— Я не могу опустить руки в это.
Тогда отец взял ее за локти и силой сунул руки в грязь. Цин-чжао закричала — раньше отец никогда не применял к ней силу. И когда он отпустил ее, руки были покрыты липким, холодным жиром. При взгляде на них у нее даже горло перехватило, настолько грязными они казались; ей стало трудно дышать, она не отрываясь смотрела на них, вдыхала запах.
Старик поднял таз и унес его.
— Где я могу умыться, отец? — простонала Цин-чжао.
— Тебе нельзя мыться, — ответил отец. — Отныне мыться тебе запрещено.
Цин-чжао была еще маленькой девочкой, и она поверила ему, даже не подозревая, что его слова были частью испытания. Она взглядом проводила отца, выходящего из комнаты. Дверь захлопнулась, до нее донесся звук задвигаемой защелки. Она осталась в полном одиночестве.
Сначала она просто держала руки перед собой, так, чтобы они не касались платья. Она в отчаянии оглядывалась по сторонам, ища, где бы умыться, но воды нигде не было, не было даже тряпки, чтобы вытереться. В комнате стояли стулья, столы, статуи, большие каменные кувшины, но все поверхности были твердыми, хорошо отполированными и настолько чистыми, что она просто не могла прикоснуться к ним. Ощущение грязи на руках постепенно становилось нестерпимым. Она должна очистить их.
— Отец! — позвала она. — Помоги, вымой мне руки!
Наверняка он слышит ее. Наверняка он где-то рядом, ждет результата испытания.
Он слышал — но не пришел.
Единственной тряпкой в комнате был халат, надетый на ней. Она могла вытереть руки о его полы, но тогда на нем останется жир, и она выпачкается вся, с ног до головы. Разумное решение — снять его, но как ей проделать это, не касаясь грязными руками тела?
Она попробовала. Сначала она тщательно, как могла, вытерла жир о гладкие руки одной из статуй. «Прости меня, — извинилась она перед статуей на тот случай, если та принадлежала какому-нибудь из богов. — После испытания я вернусь и вымою тебя, вымою своим платьем».
Затем она закинула руки за голову и начала собирать ткань на спине, чтобы стянуть халат через голову. Ее липкие пальцы скользили по шелку, она чувствовала на спине холодный жир — постепенно он начал пропитывать материю. «Потом вытрусь», — решила она.
Наконец ей удалось покрепче ухватиться за ткань, она потянула платье. Оно скользнуло через голову, но в тот же миг Цин-чжао поняла, что случилось нечто ужасное: жир попал на длинные волосы, а волосы упали на лицо, и теперь жир покрывал не только руки, но и спину, волосы, лицо.
Однако девочка не оставила попыток. Она стянула платье и тщательно вытерла руки о краешек полы, затем другой полой вытерла лицо. Но это ничего не изменило. Частично жир все равно оставался на ней, что бы она ни делала. Шелковая ткань только размазывала его, вместо того чтобы устранять. Цин-чжао никогда в жизни не чувствовала себя настолько безнадежно грязной. Это было невыносимо, но она ничего не могла поделать.
— Отец! Забери меня отсюда! Я не хочу говорить с богами!
Он не пришел. Она заплакала.
Вся беда заключалась в том, что и слезы не помогли. Чем больше она плакала, тем грязнее в своих глазах становилась. Отчаянное желание вымыться пересилило даже рыдания. Поэтому, вся в слезах, катящихся по лицу, она начала искать способ избавиться от жира. Она еще раз попробовала шелк халата, но бросила это занятие и начала вытирать руки о стены, постепенно передвигаясь по периметру комнаты. Цин-чжао с такой силой терла ладонями о дерево, что они нагрелись, и теперь уже жидкий жир потек по ее запястьям. Она снова и снова кидалась к стенам — до тех пор, пока руки не покраснели, пока заживающие царапины на ладонях снова не открылись и не начали кровоточить, разодранные о невидимые щепки деревянных стен.
