Заметив это движение, мужичонка, до которого теперь оставалось не более десятка метров, неприятно осклабился и ловким, профессиональным движением циркового фокусника извлек из-под своих лохмотьев тускло блеснувший тупоносый карликовый автомат с длинным магазином, смертоносный «узи», который израильтяне словно специально сконструировали для гангстеров и наемных убийц. В коллекции Глеба имелся один экземпляр этого оружия, но Слепой, как правило, избегал пользоваться им – он не любил стволов, эффективность которых определялась не мастерством стрелка, а количеством выпущенных пуль. Это было своего рода шапкозакидательство, которое органически претит любому профессионалу, но в данном случае убийца, пожалуй, сделал правильный выбор.

– Федор, забери у меня сумку, – попросила Анечка, распахивая заднюю дверь автомобиля.

– Назад! – крикнул ей Глеб.

Он резко захлопнул дверцу, ничуть не заботясь о том, что может напугать или даже ушибить ребенка, сильно толкнул в плечо Ирину, сбив ее с ног, и нырнул вперед в ту самую секунду, как Коптев нажал на спусковой крючок.

Теперь Глеб узнал бывшего майора и понял, что происходит. Это было словно дурной сон, затянувшийся липкий кошмар, из которого хочешь и никак не можешь выбраться. Сиверов давно забыл о Коптеве, резонно полагая, что майор уже получил свою заслуженную пулю, и внезапное появление этого засаленного чучела прямо у дверей его подъезда смахивало на эпизод из фильма ужасов, вот только не тянулись за майором клейкие желатиновые сопли бутафорской слизи, без которой, если верить кинематографистам, не обходится ни один мало-мальски уважающий себя монстр.

Секунды стали резиновыми, потянулись, как годы. Глебу казалось, что он различает темные размытые комочки веером разлетающихся из автоматного ствола пуль. Бледное пламя, бившееся у блестящего дульного среза, мигало, как светофор в ночном режиме; медленно, будто в замедленной съемке, оплывали вдоль серебристых бортов БМВ водопады стеклянных осколков, а захлебывающийся треск автомата превратился в размеренное глухое уханье, словно где-то неподалеку в мерзлый грунт забивали бетонные сваи. Ирина падала и все никак не могла упасть, разметавшиеся волосы заслонили лицо, алые гвоздики рассыпались по снегу, и все звучал, не умолкая, нечеловеческий басовитый рев, только теперь это было не в сознании Глеба, а наяву, и он не сразу понял, что это кричит Коптев, перекрикивая грохот автомата.

Глеба словно железной палкой ударило в бедро, и тут же обожгло бок. Щеку пробороздил раскаленный коготь, что-то шевельнуло волосы на голове, словно, подныривая под низко свисающую ветку, он недостаточно сильно пригнулся, но Коптев был уже на расстоянии вытянутой руки, и в то же мгновение боек сухо щелкнул, упав на пустой патронник. На какую-то долю секунды Глеб придержал удар – майора теперь можно было спокойно завязывать в узел и сдавать с рук на руки ментам, тем более, что где-то неподалеку уже завывала, стремительно приближаясь, милицейская сирена, но тут Слепому вспомнилось, что живьем он Коптева уже брал. Его рука стремительно и мощно, как поршень, рванулась вперед, и в следующее мгновение бывший майор ФСК перестал страдать от холода, голода и неутоленной жажды мести.

Глеб Сиверов медленно выпрямился, рассеянно вытирая кровь со щеки выбившимся из-под пальто кончиком белого шарфа, и обернулся. Звякнула, откатившись, задетая носком ботинка стрелянная гильза.

Ирина сидела на снегу, привалившись спиной к переднему колесу машины. Рассыпавшиеся пышные волосы по-прежнему закрывали побледневшее лицо, руки были прижаты к животу. Забыв обо всем, Глеб бросился к ней и упал на колени. Ирина подняла голову, и он увидел мелькнувшую между разошедшимися в болезненной гримасе губами белую полоску намертво стиснутых зубов.

– Что случилось? – хватая ее за плечи, спросил Глеб. – Тебя зацепило?

Она отрицательно помотала головой и коротко застонала.

