— Шутки у вас, Алексей Иванович! Ну что такое деньги? Заплатил за квартиру, за свет, воду, вот и нет их. А ваза — это память. И потом, конвертик он получил от администрации. Андрей Васильевич лично поднялся из-за стола и вручил. Получилось очень торжественно, солидно.

— М-да, — повторил Мансуров. — Андрей Васильевич это умеет — торжественно, солидно... А частушки он, случайно, не исполнял?

— Какие частушки?! — возмутилась Алевтина Олеговна. Возмутилась она, на взгляд Мансурова, чересчур старательно, из чего следовало, что банкир Казаков таки принял лишнего на банкете и опять развлекал подчиненных пением матерных частушек, которые он просто обожал и которых знал неисчислимое множество. — Что вы такое говорите, Алексей Иванович! Сколько можно припоминать? Подумаешь, случилось разок, так с кем не бывает?

— Да я, собственно, ничего не имею против, — сказал Мансуров. — Подумаешь, частушки! Это даже веселее, чем какая-нибудь популярная муть. Даже жалко, что меня вчера там не было... — Он заметил, что Алевтина Олеговна, слегка вытянув шею, пытается заглянуть в его портмоне — очевидно, чисто рефлекторно, даже не отдавая себе отчета. — Простите, — сказал он виновато, — я опять забыл, сколько с меня...

— Сто пятьдесят, — повторила Алевтина Олеговна. — Если вы себя плохо чувствуете, я могу подойти к вам попозже. Или сами подойдете...

— Да нет, пустяки. Извините. Вот, — сказал Мансуров, протягивая ей купюру достоинством в пять долларов, — этого как раз должно хватить.

Алевтина Олеговна посмотрела на деньги с каким-то странным сомнением, едва ли не с неприязнью.

— Курс опять понизился, — сообщила она. — Вы разве не знали?

— Ах да, извините! — Мансуров припомнил курс, быстро сосчитал в уме, порылся в кошельке и прибавил к пяти долларам какую-то мелочь, — Кажется, так будет правильно. Извините, я совсем закрутился. Привык, понимаете ли, что доллар — это более или менее тридцать рублей...

— Увы, — сказала Алевтина Олеговна, старательно пересчитывая мелочь, — уже не более, а как раз менее, и притом заметно менее. Честно говоря, я бы предпочла рубли.

— Вы прямо как наш президент, — заметил Мансуров. — Он тоже считает рубль самой надежной валютой. Только у меня сейчас, к сожалению, нет ста пятидесяти рублей. Я вчера сильно потратился... гм... на таблетки.

— За здоровьем надо следить, — сказала Алевтина Олеговна. Она ссыпала деньги в карман своего воздушного одеяния, развернула список и поставила напротив фамилии Мансурова жирный крестик. — Вечно вы, молодежь, наплевательски относитесь к собственному организму. А его беречь надо, иначе он вам лет через десять-пятнадцать покажет кузькину мать. И не таблетками надо лечиться, а чаем с малиной.

“А если у меня простатит?” — хотел спросить Мансуров, но промолчал. Не было у него никакого простатита — так же, впрочем, как и простуды. Похмелье было, и притом мощное, а в остальном он был здоров, как племенной бык.

— Спасибо, Алевтина Олеговна, за совет, — сказал он, и та ушла, благосклонно кивнув ему на прощанье.

Она ушла, а Мансуров вдруг вспомнил, почему запах ее духов показался ему таким знакомым. Он выключил вентилятор и принюхался. Запах уже унесло в другой конец операционного зала, но Мансуров знал, что не ошибся: теми же духами пахло от проститутки, которую он подобрал минувшей ночью на Ленинградке. Да, так и есть! Этот приторно-сладкий запах ни с чем не спутаешь...

"Это было очень неосторожно, — подумал он, массируя кончиками пальцев ноющие виски. — А с другой стороны — что я, не человек? Я ведь не в ЗАГС ее потащил и даже не к себе домой, а на один из “аэродромов подскока”. Во-первых, мне было что праздновать, а во-вторых, как верно подметил один из героев Ильфа и Петрова, если на свете существуют проститутки, то должен же кто-то пользоваться их услугами!