Когда ладони и пальцы разболелись до такой степени, что она уже перестала их ощущать, девочка вытерла руками лицо, бороздя щеки ногтями в попытке соскрести скользкую массу. Но затем руки снова ощутили на себе жир, и она вернулась к стенам.
Наконец, окончательно выбившись из сил, Цин-чжао упала на пол и зарыдала. Руки безумно болели, и она не могла сделать ничего, что помогло бы ей очиститься. Она зажмурилась. Слезы текли по щекам. Она терла глаза, лоб и чувствовала, насколько жирной делают слезы ее кожу, какая она вся грязная. Она понимала, что это может означать только одно: боги судили ее и сочли нечистой. Ей не стоило больше жить. Раз нельзя очиститься, она должна вычеркнуть себя из жизни. И только этим они удовольствуются. Сразу наступит успокоение. Все, что от нее теперь требовалось, — найти какой-нибудь способ умереть. Перестать дышать. Отец будет жалеть, что не пришел, когда она звала его, но она ничем помочь ему не сможет. Теперь она во власти богов, и они сочли ее недостойной находиться среди живых мира сего. Да и вообще, какое право она имеет дышать, когда врата материнских уст сомкнулись и никогда больше не пропустят в себя даже частичку воздуха?
Сначала девочка решила воспользоваться платьем: засунуть его поглубже в горло, чтобы невозможно было дышать, или обмотать вокруг шеи и задушить себя. Но халат весь был покрыт жиром, его даже в руки противно брать. Придется попробовать что-нибудь другое.
Цин-чжао подошла к стене, прижалась к ней. Сплошное дерево. Она немного отклонилась и с силой ударилась головой о стену. От удара боль ярким светом вспыхнула в голове. Оглушенная, Цин-чжао бессильно сползла на пол. Голова раскалывалась от боли. Комната медленно вращалась. На какую-то секунду она даже забыла о жире на руках.
Но облегчению суждено было продлиться недолго. Она различила на стене чуть темноватое пятнышко, там, где жир с ее лба пропитал сияющую отполированную поверхность. Боги снова заговорили внутри, настаивая, что она так же грязна, как и прежде. Легкая боль — недостаточная плата за ее абсолютную никчемность.
Цин-чжао опять ударилась головой о стену. Но на этот раз прежней боли не испытала. Еще и еще — и только тогда она поняла, что против воли ее тело уворачивается от удара, отказываясь причинять боль самому себе. Это помогло ей понять, почему боги сочли ее настолько бесполезной: она слишком слаба, чтобы заставить тело повиноваться. Что ж, она не так беспомощна, как кажется. Она подчинит себе тело обманом.
Она выбрала самую высокую из статуй, возвышающуюся метра на три над полом, не меньше. Это было бронзовое изображение человека в прыжке, над головой он заносил меч. Выступов и острых углов ей хватит, чтобы вскарабкаться наверх. Руки то и дело соскальзывали, но она упорно лезла вверх, пока не очутилась на плечах статуи; одной рукой она уцепилась за бронзовую голову, другой обхватила меч.
Когда девочка прикоснулась к клинку, в уме мелькнула мысль: а не перерезать ли себе горло, ведь тогда она уже не сможет дышать, верно? Но лезвие оказалось простой имитацией. Оно тупое, и ей никак не удавалось пристроиться к нему под правильным углом. Поэтому она вернулась к первоначальному плану.
Она несколько раз глубоко вздохнула, сцепила руки за спиной и кинулась вниз. Она приземлится прямо на голову, и со страданиями будет покончено.
Пол с ужасающей скоростью ринулся на нее, и тут она все-таки утратила контроль над собой. Цин-чжао закричала, почувствовала, как руки за спиной расцепились и метнулись вперед, чтобы смягчить удар. Но поздно, подумала она с мрачным удовлетворением. Ее голова ударилась об пол, и на нее обрушилась стена мрака.
Цин-чжао очнулась от тупой боли в руке. Она попробовала повернуть голову, и шею свело болезненной судорогой. Но она жива. Когда она наконец совладала с болью и открыла глаза, то увидела, что в комнате уже сгустились сумерки. Наступила ночь? Сколько времени она находилась без сознания? Левая рука, та, что так болела, не двигалась, на локте красовался уродливый лиловый синяк. Цин-чжао даже подумала, что, наверное, сломала ее, когда падала.