Глеб снова выпрямился, ощущая, как немеет простреленная нога и как неприятно холодит бок пропитавшаяся кровью одежда. Шарф и воротник пальто с левой стороны тоже были скользкими и холодными.

Он слепо зашарил по карманам в поисках ключей от машины, но тут во двор, истошно воя сиреной, влетел милицейский «уазик». На повороте его занесло, и во двор он въехал боком, юзом скользя по гололеду и чудом не зацепившись задним крылом за угол дома. Из машины посыпались омоновцы в полной боевой экипировке, застучали тяжелые сапоги, кто-то сгоряча рванул Сиверова за плечо и, поставив лицом к машине, принялся обыскивать, кто-то присел над Ириной, взяв под мышку короткоствольный автомат, кто-то уже переворачивал Коптева лицом вверх, кто-то кричал в рацию, требуя немедленно выслать «скорую помощь», вокруг суетились неповоротливые фигуры в бронежилетах, топча рассыпавшиеся гвоздики, а секретный агент ФСБ Слепой стоял, уперевшись руками в крышу своей расстрелянной машины, и скрипел зубами от бессильной ярости – этот недоносок Коптев не только чуть было не убил его и Ирину, но и провалил Сиверова, засветив его перед целым отделением омоновцев. Теперь, понимал Слепой, ему придется надолго лечь на дно.

Молодой старлей, возглавлявший группу захвата, заглянул в салон машины, некоторое время разглядывал там что-то, потом вылез и, деликатно отвернувшись, высморкался в два пальца.

– Эх, – сказал он усатому старшине, – девчонку жалко. Глеб вздрогнул, как от удара, и, оттолкнув в сторону попытавшегося преградить ему дорогу омоновца, нагнулся к распахнутой настежь задней дверце. Он все еще смотрел вовнутрь, бесцельно перебегая взглядом с рассыпавшихся фруктов на кровавые пятна, усеявшие обивку салона и заднее сиденье, когда позади страшно закричала Ирина.

Глава 4

Глеб вошел в палату, стараясь ступать бесшумно.

Его хромота была почти незаметна, рана на боку уже начала заживать, а длинная царапина на щеке была аккуратно заклеена тонированным пластырем, цвет которого лишь слегка отличался от цвета его кожи.

В руке он держал огромный букет тепличных роз.

– Только недолго, – сказала позади медсестра.

Глеб молча кивнул, и она бесшумно исчезла, аккуратно прикрыв дверь.

Ирина не спала.

– Ты, – сказала она, глядя на Глеба сухими провалившимися глазами.

Глеб положил букет на тумбочку и, придвинув к постели стул, уселся, едва заметно поморщившись от боли, которую причинило ему это нехитрое действие.

Ему очень не понравилось то, как выглядела Ирина, и он улыбнулся ей нарочито бодро.

– Как ты здесь? – фальшивым голосом спросил он. Голос слушался его еще хуже, чем простреленная Коптевым нога, и с этим невозможно было ничего поделать – больше всего Слепому сейчас хотелось повстречать сотни полторы Коптевых и не останавливаться, пока последний из них не упадет со сломанной шеей, поскольку одной смерти бывшему майору было явно недостаточно. Но в том, что происходило сейчас в этой бело-голубой комнате, все его профессиональные навыки помочь не могли.

– Нет моей девочки, – сухим и ломким голосом сказала Ирина, глядя мимо Глеба.

– Да… – кивнул он, отворачиваясь – в ушах у Ирины все еще оставались когда-то подаренные им платиновые серьги, и острый блеск маленьких бриллиантов резал ему глаза. – Если бы я мог поправить… – начал он, остро чувствуя, насколько бесполезны сейчас любые слова.

– Не надо, – попросила Ирина. – Не надо ничего говорить. Скажи, этот человек.., он приходил за тобой?

Глеб молча кивнул, по-прежнему глядя в сторону.

Говорить о Коптеве казалось ему сейчас едва ли не кощунством, но молчать было еще тяжелее, и он заговорил:

– Он пришел, чтобы отомстить.