Нет, это все, конечно, шуточки. Просто я устал быть один, устал жить в постоянном напряжении. Ведь радость, которой не с кем поделиться, — это тоже напряжение, нагрузка на нервную систему, и нагрузка немалая. Вот я и сорвался, и хорошо еще, что мой срыв имел такую безобидную форму. Мне было просто необходимо кому-то рассказать. И какое счастье, что я рассказал обо всем уличной девке, а не кому-то из знакомых или, того хуже, коллег! Эта дура все равно ничего не поняла, а если и поняла, то наверняка сразу же забыла. Она ведь сама говорила, что это у нее условный рефлекс — забывать болтовню клиента, как только выйдет за порог. Может, конечно, и наврала, но с какой стати ей было врать?

Надо поскорее выбросить эту историю из головы, — решил он. — Чем она может мне грозить? Да ничем! Даже если девка станет болтать, ей все равно никто не поверит, а если даже и поверит кто-нибудь — что толку? Найти меня в десятимиллионном городе очень проблематично. Что она обо мне знает? Ну, имя. Ну, адрес одной из моих запасных нор, куда я не заходил уже полгода и куда могу не заходить еще год. Что еще? Номер машины? Так ведь он фальшивый, как и те чеченские доллары. Словом, нечего забивать себе голову ерундой, есть дела поважнее... Господи, как я ненавижу шампанское! В рот его больше не возьму!"

Он поднял голову и увидел, как через операционный зал, направляясь к выходу, прошел высокий широкоплечий мужчина в строгом деловом костюме и в очках со слегка затемненными стеклами. Его сопровождала Ларочка — помощница секретаря президента банка. Вид у Ларочки, как обычно, был деловитый и неприступный, но на своего спутника она поглядывала с плохо скрываемым любопытством и даже, кажется, с опаской.

Когда Ларочка вернулась, Мансуров окликнул ее и спросил, кто был ее спутник, — не столько, впрочем, из любопытства, сколько ради удовольствия поболтать с этой симпатичной куколкой. Ларочка ему нравилась, и, хотя он точно знал, что Казаков спит с ней напропалую прямо у себя в кабинете, он все никак не мог отважиться пригласить ее в ресторан. И это при том, что Ларочка ему явно благоволила!

Вот и сейчас, стоило ей услышать голос Мансурова, как неприступная холодность и деловитость на ее лице мигом сменились милой улыбкой.

— Этот? — колокольчиком прозвенела она, небрежно ткнув наманикюренным пальчиком в сторону двери, за которой минуту назад скрылся посетитель. — На работу приходил устраиваться.

— А, — разочарованно протянул Мансуров, — всего-то. Ну и как, устроился?

— Ага, — сказала Ларочка.

Она поставила локотки на корпус его монитора и легла на скрещенные руки грудью, высоко, до ушей, задрав плечи. Мансуров увидел в вырезе рубашки незагорелую ложбинку между грудями, отвел глаза и очень некстати вспомнил пышные формы Вальки-Балалайки.

— Надо же, — сказал он.

— А кем, вы не знаете?

— Начальником охраны.

— Ого, — осторожно изумился Мансуров. Это уже было по-настоящему интересно.

— Вот вам и “ого”, — сказала Ларочка и вздохнула. — Жалко Полковника, хороший был дядька.

Полковником в банке с легкой руки Казакова называли прежнего начальника охраны. Он действительно был хорошим человеком, но в его присутствии Алексей Мансуров всегда чувствовал себя крайне неуютно: ему все время казалось, что Полковник видит его насквозь и ждет подходящего случая, чтобы вывести на чистую воду. С гибелью Полковника это чувство притупилось, сошло на нет и почти забылось. И вот — новый начальник охраны...

— А кто он, вы не знаете? — спросил Мансуров деланно небрежным тоном.

— Как — кто? Я же сказала, новый начальник ох... А! — Ларочка засмеялась. — Вам интересно, кем он был раньше? Ну это как обычно — какой-то бывший спецназовец, что ли, чуть ли не из группы “Альфа”. И что это за группа такая, все время о ней слышу, а что к чему, не понимаю.

— Это такое элитное спецподразделение по борьбе с терроризмом, — рассеянно пояснил Мансуров.