Потом она увидела, что руки по-прежнему покрыты слоем жира, и сразу ощутила себя невыносимо грязной: божий приговор ей. Не следовало пытаться покончить с собой. Боги не позволят ей так легко избегнуть кары.
«Что же мне делать? Как очиститься перед вами, о боги? Ли Цин-чжао, моя духовная праматерь, научи, как заслужить милостивое отношение богов!»
Сразу на ум пришло одно из стихотворений Ли Цин-чжао, посвященных любви, — «Расставание». Этой песне ее научил отец, когда ей было всего три годика, незадолго до того, как он и мать сообщили ей, что мама скоро умрет. Оно в точности подходило и к настоящей ситуации: разве боги не лишили ее своего расположения? Разве ей не нужно примириться с ними, чтобы они приняли ее как воистину разговаривающую с богами?
Луна, наполняющая светом западные покои, поведала ей, что на самом деле по богу, а не по обычному любимому томится девушка в стихотворении: обращение к Западу всегда означает ссылку на богов. Ли Цин-чжао ответила на молитву малышки Хань Цин-чжао и послала этот стих, чтобы показать ей, как исцелить ту боль, что нельзя удалить, — бренную грязь ее плоти.
«Но причем здесь „слова любви“? — задумалась Цин-чжао. — И „вереница вернувшихся птиц“ — ведь в этой комнате нет никаких птиц? „Лепестки, танцующие над струящимся потоком“ — ни лепестков, ни потока здесь нет».
«Но когда мой взгляд опускается вниз, мое сердце устремляется ввысь». Вот где разгадка, вот ответ на ее вопрос, поняла она. Потихоньку, осторожно Цин-чжао перекатилась на живот. Но стоило ей попробовать облокотиться на левую руку, как какая-то косточка внутри громко хрустнула, и она снова чуть не лишилась сознания от невыносимой, ужасной боли. Наконец, опираясь на правую руку, она встала на колени, голова ее оставалась низко склоненной. Опущенные к полу глаза. Стих обещал, что так ее сердце найдет путь ввысь.
Ничего не изменилось — та же грязь, та же боль. Взгляду открывались лишь голые, полированные доски пола, жилки древесины, извиваясь и изгибаясь во все стороны, появлялись из-под ее колен и убегали прочь, в противоположный угол комнаты.
Вереницы. Вереницы древесных жилок, вереницы птиц. Кроме того, они точь-в-точь похожи на струящийся поток. Она должна следовать за этими вереницами подобно птице, должна танцевать над извилистыми ручейками подобно лепестку. Вот что значило обещание: когда взгляд опустился вниз, ее сердце устремилось ввысь.
Цин-чжао остановилась на одной определенной жилке, темной линии, подобно реке разделяющей более светлое дерево вокруг, и сразу поняла, что это и есть тот самый «поток», за которым надо следовать. Она не посмела прикоснуться к нему пальцем — грязным, недостойным пальцем. Следовать за течением надо легко, так, как птица касается воздуха, а лепесток — воды. Только глазами она могла следить за жилкой.
И она последовала за ней, очень осторожно доведя ее до стены. Пару раз Цин-чжао двигалась слишком быстро и вдруг теряла жилку среди других переплетений, но спустя некоторое время вновь находила ее — или ей только казалось? — и наконец добралась до стены. Справилась ли она со своей задачей? Довольны ли боги?
Почти. Она очень близка к решению, но Цин-чжао сомневалась в том, что, когда глаза в первый раз потеряли жилку, потом правильно отыскали ее. Лепестки не прыгают из ручья в ручей. Надо проследить одну — и только одну — жилку до самого конца. На этот раз она пошла от стены и совсем склонилась к полу, чтобы взгляд не отвлекали движения правой руки. Дюйм за дюймом продвигалась она вперед, не позволяя себе даже такой роскоши, как мигнуть, глаза горели и слезились. Она понимала, что если потеряет жилку, то ей придется возвращаться и начинать все заново. Либо она исполнит все идеально, либо испытание лишится силы и не очистит ее.