– Что ж, – сказала Ирина, и Глеб не поверил себе, услышав в ее голосе сухой смешок, – по-моему, ему это удалось как нельзя лучше. За что же он мстил? Только не переводи разговор на погоду – когда ты это сделал в последний раз, все кончилось очень плохо.

Глеб посмотрел ей в глаза и понял, что придется говорить правду: Ирина, похоже, решила, что терять ей больше нечего, и пошла напролом.

– Он был майором одной из спецслужб, – сказал Глеб, – и вместе со своим начальником пытался провернуть одну очень крупную финансовую махинацию. Мне удалось их остановить.., черт возьми, единственное, о чем я сейчас жалею, это о том, что я не убил их обоих прямо тогда! – не выдержав, с горечью выпалил он.

– Это и есть твоя работа? – спросила Ирина.

Поразительно, но голос ее звучал по-прежнему ровно и спокойно. «Интересно, – с каким-то отстраненным чувством подумал Глеб, – как ей это удается?»

Он кивнул.

– Убивать людей? – уточнила она.

Слепой снова кивнул, разглядывая свои ладони.

– За это, наверное, хорошо платят, – с полувопросительной интонацией сказала Ирина.

Глеб пожал плечами. Этот разговор начинал его сильно тяготить. «Чего она добивается? – подумал он с растущей тревогой. – К чему эти вопросы?»

– Сносно, – ответил он.

– Боже, какая я дура, – сказала Ирина, отворачиваясь к стене, чтобы Глеб не видел ее слез. Голос ее, тем не менее, ни разу не дрогнул. – Разве можно было быть такой слепой?

При слове «слепой» Сиверов вздрогнул и бросил на нее быстрый взгляд. Заметив это, Ирина горько улыбнулась.

– А, – сказала она, – так это твоя кличка? Или у вас принято называть это псевдонимом?

– С чего ты взяла?

– Тот человек во дворе почему-то кричал: «Слепой! Слепой!» Я тогда все пыталась понять, что это значит. Теперь понимаю.

– Надо же, – устало изумился Глеб, – а я и не разобрал.

– Ты многого не разобрал, – сказала Ирина. – Уходи, прошу тебя. Я хочу уснуть.

– Я приду, когда ты почувствуешь себя лучше, – вставая, сказал Глеб.

– Не стоит, – ответила она. – И забери, пожалуйста, это. Глеб перевел взгляд с ее лица на ладонь и увидел, что на ней поблескивают платиновые серьги.

– Это нечестно, – глухо сказал он, пытаясь защититься. – Я подарил их тебе. Они твои.

– Мне не нужны подарки, купленные на кровавые деньги.

Глеб вспыхнул и, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слова, круто повернулся на каблуках.

– Я вернусь, – повторил он, уже взявшись за ручку двери.

– Нет, – твердо сказала Ирина, и Сиверов вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой забранную матовым стеклом дверь отдельной палаты.

Он шел по длинному белому коридору, плохо соображая, куда и зачем идет, не замечая обращенных к нему лиц и не слыша недоумевающих возгласов.

Ведомый скорее инстинктом, чем разумом, он свернул на лестницу и сбежал по пологим ступенькам в просторный вестибюль.

Наспех подлатанный БМВ ждал его на стоянке у входа в больницу. Вокруг уже собралась кучка любопытных, с интересом разглядывая исклеванные пулями борта иномарки и вполголоса обмениваясь мнениями по поводу возможного происхождения этих отметин. Глеб грубо оттолкнул с дороги толстяка в китайском пуховике и зимней шапке с опущенными ушами. Садясь за руль, он услышал вполголоса произнесенное слово «бандит» и бешено обернулся, шаря по зрителям ненормально расширенными зрачками. Толпа быстро и как-то незаметно рассосалась, и тогда Глеб немилосердным рывком бросил машину в гущу транспортного потока, почти надеясь на лязгающий металлический удар и мгновенную темноту.

Ничего подобного с ним, однако же, не произошло, и вскоре он уже был на Арбате, Машину пришлось оставить в двух кварталах от дома – за последние двое суток Слепой и так привлек к себе столько ненужного внимания, что впору было уходить на пенсию. Он шел по Арбату, занятый своими невеселыми мыслями, совершенно автоматически заглядывая в зеркальные стекла витрин, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста». За ним никто не следил – даже милиция не беспокоила капитана ФСБ Федора Молчанова, подвергшегося нападению беглого преступника Коптева. Это было к лучшему: впервые в жизни Глеб отчетливо ощущал, что не вполне владеет собой.