Он уже успокоился: все эти бывшие спецназовцы, омоновцы, собровцы, парашютисты и морские пехотинцы были ему не опасны. Все они только и умели, что бегать, стрелять, ломать ребром ладони кирпичи и кости таким же, как они сами, бывшим спецназовцам, морским пехотинцам и парашютистам. Они могли защитить банкира от вооруженного налета или покушения на его драгоценную жизнь, но против угрозы, которую представлял Алексей Мансуров, эти люди были бессильны. Что же до начальника технического отдела, отвечавшего за безопасность электронных систем банка, то он был грамотным, знающим, добросовестным и старательным, но начисто лишенным фантазии инженером. Последнее обстоятельство автоматически превращало его в пустое место, в нуль на твердом окладе, потому что этот чудак полагал, что, купив, установив и отладив новейшую систему электронной защиты, можно раз и навсегда предотвратить попытки взлома компьютерной базы данных “Казбанка”.

Это заблуждение было на руку Мансурову, и, когда Ларочка, стуча каблучками, убежала по своим делам, он снова мысленно прикинул расстановку сил: хорошо образованное пустое место во главе технического отдела и бывший спецназовец, профессиональный убийца, костолом с куриными мозгами, во главе службы безопасности. Просто отменно! “Я вам покажу, что такое математика, — с затаенным злорадством подумал он, — Скоро вы все у меня останетесь без работы — и вы, и тысячи таких же, как вы, умников. Я вам привью патриотизм, сук-к-кины дети! Я вас научу уважать национальную валюту!”

Строго говоря, Алексею Мансурову было наплевать и на патриотизм, и на национальную валюту и вообще на все на свете, кроме математики. При прочих равных условиях он мог бы стать одним из тех людей, которых характеризует ироническое прозвище “чокнутый профессор”. Сидел бы себе в пыльной, заваленной книгами норе, ел черствый хлеб, запивал водичкой из-под крана и работал над какой-нибудь никому не нужной темой, диссертацию бы писал. Он, в общем-то, не имел ничего против такого образа жизни; помнится, поступая на мехмат, он готовил себя именно к такому существованию. Алексей Мансуров был готов на любые жертвы — правда, с условием, что жертвы эти когда-нибудь окупятся и он взойдет на математический Олимп в ослепительном блеске славы и всеобщего признания.

Тогда, в семнадцать лет, это казалось достижимым.

Алексей с детства проявлял недюжинные математические способности, и уже в десять лет это стало так заметно, что по совету учителя родители перевели его в спецшколу с математическим уклоном. Неизменный победитель математических олимпиад, он поступил на мехмат МГУ играючи и так же легко, с блеском его окончил. Математика стала его жизнью: он дышал ею, как воздухом, и пил ее, как холодную родниковую воду в жаркий день. Паутина координатных сеток, кривые синусоид, строчки формул и бесконечные столбцы цифр мерещились ему повсюду: в переплетении голых ветвей на фоне белесого от холода зимнего неба, в мельтешении автомобилей на проспекте, в кишении людских толп и беспорядочном порхания ночных мотыльков вокруг лампы. Смутные предчувствия каких-то грандиозных возможностей бродили в ней, не давая покоя. Однокурсники говорили о распределении, заранее присматривали теплые местечки, занимались планированием своей будущей карьеры, а ему нечего было планировать: он был с математикой, математика была с ним, а все прочее не имело никакого значения.

А потом все рухнуло. Оказалось, что в новой экономической ситуации фундаментальные математические исследования никому не нужны — на них просто не было денег. Разумеется, такая мелочь не могла остановить Алексея Мансурова — он ведь готовил себя к жизни на хлебе и воде, — и он поступил в аспирантуру, стараясь не думать о том, что будет дальше.

Оказалось, что думать об этом ему было не нужно: жизнь решила все за него? и решила, как водится, жестко и однозначно.

Сначала умер отец, и сразу же, как будто эта смерть что-то в ней надломила, тяжело заболела мама. Если бы Мансуров тогда позволил себе задуматься, заколебаться хотя бы на мгновение, все могло бы сложиться по-другому, совсем иначе — он стал бы одним из тех людей, которые ради науки жертвуют не только собой, но и своими близкими. Но мама — это мама, и Алексей повел себя так, как ведет себя, наверное, человек, бросающийся с гранатой под вражеский танк, — не раздумывая, ни с кем не советуясь. Он не колеблясь бросил аспирантуру и устроился на работу в “Казбанк”. Его способности произвели впечатление даже на Казакова, который разбирался в математике как свинья в апельсинах, а компьютером Алексей Мансуров владел получше любого хакера — информатика была всего-навсего младшей дочерью математики, и компьютерная премудрость оказалась для Мансурова простой, как таблица умножения.