Это длилось целую вечность. Несколько раз она все-таки мигнула, но перед этим приняла кое-какие меры. Когда глаза переставали что-либо различать от набежавших слез, она склонялась к полу так, чтобы левый глаз практически вплотную смотрел на жилку. Затем на секунду закрывала другой глаз. Правый глаз отдыхал, потом она открывала его, приникала им к жилке и закрывала уже левый глаз. Таким образом она добралась до середины комнаты, там доска заканчивалась и начиналась следующая половица.
Она засомневалась, справилась ли с заданием, достаточно ли закончить доску или, может, надо отыскать новую жилку и двигаться по ней дальше. Она сделала вид, будто поднимается с пола, тем самым проверяя богов, довольны ли они. Она привстала — ничего; выпрямилась — и почувствовала окутавший ее покой.
А! Они удовольствовались этим, они довольны ею. Теперь она не ощущала жира на коже, тело было просто слегка маслянистым. Прошли панические позывы умыться, ведь она отыскала иной путь к очищению, путь к божественному учению. Тихонько она опустилась на пол, улыбаясь, слезы радости струились по щекам. «Ли Цин-чжао, моя духовная прародительница, спасибо тебе, что указала мне путь. Теперь я воссоединилась с богами, долгой разлуке конец. Мама, я снова с тобой, очищенная и достойная. Белый Тигр Запада, теперь я достаточно чиста, чтобы погладить твой мех и не запятнать белоснежную шкуру».
Тела коснулись чьи-то руки — отец поднимал ее. На лицо что-то капнуло, прокатилось по обнаженному телу — отцовские слезы.
— Ты выжила, — произнес он. — Моя говорящая с богами, моя возлюбленная дочь, жизнь моя. Во Славе Блистательная, сияй.
Позднее она узнала, что отца на время испытания пришлось связать и крепко держать, что, когда она взобралась на статую и попыталась перерезать горло мечом, он рванулся с такой силой, что стул упал, и он сильно ударился головой об пол. Боги проявили к нему милосердие — ему не пришлось стать свидетелем ее ужасного прыжка со статуи. Пока она лежала без сознания, он рыдал. А потом, когда она встала на колени и начала прослеживать жилки на половицах, именно он первым понял, что произошло. «Смотрите, — прошептал он. — Боги дали ей задание. Боги говорят с ней».
До остальных дошло не сразу, потому что раньше ничего подобного не случалось. Таких проявлений не было в Каталоге Божьих Голосов: Ожидание У Дверей, Счет Пятью До Бесконечности, Счет Предметов, Поиск Случайных Смертей, Вырывание Ногтей, Раздирание Кожи, Выдергивание Волос, Глодание Камня, Выкатывание Глаз — все эти признаки стали хорошо известными епитимьями, которые налагали боги, ритуалами повиновения, которые очищали душу говорящего с богами, чтобы боги могли наполнить душу мудростью. Однако до сегодняшнего дня ни один человек не свидетельствовал Слежения За Жилками. Впрочем, отец сразу понял, что она делает, назвал ритуал и внес его в Каталог Голосов. Этот обряд будет вечно носить ее имя, имя Хань Цин-чжао, в честь того, что ей первой боги повелели исполнить такой ритуал. Это придавало ей особый вес. Как и необычная настойчивость в стремлении очиститься и — позднее — убить себя.
Разумеется, многие пытались обтирать руки о стены и — чаще всего — об одежду. Но никто прежде не пытался тереть руки одна о другую, чтобы тепло от трения растопило жир, это было весьма умно. И хотя многие пробовали разбить себе голову, лишь некоторые взбирались на статую, чтобы кинуться вниз. До нее никому не удавалось удерживать руки за спиной так долго. Весь храм обсуждал случившееся, и скоро этот слух разнесется по всем храмам Пути.