Поднявшись к себе в мансарду, он с шумом сбросил в угол пальто и упал в кресло, ища в кармане сигареты. Бутылка водки и стакан с самого утра ждали его на журнальном столике – отправляясь в больницу, он смутно предчувствовал, что по возвращении в этом возникнет острая нужда. Перед глазами все время стояло иссиня-бледное лицо Анечки на заднем сиденье БМВ, темные брызги крови на белой коже и устремленный в потолок кабины остекленевший взгляд широко открытых детских глаз. Торопливо закурив, Глеб свинтил с бутылки колпачок и наполнил стакан до половины, заметив при этом, как сильно дрожит рука. Горлышко бутылки звонко стучало по краю стакана, и Слепой, скрипнув зубами, сжал бутылку покрепче.

Залпом выпив водку, он задержал дыхание и немного посидел с закрытыми глазами, пытаясь привести в относительный порядок свои издерганные нервы.

"Я спокоен, – мысленно повторял он, – я абсолютно спокоен. Случилось то, что должно было случиться, и ничего кроме. Я ведь всегда знал, чувствовал, что мне нельзя обзаводиться семьей, что человек моей профессии не имеет права на счастье.., и права на милосердие я, между прочим, тоже не имею. Чего было проще – шлепнуть Коптева и Разумовского прямо там, возле банковского броневика, так нет же! Решил поиграть в законника. Вот и доигрался. Дочь Ирины убита. Так чего же ты ожидал от женщины? Что она после этого бросится тебе на шею? Она права, права от начала и до конца, а ты идиот. Просто я натренирован на активную защиту, – подумал он, снова наполняя стакан. – И даже не на защиту, а на нападение. Я киллер, а не бодигард. Бодигард в первую очередь закрыл бы своим телом машину, в которой находилась девочка, а я бросился на Коптева… Нет, все это бред собачий. Если бы я поступил так, то Коптев преспокойно перестрелял бы всех, как в тире… Между прочим, так было бы даже спокойнее.

Ни мне, ни Ирине не пришлось бы со всем этим жить."

Он залпом осушил стакан и покосился в сторону потайной комнаты, в которой хранилось оружие.

Глеб Сиверов никогда не замечал за собой суицидальных наклонностей, но сейчас такой выход казался самым простым. Слепой окончательно запутался.

Его сложные отношения с Ириной, ложь, которой было так много, что она стала неотделимой от правды, застарелые сомнения в нужности и полезности собственной профессии и самого своего существования, отголоски извечного бесплодного спора между разумом и совестью, обрывки музыкальных фраз и оперных арий – все это напоминало внутренность бетономешалки на полном ходу, и посреди этого серого, тошнотворно вращающегося месива гвоздем сидела одна-единственная мысль: почему, черт возьми, я не застрелил их еще тогда?

Через некоторое время он почувствовал, что постепенно всплывает из темной пучины своего отчаяния – видимо, водка все-таки начала делать свое дело. Глеб ощутил, что боль не ушла, но несколько притупилась, оглушенная алкоголем, и что теперь он может рассуждать более или менее здраво.

