педали помнили прикосновения ног другого хозяина. В эту дождливую среду он наконец решился покончить с собой. Возможно, причина заключалась и в том, что он, мой велик, знал, что мне до смерти хочется заиметь другой велосипед, который бы принадлежал с самого начала мне, и только мне одному, который был бы создан лишь для меня. Может быть, дело было и в этом. Я был уверен только в том, что остаток пути до дома мне придется проделать на своих двоих и что ни за что в жизни я не смогу заставить себя нести останки своего велосипеда. Оттащив сломанный велик с дороги к чьему-то двору, я прислонил его к стволу дуба и зашагал домой. В насквозь промокшем дождевике, с ранцем за спиной, в который пробралась вода, и в башмаках, скрипевших от налившейся в них влаги. Вечером возвратившись с работы, папа узнал о печальной судьбе моего велосипеда, решительно усадил меня с собой рядом в кабину нашего пикапа, и мы покатили на поиски обломков велика, которые должны были дожидаться нас на Дирман-стрит.

— Наверняка его еще можно починить, — говорил мне отец, а “дворники” елозили взад-вперед, старательно разгоняя воду, стекавшую по ветровому стеклу. — Мы найдем кого-нибудь, кто сварит раму и руль и наладит остальное. Это точно уж выйдет дешевле, чем покупать новый велосипед.

— Лады, — отвечал я, хотя ни на секунду не сомневался в том, что велик мой мертв и вернуть его в мир живых двухколесных никому не под силу. Никакой ангел-сварщик не способен на такое чудо. — Переднее колесо тоже все вывернулось, — добавил я, но все папино внимание сосредоточилось на скользкой дороге. Медленно, но верно мы добрались до того дуба, где я оставил свой сломанный велик.

— Где же он? — спросил меня отец. — Ты здесь его оставил? Хотите верьте, хотите нет, но остатки моего велосипеда испарились, словно их и не бывало. Папа остановил пикап, вылез под дождь и постучал в двери дома, во дворе которого рос дуб. Сквозь стекло кабины я увидел, как отворилась дверь и на улицу выглянула светловолосая женщина. С минуту отец поговорил с ней о чем-то, я увидел, как женщина указала рукой куда-то вдоль по улице. Когда отец мой вернулся обратно, его фуражка была вся мокрая, а куртка молочника на ссутуленных плечах потемнела от воды. Открыв дверцу, он уселся за руль, вздохнул и сказал:

— Что ж, она мне все рассказала. Эта женщина выходила за почтой, увидела твой велосипед, который лежал под дубом в ее собственном дворе, вернувшись домой, позвонила мистеру Скалли и попросила его приехать и забрать велосипед, что он и сделал, Мистер Эммет Скалли был зефирским старьевщиком. Он разъезжал по городу на грузовичке, выкрашенном ярко-зеленой краской, на дверце которого красным было написано “Антиквариат Скалли” и номер телефона. Отец завел мотор и взглянул на меня. Мне был знаком этот взгляд, злой и разгневанный; будущее нарисовалось мне в самых мрачных тонах.

— Почему ты не постучался к этой женщине и не предупредил ее, что вернешься за велосипедом? О чем ты думал?