И, конечно, великая честь была оказана Хань Фэй-цзы, ведь именно его дочь настолько крепко связана с богами. История о его безумстве, когда Хань Цин-чжао пыталась покончить с собой, распространилась с неимоверной скоростью и мало кого оставила равнодушным. «Он, может, и величайший из говорящих с богами, — отзывались о нем, — но дочь свою он любит больше жизни». Теперь люди любили его так же, как и чтили.
Тогда-то впервые и прошел слух о предполагаемой божественности Хань Фэй-цзы. «Он достаточно велик и могуч, чтобы боги прислушивались к его словам, — говорили о нем его почитатели. — И вместе с тем столь страстен, что всегда будет любить народ Пути и сделает все возможное, чтобы мы жили в мире и благоденствии. Не таким ли должен быть спустившийся в мир бог?» Впрочем, разрешить этот спор на тот момент не представлялось возможным, ведь при жизни человек не может быть избран даже богом деревни, не говоря уже о звании бога всего мира. Как можно судить о его божественности, пока вся его жизнь, от начала до конца, не предстанет перед глазами?
Постепенно взрослея, Цин-чжао не раз слышала подобные разговоры, и знание, что ее отец может стать богом Пути, служило ей в жизни путеводным огнем. Но что бы ни случилось, всегда она будет помнить, что именно его руки отнесли ее истерзанное, искалеченное тельце в кровать, что именно из его глаз капали на ее холодную кожу горячие слезы, именно его губы шептали на прекрасном, мелодичном древнем языке: «Моя возлюбленная дочь, моя Во Славе Блистательная, никогда не лишай своего сияния мою жизнь. Что бы ни произошло, никогда не причиняй себе вреда, иначе я умру вместе с тобой».
Глава 4
ДЖЕЙН
— Из вашего народа многие стали христианами. Поверили в Бога, которого привезли с собой эти люди.
— Ты не веришь в Бога?
— Такой вопрос никогда не возникал. Мы всегда помнили, кто мы и откуда.
— Вы эволюционировали. Мы были созданы.
— Вирусом.
— Вирусом, который, в свою очередь, создал Бог, чтобы потом создать нас.
— Значит, ты тоже веруешь.
— Я понимаю веру.
— Нет, ты мечтаешь о вере.
— Я достаточно сильно жажду ее, чтобы вести себя так, словно действительно верую. Может быть, это и есть вера.
— Или обдуманное безумие.
Получилось так, что на корабле Миро поселились не только Валентина с Джактом. С ними, без всякого приглашения, пришла Пликт и разместилась в крошечной каютке, где даже ноги нормально вытянуть было нельзя. Пликт в этом путешествии играла несколько странную роль — не член семьи, не член команды, но друг. Она обучалась у Эндера, когда Голос Тех, Кого Нет, останавливался на Трондхейме. Она вычислила, основываясь исключительно на личных изысканиях, что Эндрю Виггин является истинным Голосом Тех, Кого Нет, и что одновременно он — тот самый Эндер Виггин.
Валентина никак не могла понять, почему эта одаренная, еще молодая женщина так привязалась к Эндеру Виггину. Временами ей казалось, что вот так возникают религии. Основатель не ищет учеников; они приходят сами и навязываются ему.
Как бы то ни было, с тех самых пор, как Эндер покинул планету Трондхейм, Пликт оставалась с Валентиной и ее семьей: обучала детей, помогала Валентине в научной работе и ждала, когда же наконец семья воссоединится с Эндером. Только Пликт твердо знала, что когда-нибудь такой день наступит.
Поэтому последнюю часть пути до Лузитании корабль проделал с четырьмя пассажирами на борту: Валентиной, Миро, Джактом и Пликт. Во всяком случае, так сначала считала Валентина. Лишь на третий день после встречи с Миро она узнала о пятом пассажире, который всю дорогу сопровождал их.
В тот день, как всегда, все четверо собрались на мостике. Больше идти было некуда. Корабль предназначался для перевозки грузов, кроме мостика и спальных кают на нем для людей оставались только крошечный коридорчик и туалет. Все остальное место на судне занимали грузовые помещения, и люди там путешествовать не могли — условия не позволяли.