«Почему я не застрелил этих мерзавцев тогда? – мысленно повторил он навязчивый вопрос, не дававший ему покоя с того самого мгновения, как он узнал в оборванце с автоматом майора Коптева. С этим вопросом следовало разобраться хотя бы потому, что, не решив его, невозможно было перейти к следующему вопросу: как жить дальше. – Я не застрелил их на месте потому, что хотел доказать себе: я не киллер, нанятый генералом Потапчуком для того, чтобы устранять неугодных ФСБ и лично генералу людей, а профессионал, действующий в интересах закона… не всегда в рамках, но всегда в интересах. И мне казалось тогда, что я это блестяще доказал. На самом же деле я просто бросил подачку собственной совести, а доказано было прямо противоположное, и не мной, а Коптевым. Он ясно дал мне понять, что я занесся не по чину, приравняв себя к нормальным людям и даже считая себя в чем-то выше их. Ну как же! У меня отменная реакция, стальные нервы, отлично развитая мускулатура, и я очень неплохо стреляю.., то есть, лучшего наемного убийцу еще поискать, но и только. С точки зрения киллера оставить эту парочку в живых было ошибкой, и я сполна за нее расплатился. Но я же не киллер! – мысленно воскликнул он и даже рассмеялся вслух сухим трескучим смехом. – А кто же ты тогда, приятель? – спросил он у себя. – Музыкальный критик? Кинозвезда? Слесарь шестого разряда? Нет, дружок, ты именно тот, кем тебя сделали – исподволь, целенаправленно и осторожно. И что теперь – пойти и застрелить генерала Потапчука? Так ведь он здесь ни при чем, это сделал не он, он просто пользуется моими услугами, вот и все.»

Глеб встал, подошел к проигрывателю и поставил компакт-диск, чтобы заглушить тот невнятный плотный рев, что снова начал звучать у него в ушах. Он с трудом боролся с искушением позвонить Потапчуку и попросить у того поручить ему какое-нибудь дело – чем сложнее, тем лучше. Сдерживало его только то, что он понимал: браться за работу в таком состоянии – это просто иной, более продолжительный и извращенный способ самоубийства. «Пора брать себя в руки, – решил он. – Будем считать, что истерика и горестное заламывание рук остались позади. Просто завершился еще один период жизни, не принесший, как всегда, ничего, кроме потерь. Оглядываться назад бессмысленно – прошлое мертво и похоронено. И горевать об утраченном бесполезно – потери обогащают нас опытом. Правда, бывает так, что груз опыта становится слишком тяжелым – тут важно иметь крепкую спину, чтобы не сломалась, выдержала…»

Он глубоко вздохнул, энергично встряхнулся, как вылезшая из воды собака, и сделал то, что следовало сделать сразу же, как только за ним захлопнулась дверь мастерской – проверил автоответчик. Прослушав пленку, Слепой невесело улыбнулся и закурил новую сигарету: генерал Потапчук разыскивал его уже почти сутки. Докурив сигарету до конца и выпив чашечку кофе, чтобы частично нейтрализовать действие алкоголя, Сиверов подсел к телефону и набрал номер прямой связи с генералом.

* * *

По случаю наступления зимы кафе в парке пустовало. Бармен в бордовом жилете поверх белоснежной рубашки откровенно скучал, перетирая бокалы заученными движениями ловких рук с длинными и нервными, как у пианиста, пальцами. Над стойкой мельтешил цветными пятнами экран телевизора, из скрытых динамиков доносилось задушевное хрипловатое кряканье какого-то исполнителя блатных песен, до коих бармен был большим охотником, восполняя тем самым недостаток острых ощущений. Время было мертвое – начало первого, и бармен никак не мог взять в толк, чего ради он вообще здесь торчит – не лето все-таки, мамы с детишками залегли в спячку до весны, и первые посетители начнут собираться только ближе к вечеру, да и то такие, что лучше бы уж они вообще не приходили. Хотя платили они всегда исправно, пили помногу и щедро давали на чай, бармен вечерних посетителей кафе не любил – все до единого были они людьми опасными, невоспитанными и грубыми, многие таскали с собой ножи, бывшие для них предметом первой необходимости, а самые отмороженные наверняка имели при себе и пушки. Бармен, никогда не страдавший от избытка агрессивности, откровенно побаивался этих людей и старался угождать, как мог – в отличие от молодых мам с детишками и пенсионеров, порой забредавших сюда в поисках стаканчика минеральной воды, эти крутоплечие ребята могли доставить массу неприятностей. Бармен от души плюнул в стакан и энергично растер плевок полотенцем.

В вестибюле мелодично звякнул дверной колокольчик, и бармен удивленно поднял брови: похоже. какая-то молодая мама пробилась-таки сквозь снега и вечную мерзлоту и достигла наконец вожделенного оазиса тепла и сытости, невзирая на трудности и лишения. Появилась надежда крупно заработать: продать чашечку кофе и пирожное. Бармен придал лицу выражение презрительной скуки, способное отпугнуть бешеного носорога и заморозить извергающийся вулкан, и поставил стакан на поднос.