— Ни о чем, сэр, — потупившись, ответил я. — Я вообще ни о чем не думал. Я упал. Отец молча кивнул, выжал сцепление, дал газ, и, отъехав от тротуара перед домом с дубом, мы снова пустились в дорогу. Но путь наш лежал не домой — мы устремились на запад. Я отлично знал, куда ведет наш пикап отец. На западе, за городской окраиной, там, где начинался лес, находилась личная свалка мистера Скалли, его развалы. По пути мне пришлось выслушивать нравоучения отца, сводившиеся примерно к следующему: “Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я всюду ходил только пешком. В ту пору я и мечтать не мог о собственном велике, даже о подержанном. Господи, да тогда никто не думал о том, чтобы ехать на велике, если путь составлял две или три мили. И от этого здоровья в нас было хоть отбавляй. В солнце, в ветер, в дождь, все равно — мы шли пешком. И куда нам было нужно, мы всегда добирались пешком…” — и так далее и тому подобное; вы понимаете, о чем я: мой отец пел хвалебную песнь своему детству, всем нам, конечно же, хорошо знакомую. Оставив город позади, блестящая от воды дорога пошла через насквозь промокший зеленеющий лес. Дождь по-прежнему не обещал милостей, клочья тумана цеплялись за ветви деревьев и, отрываясь, неторопливо пересекали дорогу прямо перед машиной. Папа сильно сбавил ход, поскольку эта дорога считалась опасной даже в самую хорошую и сухую погоду. Он все еще терзал меня рассказами о сомнительных радостях безвелосипедной жизни. Как я понимал, таким своеобразным способом он хотел дать мне понять, что если велосипед окажется непригодным к починке, то мне лучше немедленно привыкать к пешему образу существования. Между холмами, скрытыми в дымке, завывал ветер и грохотала буря, пустынная дорога разматывалась перед нами, норовисто убегая под колеса нашего грузовичка, словно плохо объезженная лошадь, не желающая скакать под седлом. Уж не знаю, что меня толкнуло, но именно в тот момент я повернул голову назад и всмотрелся в мокрые сумерки. И увидел автомобиль, который быстро настигал нас. У меня на затылке волосы поднялись дыбом, а по коже поползли мурашки. Черная как смоль приземистая машина позади нас больше всего была похожа на грозную пантеру с блестящими хромом зубами, которая присела на задние лапы перед прыжком. Не снижая скорости, она стрелой вписывалась в поворот, который только что при помощи непростой работы сцеплением, газом и тормозами преодолел мой отец. Мотор черной машины наверняка работал на самых высоких оборотах, однако, хотя ее и наш грузовичок разделяло всего ничего, до нас не доносилось ни звука. Мне показалось, что я увидел бледное лицо человека, низко пригнувшегося к рулю. В миг, когда я четко различил языки красного и оранжевого пламени, нарисованные на капоте и по черным эбонитовым бокам, в секунду, когда машина настигла нас и, не снижая скорости и даже не пытаясь свернуть, устремилась нам под задний бампер, я не выдержал и пронзительно закричал:

— Папа! Отец подпрыгнул и резко крутанул руль. Грузовичок стало заносить налево к середине дороги, отмеченной вылинявшей прерывистой линией, несколько секунд отец отчаянно боролся, чтобы не скатиться в лес. Потом шины снова нашли сцепление с асфальтом, грузовичок выправился и отец, утерев со лба пот, уставился на меня гневным взором. Он явно желал получить вразумительное объяснение по поводу случившегося.

— Ты что, спятил? — бросил он мне. — Ты чуть было не отправил нас на тот свет! Я снова оглянулся назад. От черной машины не осталось и следа. Но она не обогнала нас. И свернуть ей тоже было некуда. Она просто исчезла.

— Я видел.., видел…

— Что ты видел? Где? — требовал он ответа.

— Мне показалось, что я увидел.., машину, — наконец сумел пролепетать я. — Она чуть было не врезалась в нас.., я так испугался. Отец внимательно изучил зеркало заднего вида. Конечно, он в нем не увидел ничего, кроме все того же дождя, лившего с небес, и пустой дороги, которую за секунду до того видел и я. Протянув руку, он пощупал мой лоб и сказал:

— Ты как себя чувствуешь?

— Со мной все в порядке, сэр. И в самом деле — никакой простуды у меня не было. В этом-то я был уверен. Удовлетворившись тем, что меня не треплет лихорадка, отец отнял от моего лба руку и снова положил ее на руль.

— Тогда сиди спокойно и не балуй, — наказал он мне. Я решил постараться и вести себя наилучшим образом. Все внимание отца снова сосредоточилось на хитростях и уловках дороги, разворачивавшейся перед нами, но по тому, как то и дело напрягались у него на скулах желваки, я понял, что в эти минуты он решает непростую задачу, что со мной делать дальше: то ли отвезти меня к доктору Пэрришу, то ли выдрать как Сидорову козу. Больше я о черной машине не заикался, потому что знал как дважды два, что отец ни за что мне не поверит. Дело в том, что эту машину я уже видел в свете дня на улицах Зефира. На улицах нашего городка она оповещала о себе грохотом и ревом движка, и когда она летела мимо, от нее исходил жар, а под ее покрышками трепетал асфальт. “Это самая быстрая машина во всем городе”, — сказал мне Дэви Рэй, когда в один из августовских дней мы с ним болтались на Мерчантс-стрит возле будки с мороженым, наслаждаясь прохладой, исходившей от кусков сухого льда, наваленных в проволочную корзину.