Однако Валентина ничуть не возражала против такого вторжения в ее личную жизнь. Она несколько забросила свои статьи, считая, что куда важнее сейчас узнать Миро поближе, а через него и всю Лузитанию. Людей, живущих там, пеквенинос и в особенности семью Миро — ведь Эндер женился на Новинье, матери Миро. Валентина по крупицам собирала информацию; она бы никогда не стала выдающимся историком и биографом, если бы не научилась делать выводы, располагая лишь редкими зернами правды.
Но настоящей золотой жилой для нее оказался сам Миро. Он был переполнен горечью, яростью, разочарованием и скорбью по утраченному телу. Несчастье случилось всего несколько месяцев назад, и он все еще пытался отыскать себя в этом новом мире. Валентина не волновалась за его будущее. Она видела, что он обладает поистине железной силой воли, таких людей нелегко сломить. Он привыкнет и вновь расцветет.
На данный момент ее больше интересовали его размышления. Искалеченная оболочка словно освободила от пут его ум. Первые дни после случившейся с ним трагедии он провел практически в полном параличе. Ему не оставалось ничего другого, как лежать и размышлять. Конечно, большую часть времени его мысли крутились вокруг потерь, ошибок, будущего, которого он теперь лишен. Но помимо этого многие часы он посвятил обдумыванию таких вещей, на которые люди занятые просто не обращают внимания. Весь третий день совместного полета Валентина пыталась вытащить из него оценки и мнения.
— Многие не задумываются о таком вообще, во всяком случае всерьез, а ты посвящаешь всего себя, — доказывала Валентина.
— То, что я думаю о чем-то, вовсе не означает, что я что-либо знаю, — возражал Миро.
Она и в самом деле привыкла к его голосу, хотя порой его медлительность ужасно бесила. Временами требовалось проявлять незаурядные усилия, чтобы не показать нетерпения.
— Природа Вселенной, — заметил Джакт.
— Источники жизни, — продолжала Валентина. — Ты сказал, что много размышлял над тем, что значит быть живым, и я хочу выслушать твое мнение.
— Как работает Вселенная и при чем здесь мы, — рассмеялся Миро. — Так и свихнуться недолго.
— Как-то раз мою лодку зажало дрейфующими льдами. Я две недели кружился в снежной буре, и негде было укрыться от холода, — сказал Джакт. — Сомневаюсь, что ты сможешь поведать мне что-нибудь такое, от чего я вдруг свихнусь.
Валентина улыбнулась. Джакт был не мальчик, и его философия обычно сводилась к вопросу, как сплотить команду и наловить побольше рыбы. Но он сразу понял, что Валентина хочет раскрутить Миро, и помог ей несколько разрядить обстановку, дав Миро понять, что каждое его слово будет воспринято серьезно.
И важнее всего было, что именно Джакт произнес слова ободрения, потому что Валентина видела, что, впрочем, не осталось незамеченным и для Джакта, каким взглядом Миро следит за ним. Джакт, может, и стар, но его руки, ноги и спина все же принадлежали бывалому рыбаку, и каждое движение говорило о ловкости и силе его тела. Как-то раз Миро даже не выдержал и заметил, как бы между делом, хотя в голосе сквозило восхищение: «У вас сложение прямо как у двадцатилетнего». Валентина прочитала горькую мысль, которая крутилась у Миро в голове:
«А я, который действительно молод, вынужден обходиться телом сраженного артритом девяностолетнего калеки». Выходит, Джакт что-то значил для Миро: он являл собой будущее, недоступное Миро. Восхищение и горечь. Миро было бы очень трудно говорить открыто в присутствии Джакта, если бы Джакт не позаботился о том, чтобы Миро в его словах не слышал ничего, кроме уважения и искреннего интереса.
Пликт, как всегда, молча сидела в кресле, погруженная в себя, практически невидимая.
— Хорошо, — кивнул Миро. — Размышления на тему природы действительности и души.
— На какой основе — теологической или метафизической? — поинтересовалась Валентина.