Первый год прошел как в тумане, словно в затянувшемся кошмарном сне. Мансуров часто ловил себя на мысли, что вот-вот проснется, что пора бы уже, но утро никак не наступало, и он понял, что пробуждения не будет. Мама оставалась прикованной к постели — ей не становилось ни лучше, ни хуже, — фундаментальная наука уверенно загибалась, половина однокурсников давно уже махнула на Запад и теперь процветала в Силиконовой Долине, а он по-прежнему каждое утро являлся в банк, вешал на спинку стула пиджак, садился за компьютер и с девяти до шести считал чужие деньги.

В этой монотонной работе одно было хорошо — она оставляла голову практически свободной. И Мансуров думал о математике — о чем же еще он мог думать? К тому же он по-прежнему имел дело с числами, пусть на ином, более низком уровне, чем раньше. Идея о том, что математика может послужить не только средством для описания окружающего мира, но и мощным рычагом для управления этим миром, мало-помалу вновь овладела его сознанием. Рамки сухой академической науки более не стесняли его воображения. Мансуров перешел из разряда профессиональных математиков в категорию талантливых дилетантов и мог теперь не бояться насмешек и недоумевающих взглядов коллег. Его нынешние коллеги просто не поняли бы сути его идей, вздумай он им эти идеи изложить; что же до прежних коллег, то их Мансуров сторонился.

Во всем, что его окружало, он ощущал присутствие некоего универсального закона, которому подчинялось все сущее. Закон этот был неимоверно сложен, открыть его означало бы, наверное, получить неограниченную власть над миром. Мансуров понимал, что, даже если его догадка верна, то в данный момент эта задача ему не по зубам. Он даже не знал, с какого конца к ней подступиться, не говоря уже об отсутствии какой бы то ни было экспериментальной базы.

Словом, в течение какого-то времени все его идеи оставались обыкновенными домыслами, полудетскими несбыточными мечтами. А потом у Мансурова в одночасье открылись глаза, и он увидел, что прямо перед ним раскинулось широчайшее поле для экспериментов — биржа. Она кипела и бурлила, она была непредсказуема, но во взлетах и падениях биржевых котировок Мансурову чудилась какая-то сложная, неразличимая простым взглядом закономерность; кроме того, биржа говорила на милом его сердцу языке цифр — языке, который был ему не менее, а, может быть, даже более понятен, чем русский.

Он стал наблюдать и понял, что смог бы во всем этом разобраться. Увы, для этого ему требовался, как минимум, хороший компьютер. Компьютер стоил денег; кроме того, ему была необходима экспериментальная база, а как можно экспериментировать с биржевым курсом, не имея денег?! Биржа — это деньги, и эксперименты над биржей можно производить только путем биржевых операций.

На подготовку первого в своей жизни компьютерного взлома Мансуров потратил полтора часа. Он давно уже понял, что при желании может в один прекрасный день высосать “Казбанк” как креветку, оставив только пустую скорлупу, но это было совсем не то, в чем он нуждался. Улучив момент, Алексей, не покидая своего рабочего места, за каких-нибудь полчаса заработал первые три тысячи долларов, которые почти целиком ушли на приобретение хорошего компьютера — хорошего, разумеется, с точки зрения среднего пользователя.