— Отец говорит, — продолжал откровенничать Дэви Рэй, — что в нашем городе никто не может обогнать Полуночную Мону. Полуночная Мона. Именно так звали эту машину. Парня, которому принадлежала машина, звали Стиви Коули. Его прозвище было Малыш Стиви, поскольку он был чуть выше пяти футов, это при том, что ему исполнилось уже все двадцать. Он без конца курил “Честерфильд”, прикуривал одну от другой, и, может быть, это и повлияло на его рост. Но подлинная причина, по которой я ничего не сказал отцу о Полуночной Моне, преследовавшей нас на мокрой дороге, заключалась в событиях прошлого октября. О них знал весь город. В ту пору мой отец состоял в добровольной пожарной дружине. Однажды вечером в нашем доме зазвонил телефон. Папа сказал потом маме, это был Марчетте, шеф пожарной дружины. На Шестом шоссе в лесу горела машина, врезавшаяся в дерево. Отец торопливо оделся и ушел тушить пожар. Когда он через два часа вернулся, в его волосах было полно пепла, а от одежды исходил устойчивый запах дыма. В тот вечер отец увидел на пожаре что-то такое, из-за чего на следующий день вышел из пожарной дружины. Именно по Шестому шоссе мы сейчас и ехали. Тот автомобиль, что сгорел здесь в прошлом октябре, а мой отец его тушил, был Полуночной Моной, и за рулем сидел Малыш Стиви Коули. Сейчас тело Малыша Коули — лучше сказать, то, что осталось от него, — лежало в гробу на кладбище Поутер-хилл. Полуночная Мона тоже исчезла, очевидно, туда, куда исчезают все разбитые и сгоревшие автомобили. Но сегодня я своими глазами видел эту машину, мчавшуюся сквозь туман позади нашего пикапа. Кроме того, я был уверен, что видел кого-то, кто сидел за ее рулем. Я решил, что не скажу об этом ни слова, буду держать рот на замке, и все тут. У меня в тот день и так хватало неприятностей. Немного притормозив, отец свернул с Шестого шоссе на грязный проселок, уходящий в глубь леса. Довольно скоро мы добрались до странного места, где вдоль дороги к деревьям были прибиты гвоздями старые проржавевшие металлические знаки и таблички всевозможных мастей, размеров и содержания; по-моему, знаков и табличек тут было не меньше сотни, от рекламы апельсиновой содовой “Грин Спот” и пилюль от головной боли “Би-Си” до “Бабушки Опри”. За опушкой с табличками дорога свернула к охотничьему домику из старых серых бревен, с осевшим и покосившимся крыльцом, выходившим на дворик — то есть море бурьяна, — где можно было найти какую угодно рухлядь: ржавые вешалки и кухонные плиты, торшеры и настольные лампы, рамы от кроватей, вентиляторы, холодильники и другую бытовую утварь, наваленную неряшливыми кучами. Там были и громадные мотки проволоки ростом выше моего отца, и здоровые корзины, полные пустых бутылок, а посреди всего этого барахла высился большой знак, самый красочный — жестяной улыбающийся полицейский с красными буквами поперек груди: “Стой. Не воруй”. В голове копа красовались три аккуратные дырочки от пуль. Как я понял, с воровством у мистера Скалли велась самая жестокая борьба, потому что не успел отец заглушить мотор пикапа, как дверь охотничьего домика открылась, во двор выскочили две злющие поджарые овчарки и принялись нас облаивать. Секундой позже ту же дверь кто-то пинком распахнул изнутри, и на крыльцо выскочила невысокая и хрупкая на вид женщина с тугой светлой косой и ружьем в руках.

— Кто вы такие? — заорала она в нашу сторону голосом благозвучным, как визжащая пила. — Что вам тут надо? Мой отец открыл дверцу кабины и помахал рукой:

— Я Том Мэкинсон, мэм. Я приехал из Зефира. Том Мэкинсон, миссис Скалли, вы должны меня знать.

— Какой такой Том?

— Мэкинсон, мэм! Чтобы перекрыть лай овчарок, отцу приходилось кричать:

— Я приехал из Зефира!

— А ну тиха! — прикрикнула на овчарок миссис Скалли. Этого ей показалось мало: она схватила висящую на колышке на крыльце плетку-многохвостку, несколько раз вытянула ею псин вдоль спин, что существенно охладило их пыл. Вслед за отцом я выбрался из кабины пикапа и встал рядом. Наши ботинки почти утонули в грязи, которую не держали даже сорняки.