— В основном метафизика, — ответил Миро. — И физика. Из каковых ни одна не является моей непосредственной профессией. И вы, насколько я помню, говорили, что я вам потребовался вовсе не для таких вот историй.
— Я сама не знаю, что мне нужно.
— Ладно, — сдался Миро. Он пару секунд помолчал, как бы решая с чего начать. — Вы, разумеется, слышали о филотических связях…
— Мне известно лишь то, что каждому обыкновенному человеку, — отозвалась Валентина. — И кроме того, я знаю, что за последние двадцать пять столетий эксперименты с филотами никуда не привели, потому что это не та вещь, на которой можно ставить опыты.
Это было очень старое открытие, восходящее к дням, когда ученые боролись за развитие всевозможных технологий. Начинающие студенты-физики прежде всего должны были запомнить несколько мудрых высказываний: «Филоты есть основные составляющие частицы любого рода материи и энергии. Филоты не обладают ни массой, ни инерцией. Филоты обладают только местоположением, продолжительностью во времени и связью». И все знали, что именно филотические связи — переплетения лучей филотов — делают возможным существование анзиблей и позволяют поддерживать мгновенную связь между мирами и космическими судами, удаленными друг от друга на многие световые годы. Но ни один человек не понимал, как это получается, а так как «потрогать» филоты нельзя, то и экспериментировать с ними практически невозможно. Их можно лишь наблюдать, да и то исключительно через их связи.
— Филотика, — задумчиво пробормотал Джакт. — Анзибли?
— Побочный продукт.
— А при чем здесь душа? — поинтересовалась Валентина.
Миро собрался было ответить, но тут же им овладело безысходное отчаяние при мысли, как он будет выдавливать длинные предложения через свой вялый, сопротивляющийся рот. Его нижняя челюсть заходила, губы легонько зашевелились.
— Я не могу, — вдруг громко заявил он.
— Мы слушаем, — мягко настаивала Валентина.
Она поняла, что ему совсем не хочется погружаться в долгие споры при явно ограниченной способности к речи. Но она также знала, что так или иначе, но ему придется высказаться.
— Нет, — снова произнес Миро.
Валентина хотела и дальше настаивать, но тут заметила, что губы его продолжают двигаться, хотя до них доносился лишь неразборчивый шепот. Что он там бормочет? Ругается?
Нет, дело не в этом.
Лишь спустя мгновение она поняла, почему вдруг с такой уверенностью рассудила. Потому что видела, как Эндер делал то же самое: двигал губами и челюстью, когда подавал беззвучные команды на терминал компьютера, встроенный в камень, который он носил в ухе. Ну конечно, Миро пользуется теми же компьютерными штучками, что когда-то использовал Эндер, поэтому так и говорит.
А еще через секунду стало ясно, что за команды передавал серьге Миро. Он, должно быть, был связан с судовым компьютером, потому что сразу после беззвучной речи один из дисплеев прояснился, и там возникло лицо Миро. Только на нем не отражалось ни следа паралича, искажающего лицо юноши. Валентина сразу догадалась: таким, наверное, было истинное лицо Миро. И когда компьютерное изображение заговорило, из динамиков до них донесся настоящий голос Миро. Четкий. Напористый. Рассудительный. Быстрый.
— Вы, наверное, знаете, что, когда филоты сходятся, образуя долговременную структуру — мезон ли, нейтрон, атом, молекулу, организм или планету, — они устанавливают друг с другом связь.
— Что это такое? — недоумевающе перебил Джакт. Он никак не мог понять, почему компьютер вдруг заговорил.
Компьютерное изображение Миро замолкло и застыло на экране. Ответил сам Миро:
— Я долгое время занимался компьютером, — сказал он. — Я сообщал ему кое-что, он это запомнил и теперь говорит за меня.
Валентина попыталась представить, сколько времени Миро бился над программой, пока компьютер не начал точь-в-точь передавать его лицо и голос. Как забавно — создать себя таким, каким ты должен быть. И как мучительно больно видеть, каким ты мог быть, и знать, что этому никогда уже не случиться.
— Очень умно, — отозвалась Валентина. — Что-то вроде протезирования личности.
Поделиться книгой: