«Мораль Высших Духов, как и мораль Христа, сводится к евангелическому изречению: „Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы другие поступали с тобою.“ То есть делать добро и совершенно не делать зла. Человек находит в этом принципе общеприложимое правило поведения, руководство малейшими своими действиями.»
«Они учат вас тому, что эгоизм, гордыня, чувственность суть страсти, которые сближают вас с животной природой, привязывая к материи; что человек, который уже здесь отходит от материи из презренья к светским пустякам и любви к ближнему, приближается к духовной природе; что каждый из нас должен сделать себя полезным целому по способностям и средствам, которые Бог вложил ему в руку, дабы испытать его; что сильный и могущественный должны дать защиту и опору слабому, ибо тот, кто злоупотребит своей силой и могуществом, чтобы угнетать ближнего своего, нарушает закон Бога. Они учат, наконец, что поскольку в мире духов ничто не остаётся сокрытым, то с лицемера неизбежно срывается личина и все гнусности его разоблачаются; что неминуемое и ежемгновенное присутствие тех, в отношении кого мы поступили дурно, есть одно из наказаний, нам отведённых; что с состояниями несовершенства и превосходства духов связаны муки и наслаждения, неведомые нам на земле.»
«Но они учат нас также тому, что нет ошибок непоправимых и которые не могли бы быть стёрты искуплением. Человек находит средство к тому в последовательных существованиях, кои позволяют ему, согласно его желанью и усилиям, продвигаться по пути прогресса к совершенству, являющемуся его конечной целью.»
Такова суть спиритического Учения в том виде, в коем оно является к нам из наставлений, данных Высшими Духами. Рассмотрим теперь возражения, ему противополагаемые.
VII
Для многих людей несогласие учёного сословия есть если и не доказательство, то по крайней мере серьёзное основание для сильного предубеждения. Мы не из тех, кто злословит об учёных, ибо не желаем, чтобы о нас говорили, будто мы наносим удар ослиным копытом; мы, напротив того, относимся к ним с великим почтением, и нам было бы очень приятно числиться среди них; но, как бы то ни было, их мнение не может быть признано истиной в конечной инстанции, не подлежащим обжалованию приговором.
Как только наука выходит из матерьяльного наблюдения фактов, как только речь заходит о том, чтобы оценить или объяснить эти факты, раскрываются широкие двери всевозможным догадкам; каждый приносит свою малую системку, которую желает видеть возобладавшей надо всеми прочими, и с ожесточением её поддерживает. Разве не видим мы ежедневно, как самые несогласные мнения поочерёдно превозносятся и отвергаются? То отбрасываются как нелепые заблуждения, то провозглашаются затем как неоспоримые истины? Факты – вот истинный критерий наших суждений, неоспоримый довод; при отсутствии же фактов сомненье – это мнение мудреца.
Для вещей общеизвестных мнение учёных с полным правом внушает доверие, ибо они знают больше и лучше, чем человек толпы; но в том, что касается новых принципов, неведомых явлений, их способ видения всегда всего лишь гипотетичен, предположителен, потому что они ничуть не более других свободны от предрассудков; мы скажем даже, что у учёного, быть может, больше предрассудков, чем у кого другого, потому что естественная склонность влечёт его к тому, чтобы всё подчинить точке зрения, которую он развил, к тому, чтобы подогнать всё под точку зрения, коию он углубил. Так, математик доводы видит лишь в каком-нибудь алгебраическом доказательстве, химик сводит всё единственно к действию элементов и т.д. Всякий человек, избравший себе какую-либо специальность, прилепляет к ней все свои идеи; оторвите его от неё – и он часто будет говорить глупости, потому что желает подчинить всё единому шаблону; это есть следствие человеческой слабости. Я, стало быть, охотно и с полным доверием посоветуюсь с химиком по вопросу анализа химических соединений, с физиком – о силе электрического тока, с механиком о какой-либо движущей силе; но они позволят мне, – и это без всякого ущерба уважению, которое вызывает их специальное знание, – не принимать в расчёт их отрицательное мнение о Спиритизме; во всяком случае, считаться с ним ничуть не более, чем с суждением архитектора по поводу какого-либо музыкального вопроса.