— Я приехал повидаться с вашим мужем, миссис Скалли, — объяснил отец хозяйке домика. — Дело в том, что он по ошибке забрал и увез велосипед моего сына.

— Вот как? — проговорила миссис Скалли и причмокнула. — Обычно Эммет не ошибается.

— Так ваш муж дома, мэм? — снова спросил отец. — Я могу поговорить с ним?

— Он там, на заднем дворе, в одном из сараев, — ответила жена старьевщика и указала нам нужную сторону своим ружьем. — Ваш велосипед, наверное, тоже там — их тут тьма-тьмущая.

— Благодарю вас, мэм. Отец зашагал в указанном направлении, я двинулся вслед за ним. Не успели мы сделать и десяти шагов, как за нашими спинами снова раздался голос миссис Скалли:

— Эй, вы! Внимательней смотрите себе под ноги! Если споткнетесь и свернете себе шею, мы не собираемся за вас отвечать, понятно? Если перед домом четы Скалли творился, мягко говоря, беспорядок, то задний двор нельзя было представить и в кошмарном сне. Сараи оказались огромными ангарами из ржавого железа вроде тех, в которых хранится табак-сырец. Чтобы добраться до сараев, пришлось идти по узкой тропинке, петлявшей между горами разнообразной рухляди: тут были и разбитые проигрыватели, и какие-то странные статуи, садовые насосы, продавленные шезлонги, половинки газонокосилок, двери, ржавые жаровни, горшки и кастрюли, кровельное железо, утюги и батареи и бельевые корзины различных форм.

— Господи помилуй, — оглянувшись по сторонам, прошептал отец, больше обращаясь к самому себе, когда мы пробрались извилистой тропинкой между высившимися горами хлама. Хозяйство Скалли щедро поливал дождь, с вершин некоторых металлических эверестов шумными потоками стекала вода. Это место и вправду было удивительным, но когда через несколько шагов перед нами появилась огромнейшая куча перекрученного и спутанного друг с другом металлического нечто, я понял, что назвать эту свалку удивительной — значит не сказать ничего. Она была просто волшебной. Я застыл как вкопанный, не в силах отвести взгляд от того, что увидел перед собой. Впереди высилась гора из сотен велосипедных рам, сросшихся между собой прядями жуткой ржавчины, все без исключения — без единой шины и в большинстве своем — со сломанными поперечинами. Говорят, где-то в Африке есть тайное место, куда уходят умирать слоны. Морщинистые серые великаны ложатся там на землю, освобождаются от бренной ноши тяжких тел, и эфирные субстанции их душ наконец могут воспарить к небесам. В тот момент я искренне верил в то, что мне посчастливилось наткнуться на секретное кладбище велосипедов. Мертвые остовы год за годом наслаивались друг на друга; еще долго после того, как непоседливые велосипедные души покинули свои рамы, остовы поливали дожди и сжигало солнце. В некоторых местах этой огромной кучи велосипеды так распались от времени, что приняли вид палой красной и желтой листвы, которой суждено сгореть на костре в один из осенних полдней. Кое-где из кучи торчали разбитые фонари, незрячие и вызывающие, как бывает взгляд у мертвых. На гнутых рулях еще виднелись резиновые рукоятки, с которых кое-где свешивались пучки украшавшей их виниловой бахромы, похожей на вылинявшее под дождем пламя. Стоило только напрячь воображение — все эти велосипеды представали новенькими, сверкающими от краски и нетерпеливо трепещущими от желания скорее отправиться в путь, с новенькими шинами, педалями и цепями, несущими на себе капли желтой пахучей смазки и крепко цепляющимися за шестерни. Непонятно, почему это видение навевало грусть. Скорее всего я увидел наглядное подтверждение того, что всему когда-то приходит конец, как бы сильно мы ни берегли это и ни хранили.

— Здорово! — пророкотал кто-то у нас над ухом. — Я слышал, какой вы там устроили переполох. Оглянувшись, мы с отцом увидели перед собой мужчину, с трудом толкавшего по грязи большую, тяжело груженную тачку. Мужчина был облачен в комбинезон и пару заляпанных грязью ботинок, его обширный живот вызывающе выпирал вперед, лицо было покрыто пятнами, определенно свидетельствовавшими о неполадках с печенью, а голову украшал единственный клок седых волос. Лицо мистера Скалли было изрезано морщинами, нос, с сеточкой красных сосудов на кончике, напоминал картошку, глаза были прикрыты очками с круглыми стеклами. Глядя на нас, он улыбался во весь рот, демонстрируя редкие прокуренные зубы. Подбородок мистера Скалли украшала большая бородавка с тремя торчавшими седыми волосками.

— Чем могу помочь вам, ребята?

— Я Том Мэкинсон, — представился отец, протянув руку для пожатия. — Сын Джея.

— Вот черт! Прошу прощения, не признал сразу! То-то я гляжу, лицо знакомое. На руках у мистера Скалли были грязные парусиновые рукавицы; перед тем как встряхнуть руку отцу, он неспешно стянул их.

— А это, выходит, внук Джея?

— Точно. Его зовут Кори.

— Сдается мне, я вроде пару раз видел тебя в городе, — сказал мне мистер Скалли. — Я помню, когда твоему отцу было столько же лет, сколько тебе сейчас. Мы с твоим дедом тогда были не разлей вода.

— Мистер Скалли, мне сказали, что несколько часов назад вы забрали с Дирман-стрит велосипед, — сказал старьевщику отец. — Он стоял там под дубом.

— Точно, это я его прибрал. Да там и смотреть-то особенно не на что было. Сплошная рухлядь.

— Дело в том, что это был велосипед Кори. Мы собирались отдать его в ремонт, а если вы сейчас вернете его нам…

— Во дела, — протянул мистер Скалли. Его широкая улыбка дрогнула. — Том, я даже не думал, что этот велосипед еще на что-то годный.

— Ничего страшного. Значит, велосипед еще здесь у вас?

— Да, ваш велосипед здесь. Точнее сказать, он был здесь. — Мистер Скалли мотнул головой в сторону одного из “сараев”. — Я отвез его туда всего несколько минут назад.

— Но мы можем пойти и забрать его? Посмотрев на меня, мистер Скалли закусил губу, потом перевел взгляд обратно на отца.

— В том-то и дело, что ничего не выйдет. Том. Не сможете вы его забрать. Отставив тачку в сторону, он прислонил се ручки к склону одной из мертвых велосипедных гор и сказал:

— Пойдемте, я кое-что вам покажу. Вслед за мистером Скалли мы зашагали к сараю. Мистер Скалли сильно хромал, словно суставы у него в ноге были не как у всех людей, шаром, а вроде дверной петли.

— Тут такое дело, ребята, — снова заговорил он. — Уже года три я все подумываю избавиться от этих старых великов, так они мне надоели. Нужно же здесь когда-то начать разбираться, понимаете? Каждый день что-то новое прибавляется.., и вот что позавчера я пообещал Белле — Белла, это моя жена, — я сказал ей: “Белла, притаскиваю еще один велосипед и тут же начинаю разбираться. Еще один, и все — хорош”. Вслед за мистером Скалли через проем без дверей мы вошли в сумрачную холодную сень сарая. Голые лампочки, болтавшиеся под потолком на проводах, погружали сваленные внутри сарая очередные кучи барахла в удивительное переплетение света и тени. Из мрака восставали странные, загадочно поблескивающие боками и гранями механизмы, напоминающие шагающие машины марсиан. Что-то щелкало и скрипело; возможно, это были крысы или мыши, я не знал. Сарай более всего напоминал пещеру, в которой чувствовал себя как дома разве что Индиана Джонс.

— Смотрите под ноги, — предупредил нас мистер Скалли, направившись к другому дверному проему. В следующем отсеке он остановился перед большой машиной треугольной формы с шестернями и рычагами по бокам, повернулся к нам и сказал:

— Вот этой дробилке я и скормил ваш велик пятнадцать минут назад. Я принес его последним, и он первым отправился в зубы этой машине. С этими словами мистер Скалли кивнул на бочонок, полный перекрученных и сплющенных кусков металла. Рядом с первым бочонком, заполненным, стоял другой, пустой, поджидавший своей очереди.

— Это я хоть смогу продать как металлолом, понимаете, в чем дело? Я дал себе зарок: еще один велик — и включаю машинку. Ваш велосипед стал последним, ну что тут поделаешь? Мистер Скалли, над головой которого то и дело сверкали в свете лампы дождевые капли, проникавшие сквозь дыры в крыше, снова взглянул на меня.

— Извини, Кори. Я даже представить себе не мог, что у такого велосипеда может объявиться хозяин. Если бы я знал, что он твой, я бы, конечно, попридержал его, но он ведь был совершенно никуда не годный, этот велосипед.

