— Доброе утро, — приветливо отозвался он.

— Доброе утро.

— Сколько времени? — поинтересовался Сергей.

Лена, многозначительно взглянув на вчерашний подарок, произнесла:

— Десять минут третьего, восьмое марта одна тысяча девятьсот девяносто первого года.

— С праздником тебя, — он чмокнул ее в щеку.

— Пока ты спал, я приготовила поесть, так что поднимайся, одевайся и за стол.

Покончив с поздним завтраком, который одновременно был и праздничным обедом, они уселись на диван и включили телевизор.

— Смотри, смотри, — Лена громко вскрикнула, — нашу рекламу показывают!

— Ты так кричишь, что можно подумать, это тебя показывают, а не рекламный ролик.

— Все равно приятно, — несколько успокоившись, парировала она.

— А кстати, действительно через вашу фирму можно неплохо отдохнуть? спросил Сергей.

— Конечно, — в Лене проснулся профессионал, — а что, есть желание?

— Есть, а главное, есть возможность. Да и устал я что-то, — вздохнув, признался Сергей.

— Рекомендую — Испания, Пальма-де-Майорка, лучшие отели, европейский сервис, африканские пляжи и марсианские цены, — переходя на заученно любезный тон, грудным, глубоким голосом продекламировала Лена.

— Поедешь со мной? — спросил он.

— Вряд ли, — она печально вздохнула, — шеф не отпустит, а работу терять не хочется. К тому же я считаю, что мужчина должен отдыхать один, если, конечно, речь идет именно об отдыхе.

— Настаивать не смею, а сколько нужно времени на оформление?

— Думаю, за неделю управимся.

— Окажи любезность, — попросил Сергей, — помоги уладить формальности.

— Сережка, какой разговор! Через неделю начнешь поглощать ультрафиолет.

Глава 3

Огромный гробоподобный «линкольн», угрожающе поблескивая черными лакированными поверхностями, выехал на Карл-Маркс-штрассе и затормозил перед светофором. Такие машины тут, в Берлине, достаточно редки — по крайней мере, в сравнении с юркими «фольксвагенами», проворными «БМВ» и демократичными «фордами-эскортами». В дивной американской машине, кроме водителя, сидело еще двое: высокий мужчина ярко выраженной кавказской внешности, с выпуклыми мускулами «качка», и толстый, маленький, с заплывшими жиром глазами и тройным подбородком — тоже явно кавказец Судя по внешности и манере вести беседу, «качок» выполнял функции телохранителя, а жирный был патроном.

— Все-таки, Тахир, — начал патрон, открывая пачку сигарет, — у нас в Баку — Азия… Только тут, в Берлине, начинаешь это понимать…

Тот, кого патрон назвал Тахиром, подобострастно улыбнулся.

— И не говори, Самид, только тут я почувствовал себя человеком. Да, верно ты подметил — у нас, на Кавказе, очень некультурные люди. Думают, что если есть деньги, то можно все.

Самид решил не продолжать нехитрую беседу — он загодя знал: Тахир согласится со всем, что ему скажет патрон. Если бы сейчас он, Самид, начал бы на чем свет стоит ругать немцев (а такое, кстати говоря, также случалось, когда патрон был не в духе), телохранитель точно так же поддакнул бы: «Да, патрон, все они тут изверги, фашисты недорезанные…»

Тем временем зажегся зеленый свет, и машина двинулась дальше. Медленно набирая скорость, она ехала в сторону Курфюрстендамм, где располагался офис Самида Мирзоева.

Видимо, хозяин проснулся в настроении и потому говорил с телохранителем больше, чем позволяла «табель о рангах».

— Ванда звонила? — Самид, сидя радом с телохранителем, дымил ему в лицо, нимало не заботясь о том, что тому подобные вещи могли быть неприятны.

— Звонила, — эхом отозвался Тахир и, не в силах удержаться от нехорошей усмешки, добавил:

— Говорит, что ты ей мало платишь…

Ванда Сверубская, приехавшая на заработки польская проститутка, была одной из немногих телок, постоянно обслуживающих бакинца. Самид, по натуре человек жадный, мелочный и амбициозный, экономил даже на таких мелочах, как платные бляди: чаще всего он давал им помесячное жалованье, точно так же, как водителю или секретарше, однако за это «абонемент» требовал таких вещей, от которых даже у видавших виды берлинских шкур волосы вставали дыбом.

Когда Мирзоев заставлял ту же Ванду зализывать у себя анальное отверстие, она, подсчитав в уме гешефт, еще терпела. Но когда три дня назад Самид, упившись в полный хлам «Русской водкой», которая навевала на него ностальгические воспоминания юности, ополоумев, засунул ей в задницу пустую бутылку (к счастью для шкуры, горлышком внутрь), терпению проститутки пришел конец: она, некрасиво, по-бабьи расплакавшись, убежала, даже не взглянув на пачку новеньких, соблазнительно хрустевших стомарочных банкнот.