Вошедшие, однако же, на молодых мам походили мало – хотя бы потому, что оба принадлежали к мужскому полу. Лет обоим было что-то около тридцати, одеты вполне прилично, хотя и не роскошно…

Нет, скорее всего, бандитами они тоже не были, тем более, что у одного из них на плече болтался большой и, по всему видно, тяжелый кожаный кофр, в каких фотографы таскают свои аппараты, объективы и прочие причиндалы. Судя по всему, ребята просто заскочили погреться и на скорую руку пропустить по двадцать граммов.

– Привет, служивый, – сказал бармену тот, который был без кофра, выбирая из густой черной волосни, которой до самых глаз заросла его физиономия, мелкие прозрачные льдинки и белозубо улыбаясь. – Организуй-ка нам, пожалуйста, два двойных коньяка, два кофе и пачку сигарет. И смени выражение лица, а то коньяк, чего доброго, прокиснет, Бармен хмыкнул про себя, но перечить не стал – бандит там или не бандит, но разговаривал вошедший как-то уж чересчур уверенно, так что доблестный хранитель барной стойки решил не связываться и нацепил на физиономию маску вежливой готовности – покупатель-всегда-прав-благодарю-вас-чего-изволите.

– Вот, – удовлетворенно сказал бородатый, – это же совсем другое дело!

Он забрал свой заказ и вместе с владельцем кофра разместился за дальним столиком у большого, во всю стену, окна, выходившего в заснеженный парк, прямо под висевшей на стене выцветшей от времени и засиженной мухами табличкой, извещавшей посетителей о том, что в кафе не курят. Оба немедленно закурили и, прихлебывая коньяк, стали что-то горячо обсуждать. Бармен от нечего делать навострил было уши, но бородатый, на полуслове оборвав начатую фразу, обернулся и крикнул:

– Эй, бар-мен, бар-друг, вруби-ка музыку погромче! Очень я этот фольклор уважаю!

Его спутник, репортер «Криминальной хроники»

Дмитрий Зернов, скривился, как от зубной боли, и недовольно сказал:

– Вот уж не думал, что тебе нравится эта кабацко-уголовная муть. От своих подопечных заразился, что ли?

Следователь городской прокуратуры Григорий Бражник, старинный друг и одноклассник Зернова, энергично поскреб ногтями в недрах своей иссиня-черной разбойничьей бороды и весело улыбнулся.

– Между прочим, это было бы вполне логично.

Ты знаешь, что больше всего любит слушать главный прокурор города Москвы?

– Не может быть, – ахнул Зернов.

– Почему? Я же не говорю, что он в метро по карманам лазит. А музыка – это просто хобби, помогающее, к тому же, лучше понять психологию наших, как ты выразился, подопечных.

– Судя по количеству поклонников этой музыки, у вас в подопечных ходит половина населения страны.

– Почему половина? – обиделся Бражник. – Сто процентов, старик, сто процентов! Просто не все они об этом знают. Вот ты, к примеру. Не будем говорить о мокрухах и квартирных кражах…

– Не было меня там, начальник, – приблатненным голосом сказал Зернов и пригубил коньяк.

– А я и не говорю, что был, – кивнул Бражник, – хотя, возможно, и стоило бы это как следует проверить. Но об этом, как я уже сказал, мы говорить не будем. Безбилетный проезд в общественном транспорте и переход улицы в неположенном месте мы тоже пока оставим в стороне…

– Это было, – покаянно повесил голову Дмитрий. – Оформляй явку с повинной.

– Погоди, – отмахнулся Бражник. – Оформлять, так уж все чохом. Как у тебя, к примеру, с незаконными валютными операциями? Только не говори, что никогда не покупал доллары у спекулянтов.

– Не только покупал, но даже и продавал неоднократно, – честно признался Зернов.

– Ну вот. А это тебе не безбилетный проезд… Так оформлять явку с повинной?

– Погоди, погоди.., тпру! Ишь, какой ты быстрый!

Вы что, всех уже пересажали, один я остался?

– То-то же, – рассмеялся Бражник, – страшно?