— Никуда не годный? — переспросил отец.

— Точно, Том, никуда. Ни одной целой детали. Древний, как мир, совсем изношенный, я уверен, что никто бы не взялся его ремонтировать ни за какие деньги. Нечего и думать. Что делать, любой велосипед когда-нибудь отправляется на свалку. Кому же, как не мне, знать это лучше других, ведь я столько перевидал этих великов, которые мне то и дело приносят или по телефону просят забрать. Поверь, Кори, твой велосипед был просто грудой ржавого металла, и то, что я засунул его в дробилку, ничего не изменило.

— Да, сэр, — ответил я, — я знаю.

— Ему не было больно, — тихо прибавил мистер Скалли, а я молча кивнул ему. Слушая мистера Скалли, я думал о том, что такой человек, как он, наверняка понимает жизнь всю до самых мелких ее винтиков, потому что, хотя тело его было старым, глаза у него были молодыми и молодым было сердце. Он видел самую космическую суть вещей и потому знал, что жизнь существует не только в созданиях из плоти и крови, но и в предметах из вроде бы неживого материала — в доброй верной паре ботинок; в хорошей надежной машине; в ручке, которая не подведет в трудную минуту; в велосипеде, который пронесет тебя через много миль, — во всем том, чему мы вверяем свою судьбу и жизнь и что платит нам радостью и безопасностью бытия, оставаясь с нами приятными воспоминаниями. На такие слова старые хрычи с камнем вместо сердца могут холодно усмехнуться и сказать: “Чушь это все, парни, и ерунда! ” Но тогда позвольте и мне задать им вопрос: разве вам никогда не хотелось, хотя бы на пару минут, получить обратно свой первый велосипед? Ведь вы наверняка помните, как он выглядел. Ведь помните? Как его звали: “Тигр”, “Гладкий”, или “Стрела”, или, может быть, “Молния”? Кто забрал у вас этот велосипед и куда он потом делся? Вы когда-нибудь задумывались об этом?

— Хочу показать тебе еще кое-что, Кори, — сказал мистер Скалли, дотронувшись до моего плеча. — Иди за мной. Мы проследовали за мистером Скалли прочь от велосипедодробильной машины в другое отделение сарая. Через маленькое пыльное окошко с улицы сочился зеленоватый свет, немногим помогающий свечению тусклой лампочки под потолком. Здесь, в этой каморке, у мистера Скалли был устроен кабинет: стояли письменный стол и книжный шкаф с документами. Выдвинув один из ящичков шкафа, мистер Скалли принялся что-то тянуть из дальнего его конца.

— Я почти никому это не показывал, — сообщил он нам, — но вам, ребята, это должно понравиться, Покряхтев недолго, он вытащил из ящичка небольшой непонятный предмет.

— Уф! Вот она, за что-то зацепилась. Его руки, державшие непонятный предмет, появились на свету лампочки. Мы увидели потемневший от долгого пребывания в воде кусок дерева, на боку которого налипли высохшие раковины. В самой середке деревянного бруска торчало нечто, напоминающее кинжал из слоновой кости. Мистер Скалли поднял кусок дерева повыше к свету, и его глаза за стеклами очков блеснули.

— Видели? Ну, и что вы на это скажете?

— Не знаю, что и сказать, — пробормотал отец. Вслед за ним и я потряс головой.

— А вы взгляните поближе. Мистер Скалли поднес деревяшку с вонзенным в нее кинжалом прямо к моему лицу. Приглядевшись, я увидел на “кинжале” царапины и выбоины, а также то, что край его был зазубрен словно рыбий нож.

— Это зуб, — объяснил нам мистер Скалли. — Или скорее клык.

— Клык? — пораженно нахмурился отец; его взгляд метался между зубом и лицом мистера Скалли. — Здоровенная, должно быть, была змея?

— Это была не змея, Том. Три лета назад я отпилил этот кусок дерева от чурбана, который выбросило на берег реки. Я иногда отправляюсь на берег Текумсы в одиночку поохотиться за бутылками. Чурбан весь почернел, должно быть, он пролежал на дне реки невесть сколько лет, и вот во время прошлогоднего наводнения его вымыло из ила. Мистер Скалли осторожно провел защищенным перчаточной парусиной пальцем по зазубренному краю зуба.

— Думаю, что в руках у меня единственное доказательство.