Но все-таки полька устраивала азербайджанца и красотой, и податливостью, и опытом, и терпением, и — главное! — относительно умеренными ценами, и именно по этой причине Мирзоев решил завести разговор с Тахиром об этой шкуре.

А Тахир не переставал удивляться потенции патрона, а главное — его неуемному желанию перетрахать всех женщин Германии. Мирзоев, какой-никакой, а все-таки восточный человек, наверняка мечтал о гареме — на «абонементе» азера состояли и негритянки, и вьетнамки, и немки, и латиноамериканки.

По непроверенным слухам, он даже оплачивал услуги какой-то узкоглазой женщины с Аляски.

Но Ванду он почему-то любил больше других (если только такие люди были способны на столь высокое и светлое чувство, как любовь).

— Так что она? — этот вопрос Мирзоева отвлек Тахира от пикантных размышлений.

— Обижается, — телохранитель повел плечами. — Плакала в трубку.

Казалось, эта информация удивила Мирзоева.

— Ва — и на что?

— Говорит, что ты, патрон, в последний раз немного нескромно себя повел…

— Я? Подумаешь, ну напилась девка, нажралась до потери пульса, хотел ей еще налить, стакана не было, так я ей из горла — в рот…

— Она называла другое место, — Тахир скромно потупил взор.

— Какое?

— Говорила, что ты в дупло ей бутылочное горлышко засунул, — печально вздохнул Тахир — так печально, будто бы не Ванда, а он пострадал от зарвавшегося патрона.

Самид отпрянул.

— Что?

— Да, она хоть и шкура, но честная и порядочная, фуфла гнать не будет. Невыгодно, иначе прогонишь, — резюмировал телохранитель.

Мирзоев на секунду задумался, но только на секунду. Этот человек умел находить выход из любого положения, иногда — самого неприятного для себя.

Нашел он такой выход и теперь…

— Ва, знаешь, наверное, я тогда сам слишком сильно нажрался, — с беззаботной улыбкой оправдания произнес он. — Это же как надо было нажраться, чтобы рот с дуплом перепутать?

Машина неслась дальше, спустя несколько минут Фридрихштрассе с его исторической застройкой осталась позади. Слева медленно проплыл серый купол Рейхстага, вскоре показались Браденбургские ворота и остатки знаменитой Берлинской стены, по кусочкам разбираемой туристами.

— Приедем в офис — поговорим о более серьезных вещах, — нахмурился Самид Мирзоев, когда «линкольн» поворачивал на Курфюрстендамм.

— Об Украине?

— Вот-вот…

* * *

Фамилия «Мирзоев» вызывала если не отвращение, то, как минимум, стойкую неприязнь у любого, кто с ним сталкивался, — этот человек обладал редкостной способностью настраивать против себя любого более или менее порядочного человека.

Это началось еще давно — в шестидесятые годы отец Мирзоева, известный в Баку партийный функционер районного масштаба, отправил отпрыска в престижный «Артек», предел мечтаний многих сверстников Самида. Будучи прежде всего не столько партфункционером, сколько кавказским мужчиной, отец сунул своему отпрыску сумку с гостиницами — в основном с фруктами.

Разумеется, Самид ни словом не обмолвился об этом обстоятельстве своим новым приятелям и после отбоя, набив финиками, урюком и сушеной хурмой полные карманы, прокрался в туалет — пожирать гостинец. За этим занятием его и застукали пацаны…

Подростковый возраст, как известно, не знает пощады. И Самид, вместо того чтобы с речевками и пионерскими песнями маршировать к пляжу, был вынужден неделю ходить в рубахе с длинными рукавами: тело мальчика, покрытое ссадинами, обильно смазанными зеленкой, вызвало бы у тех, кто не был свидетелем туалетного пожирания плодов щедрой азербайджанской земли, нездоровое любопытство.

Самид, конечно, тут же настучал на обидчиков, и некоторым из них, несмотря на высокие ранги родителей, пришлось отправляться домой…

Эти два качества — мелочная жадность и трусость — были, наверное, определяющими в его натуре. Став небедным человеком Востока и Запада, крупным бизнесменом, Мирзоев по существу не изменился.

Свой капитал он добывал обманом и хитростью, вынуждая многих коммерсантов согласиться на убытки, лишь бы не контактировать больше с этим человеком, и не один из них затаил на него злобу, мечтая при случае отомстить проходимцу.

Наверно, именно по этой причине азербайджанец окружил себя телохранителями. И хотя его жизни пока не угрожала опасность, он ездил исключительно в сопровождении охраны, никогда не «светился» в многолюдных местах — особенно там, где мог встретиться со своими земляками. Даже приходя в ресторан, он приступал к еде только после того, как верный Тахир пробовал принесенное блюдо…

Мирзоев, в отличие от Сергея Никитина, никогда не задавался вопросами «а если бы…» Он просто брал от жизни все, что мог, и даже чуть-чуть больше.

А сейчас он думал только об одном — на сколько десятков марок увеличить плату за «абонемент» польской шкуре Ванде Сверубской…

* * *

Сергей, отправленный стараниями Лены на Пальма-де-Майорку, не имел желания напрягать извилины, в его расплавленной от южного солнца голове не оставалось места философским размышлениям над извечным вопросом «а если бы».

Описанный в рекламном проспекте испанский курорт превзошел все его ожидания. Наверное, таким, думал он, и был библейский райский сад, откуда Бог Саваоф изгнал Адама и Еву за то, что те по наущению Змия вкусили запретный плод. После дождя, слякоти и грязи серых московских улиц — яркая зелень, обилие настоящего тропического солнца, аккуратно подстриженные газоны, каскады светящейся рекламы в сочетании с блеском дорогих отелей могли и более искушенного человека, нежели он, свести на какой-то миг с ума.

Всему разнообразию всевозможных развлечений Сергей предпочитал дни напролет проводить в шезлонге у гостиничного бассейна. С невольной усмешкой наблюдая за фланировавшими примадоннами местного масштаба, он пытался определить их примерный возраст и национальность. Эта игра с самим собой от души забавляла Сергея, если с первым дело обстояло довольно просто, так как приблизительный возраст девушек колебался от восемнадцати до двадцати восьми, то со вторым было несколько сложнее.

Ровный, устойчивый загар праздно шатающихся дам, стройность ног и пышные формы делали их похожими друг на друга. Иногда ему казалось, что, проведи он ночь с одной из этих красоток, наутро мог бы не узнать, кто из них дарил ему свои ласки.

С наступлением вечера московский гость направлялся в близлежащие питейные заведения. Ему хотелось за эти подаренные провидением две недели обойти как можно больше баров, пивных, ресторанов и ночных клубов — будет что вспомнить, будет о чем рассказать: в один и тот же день Сергей мог составить персональную карту вин, начиная от дешевого «хереса» и кончая самымэд дорогими и изысканными испанскими винами.

В один из таких дней Сергей по обыкновению нежился под щедрыми лучами солнца, время от времени ныряя в бассейн с прозрачной морской водой, и внимательно рассматривал недавно появившуюся стройную брюнетку в белом манящем бикини.

От этого бесцельного занятия его оторвала услышанная русская речь. Он обернулся и увидел высокого, с намечающейся лысиной толстяка, грудь и плечи которого щедро покрывали замысловатые узоры татуировки.

— Писарь, не может быть! — толстяк, слегка запрокинув голову назад и театрально разведя руки в стороны, с громким возгласом направился к Сергею вот так встреча!

— Злодей! Здорово!

Приятели бросились друг другу в объятия.

Олег Викторович Злобин в прошлом был известным авторитетом по кличке Злодей. С ним Никитин столкнулся еще на зоне. Нельзя сказать, чтобы Злобин питал к Сергею такое же уважение, как Вася Доктор, но, во всяком случае, приязнь его к Никитину была искренней.

— А я еще вчера тебя приметил, — радостно вещал нежданно объявившийся приятель. — Гляжу, кто это почтил своим присутствием эту землю… Наколка она и в Африке наколка, и на Канарах…

— Ты-то здесь каким ветром, — перебил его Сергей, — один?

— Кабы один, ни в жизнь бы не выбрался, — ответил Злодей.

— Кто ж тебя сюда притащил?

— Жена, — сказал приятель.

— Давно женился?

— Через год, как откинулся. Видишь, раздобрел, залоснился, оброс комком нервов, — похлопав себя по животу, сказал Злодей.

Глядя на выпирающий живот приятеля, Никитин улыбнулся и спросил:

— А знаешь, когда кончается мужчина?

— Нет, — на лице Злобина застыл вопрос.

— Когда женщина ему говорит: втяни живот — а он это уже сделал.

Приятели дружно рассмеялись, причем Злодей долго не мог остановиться, утирая тыльной стороной ладони слезы. Затем, переведя дух, он, как бы оправдываясь, произнес:

— Быт — вещь въедливая: плюшки, пончики, — и, видимо, желая сменить столь щекотливую для собственного самолюбия тему, спросил:

— Ну а ты как, с кем, где, чем живешь-кормишься?

— Узы брака, как, в общем, и любые другие, меня пугают, — искренне признался Сергей, — а работы в наше время всем хватит. Ты по-прежнему фармазонишь или как?

— Я с этим завязал. Сейчас молодняк очень ушлый пошел, лохи через одного, или бригадные, или подрядные, или звеньевые, — с некоторой грустью произнес Злобин, — тут как-то раз решил баксы поменять около «Макдональдса», смотрю, у фраера зенки бегают, ладошки вспотели, я его решил предостеречь и говорю: ты, мол, кореш, или лавэ меняй, или по сторонам зюкай. Насунешь, так через лепень твоя мамаша на поминках гостям будет вермишель откидывать. Видел бы ты его хайло, — Злобин громко рассмеялся, — челюсть свело, набычился, как кот на собаку. Вернул мне капусту, а потом так робко спрашивает: дядь, мол, извини за нескромность, а что такое лепень?

— И что?

Злобин хмыкнул.

— Я ему, конечно, объяснил про пиджачок.

И они вновь рассмеялись.