Таким было начало. Три года, которые прошли с того памятного дня, Алексей работал как проклятый — думал, считал, совершенствовал, программировал и перепрограммировал компьютер, собирал и обрабатывал статистические данные. По ночам ему снились биржевые таблицы и результаты очередных торгов; когда статистического материала набралось достаточно и обработка данных начала давать первые обнадеживающие результаты, он стал понемногу, очень осторожно, экспериментировать, играя на понижение. Деньги для экспериментов он добывал все тем же проверенным способом — крал в банке путем вульгарного компьютерного взлома. Собственноручно разработанный и запущенный им вирус, никем не замеченный, бродил по электронной базе данных “Казбанка”, отщипывая и перекачивая на анонимный счет Мансурова где цент, где доллар, а где и пару сотен; это были крохи, но они сыпались отовсюду днем и ночью, так что Алексей очень быстро перестал испытывать недостаток в деньгах. Это его не радовало и не огорчало: он был выше этого, и деньги для него являлись не целью, а всего-навсего средством. Бывали дни, когда он проигрывал на бирже все наворованное до последнего цента, но и это не портило ему настроения: он не играл, а экспериментировал, и деньги в этих экспериментах выступали в роли расходного материала, вроде лабораторных крыс у медиков или новеньких, только что с конвейера, автомобилей у специалистов по безопасности дорожного движения. Иногда, если того требовали условия эксперимента, он проигрывал нарочно, а потом со спокойным удовлетворением старателя, крупицу за крупицей собирающего золотой песок со дна горной речки, заносил полученные данные в память собственноручно построенного электронного монстра, мало напоминавшего бытовой персональный компьютер.

За всеми этими делами вторым планом, незаметно текла будничная жизнь мелкого банковского клерка. Тихо и незаметно, будто невзначай, умерла мама; Мансуров отвез ее в колумбарий, и теперь металлическая урна с ее прахом, забытая, пылилась на полке между развороченным системным блоком компьютера и стопкой математических журналов пятилетней давности. Так же тихо и незаметно, между делом, талантливый и добросовестный служащий банка Алексей Мансуров продвигался по служебной лестнице; он не рвался наверх, довольствуясь исполнением своих непосредственных обязанностей, и именно по этой причине его продвигали — не слишком стремительно, зато регулярно и неуклонно. Его зарплата так же медленно, но неуклонно повышалась, и он наконец смог купить автомобиль, не опасаясь неудобных расспросов. Господин Казаков не преминул отметить это событие, заявив во всеуслышание, что честный труд всегда будет соответственно вознаграждаться — по крайней мере, в его банке. Алексей остался равнодушен к этому пересыпанному рискованными остротами спичу: при желании он давным-давно мог бы ездить на лимузине, однако такого желания у него не было.

Постепенно его работа стала приносить плоды. В отдельных случаях — увы, далеко не всегда — он уже мог предсказать результаты ближайших торгов. Иногда ему удавалось даже повлиять на эти результаты — правда, очень редко, и даже в этих случаях он не был до конца уверен, что имеет дело именно с плодами собственных усилий, а не с обычным совпадением. Однако уже тогда он начал ощущать за собой силу и понял, что нужно позаботиться о собственной безопасности. Стоило ему сделать одно неверное движение — и все могло рухнуть. Поэтому Мансуров обзавелся целой сетью купленных через подставных лиц квартир в разных районах Москвы; в каждой из этих нор имелся компьютер, связанный через Интернет с его главным сервером. Однажды он совершил маленькую небрежность и едва успел уйти. Квартиру захватили люди в бронежилетах и масках, бесполезный без винчестера старенький компьютер вывезли в неизвестном направлении, а дверь квартиры опечатали. С тех пор Алексей стал осторожнее, а налет на квартиру был занесен им в разряд негативных последствий, которые могли повлечь за собой его попытки экспериментально обосновать свою теорию.

А примерно полгода назад результаты вдруг сделались стабильными. Теперь его компьютер выдавал точный прогноз предстоящих биржевых торгов в девяноста восьми случаях из ста. Алексей получил прямой доступ к управлению валютной биржей: достаточно было ввести в компьютер соответствующую команду, и наутро биржевые маклеры по всему миру озадаченно разводили руками. Дело было за малым: понять, как это, черт возьми, получается. Где-то в недрах серого жужжащего ящика, в переплетениях проводов и печатных схем, пряталось магическое число, таинственный коэффициент, служивший ключом к безграничной власти над миром денег. Мансурова по-прежнему не интересовали деньги, ему был нужен именно этот мистический ключ — то есть, попросту говоря, теоретическое обоснование сделанного открытия.

Неожиданно это оказалось сложно. Компьютер вдруг словно заклинило: несмотря на все ухищрения Мансурова, проклятая жестянка ни за что не хотела отдавать Алексею его собственное открытие. Это уже была какая-то мистика. Чертов ящик будто обрел собственную волю, как если бы в него вселился злой дух. Алексей составил не менее десятка оригинальных и весьма остроумных программ, имевших одну-единственную цель: выудить у железного упрямца заветное число. Компьютер будто взбесился; он работал как обычно, но стоило Алексею попытаться выведать у него вожделенный коэффициент, как он переставал реагировать на команды и зависал.

Возможно, в этом что-то было; возможно, машина действительно пыталась его вразумить. Глядя на покрытый бессмысленными закорючками экран монитора, Алексей невольно припоминал мрачные анекдоты о сошедших с ума, спившихся, ставших ни на что не годными математиках, слишком далеко углубившихся в магический мир чисел и столкнувшихся там с чем-то, чему не было названия в человеческом языке. Что ж, к такому концу он тоже был готов, ибо наука требует жертв, в том числе и человеческих.

Он не переставал работать, и несколько дней назад компьютер наконец сдался, выдав на экран две страницы формул и длинное, размером в три с половиной строки, число, состоявшее из двухсот семидесяти трех цифр. Подумав немного, машина заурчала и выбросила на экран еще одну формулу и коэффициент из восьмидесяти четырех цифр. Сравнив числа, Алексей обнаружил, что второй коэффициент был частью первого, итоговая формула была ключом к управлению биржевыми торгами. Но что в таком случае означало все остальное?

Мансуров догадывался. Это был ответ на вопрос, которого он еще не задавал, решение задачи, которую он пока что был не в силах сформулировать. На мерцающем серо-голубом экране перед ним сухими и аккуратными цифрами было записано число власти — универсальный инструмент, с помощью которого при умелом обращении можно было открыть любую дверь.

Он действительно получил повышение, став если не самим Господом Богом, то, как минимум, его первым заместителем.

Глава 4

Простреленное переднее колесо с драной пыльной покрышкой и погнутым титановым диском все еще лениво вращалось. Джип полулежал на боку, завалившись в густой кустарник и опираясь мятой крышей о толстый сосновый ствол. Ветки негромко похрустывали, медленно проседая под его тяжестью, а под капотом что-то подозрительно тикало и булькало. Потом в машине кто-то застонал и завозился, позвякивая битым стеклом, У Глеба немного отлегло от сердца: он никого не хотел убивать, и мысль о том, что шутка зашла чересчур далеко, была ему неприятна.

Он вплотную подошел к машине, держа наготове пистолет, и рывком открыл заклинившую переднюю дверцу. Водитель с окровавленным лицом немедленно вывалился оттуда и с треском упал в кусты. “Твою мать”, — невнятно промычал он, елозя разбитой мордой по траве, Сиверов удовлетворенно кивнул: покойники не матерятся, значит, этот, по крайней мере, будет жить.

На заднем сиденье кто-то попытался навести на Слепого пистолет. Он подался вперед, дотянулся свободной рукой, вывернул оружие из ходящих ходуном пальцев и, не глядя, бросил через плечо.

— Выползай, инвалидная команда, — приказал он, демонстративно передергивая затвор “глока” и просовывая в засыпанный битым стеклом салон толстую черную трубку глушителя. — Оружие на пол, сами на землю — мордой вниз, руки за голову, ноги шире плеч!

Помимо водителя, в салоне машины было еще трое охранников. Глеб, конечно, не ожидал, что они окажут сопротивление. Ожидал он, честно говоря, совсем другого, и то обстоятельство, что все трое оказались в состоянии выполнить его команду, его порадовало. “Крепкие ребята, — подумал он с невольным уважением. — Да, мой предшественник действительно хорошо знал свое дело и работал на совесть...”

Когда весь экипаж джипа удобно расположился на земле в позах братков, на которых наехал ОМОН, Глеб заглянул в машину, вынул из зажима на приборной панели чей-то мобильный и набрал номер Казакова.

Банкир ответил сразу — видно, ждал звонка, и притом как раз с этого аппарата.

— Ну, что у вас? — не давая Глебу раскрыть рта, напористо и грубо спросил он. — Только не говори, что вы его упустили! Головы оборву дармоедам!

— Нет, Андрей Васильевич, не упустили, — вежливо сказал Глеб. — Тут другое...

— Какое еще другое? Это кто?

— Это.., гм... Комар. Видите ли, в чем дело...

— Какой Комар? — перебил его Казаков. — Как Комар? Почему Комар? Ты откуда там взялся?

— Сам не понимаю, — солгал Глеб. — Видите ли, недалеко от банка я заметил за собой слежку. Стряхнуть хвост мне не удалось, поэтому я решил немного притормозить слишком резвых ребят.

— Что значит — притормозить? — По голосу Казакова чувствовалось, что банкир встревожен, испуган и ничего не понимает. — Говори толком, что произошло!

— Да ничего особенного, — лениво сказал Слепой. — Ну, выстрелил пару раз по колесам. Машина всмятку, а люди — ничего, живы... пока. Прикажете ликвидировать?

— Чего?! — Казаков задохнулся. — Да ты... Да я... Да я тебя самого ликвидирую, идиот! Что значит — машина всмятку? Ты что себе позволяешь?!

Глеб усмехнулся и легким тычком ноги уложил на место водителя джипа, который, приподняв голову, с интересом прислушивался к разговору.

— А что такое? Обычная самозащита... Разве я что-то неправильно сделал?

В трубке послышался странный звук, как будто на том конце провода находился только что всплывший из-под воды бегемот, Казаков немного помолчал, борясь с душившим его раздражением, а потом сказал тоном ниже:

— Ладно, плевать... Пошутили, и будет. Кончай дурака валять, Комар.

— С удовольствием, — сказал Глеб, присаживаясь на подножку джипа. — Вы не беспокойтесь, Андрей Васильевич, ваши люди целы, да и машина пострадала не так уж сильно.

— А кто тебе сказал, что это мои люди?

— Гм... Мне показалось, что вы только что предложили перестать шутить.

— Это я ТЕБЕ предложил, понял?

— Да, конечно. Что позволено Юпитеру... Так люди не ваши? Тогда я их... того. Не волнуйтесь, я все сделаю чисто. Уж очень они меня достали. Одного бензина из-за них сколько сжег!

Казаков крякнул.

— Ладно... Раз ты такой дошлый, черт с тобой. Извиняться не буду. Должен же я был тебя проверить!

— Проверили?

— Более или менее... Только ты, голубчик, не думай, что перевернул машину — и дело в шляпе. Я с тобой еще не закончил.

— К вашим услугам, — сказал Глеб.

— За мои деньги, — в тон ему проворчал Казаков. — В общем, считай, что первый этап проверки ты прошел — доказал, что крутой, как вареное яйцо, и можешь за себя постоять. Но это многие могут. Второй этап будет посложнее.

— Можно вопрос? — вежливо перебил его Глеб. — А сколько их будет всего, этих этапов?

— Сколько надо, столько и будет, — буркнул Казаков. — Ты вот что... Они как там, самостоятельно передвигаться могут?

Глеб посмотрел на распластанных по земле охранников. Один из них, ушибленный, по всей видимости, не так сильно, как другие, потихонечку тянул руку к лежавшему неподалеку пистолету. Сиверов наступил ему на запястье, а когда тот вздрогнул и повернул к нему испуганное, перепачканное землей и кровью лицо, ласково улыбнулся и укоризненно качнул стволом “глока”: дескать, не шали.

— Захотят — смогут, — сказал он в трубку.

— Тогда передай трубку Байконуру, — велел Казаков, — а сам садись в машину и дуй обратно в банк. Когда будешь?

— Мы за городом, — сказал Глеб, — так что, наверное, где-то через час. Андрей Васильевич, может, я их все-таки подвезу?

— Сами доберутся, — кровожадно прорычал банкир. — У них машина хорошая, почти сорок тысяч стоит, на такой грех не добраться. Трубку Байконуру отдай, а сам — пулей сюда. Даю тебе сорок пять минут.

Глеб пожал плечами и поставил пистолет на предохранитель.

— Который из вас Байконур? — спросил он, ни к кому персонально не обращаясь.

Здоровенный охранник у его ног завозился, пытаясь встать. Глеб убрал свой ботинок с его запястья, и Байконур сел. Вид у него был потрепанный, но на деле все сводилось к нескольким царапинам и ушибам. Сиверов отдал ему трубку и сказал:

— Подъем, гаврики, хватит спать.