Обычные науки основаны на свойствах материи, которые можно экспериментально проверить и управлять ими по своему усмотрению; спиритические же явления основаны на действии разумных сил, обладающих своей собственной волей, и каждое мгновение доказывают нам, что они не предназначены подчиняться нашим капризам. Наблюдения, стало быть, не могут вестись тем же образом; они требуют особых условий и иной отправной точки; желать подчинить их нашим обычным способам и приёмам исследования – значит устанавливать аналогии, которых не существует. Собственно наука, как таковая, стало быть, некомпетентна, чтобы высказываться по вопросу о Спиритизме: она не должна заниматься им, и её мнение, каково бы, оно ни было, благоприятно или нет, не может иметь никакого веса. Спиритизм есть результат личной убеждённости, которую учёные могут иметь как индивиды, независимо от их качества учёных; желать же передать этот вопрос на суд науке значило бы то же, что предоставить симпозиуму физиков или астрономов решать вопрос о том, существует ли душа или нет; в самом деле, весь Спиритизм – в вопросе о том, существует душа или нет и каково её состояние после смерти; между тем в высшей степени нелогично полагать, будто какой-либо человек должен быть великим психологом потому только, что он великий математик или великий анатом. Анатом, рассекая человеческое тело, ищет душу, и от того, что он не находит её под своим скальпелем, как находит под ним нерв, или от того, что не видит её улетающей, словно какой-то газ, заключает, что её не существует, так как он стоит на точке зрения исключительно матерьяльной. Но следует ли, что он, вопреки всеобщему мнению, прав? Нет. Вы, таким образом, видите, что Спиритизм находится вне компетенции науки. Когда спиритические взгляды станут широко распространены, когда они будут приняты массами – и если судить по скорости, с какой они распространяются, время это не может быть сильно отдалено, – то со Спиритизмом произойдёт то же, что и со всеми новыми идеями, встретившими противодействие: учёные признают его объективную реальность; они идут к этому индивидуально самою силою вещей; до той же поры преждевременно отвлекать их от их специальных работ, чтобы принудить заниматься какой-то посторонней вещью, не находящейся ни в их ведении, ни в круге их интересов. А пока что, те, кто без предварительного и глубокого изучения предмета высказываются отрицательно и поднимают на смех всякого, кто не разделяет их мнения, забывают, что так же было и с большею частью великих открытий, делающих честь человечеству. Они тем выставляют имена свои напоказ в длинном списке печально знаменитых мракобесов и гонителей новых идей и вписывают себя рядом с теми членами учёной ассамблеи, которая в 1752 году встретила громким взрывом хохота доклад Франклина о громоотводах, почтя его недостойным того, чтобы фигурировать в числе обращённых к ней сообщений; и другой такой же ассамблеи, которая отняла у Франции преимущества первосоздателя парового флота, заявив, что система Фултона есть-де неосуществимая мечта; а между тем всё это были вопросы ассамблейного ведения. И если уж эти ассамблеи, насчитывавшие внутри себя одних только светил учёного мира, имели всего лишь насмешки и сарказмы к идеям, которых не понимали, к идеям, которые через несколько лет должны были произвести коренной переворот в науке, нравах и промышленности, то как тогда надеяться, что какой-либо вопрос, чуждый их работам, добился бы большей милости?
Эти прискорбные заблуждения некоторых, омрачающие память о них, не смогли отнять у них их заслуг, которые они в иных отношениях приобрели в уважении нашем, но есть ли нужда в официальном дипломе, для того чтобы обладать здравым смыслом, и разве вне академических кресел сидят одни только невежды и глупцы? Пусть лишь пожелают устремить глаза на сторонников спиритического Учения, и тогда увидят, с невеждами ли имеют дело и позволяет ли огромное число достойных людей, принявших его, относить это Учение к разряду бабушкиных сказок. Характер этих людей и их знание вполне достойны того, чтобы сказать: поскольку такие люди утверждают это, то должно же там быть по меньшей мере хоть что-то!
Мы повторяем ещё раз: если бы факты, нас занимающие, заключались в механическом движении тел, то поиск физической причины этого явления входил бы в область науки; но как только речь заходит о каком-либо проявлении вне законов Природы, то оно выходит из компетенции матерьяльной науки, ибо не может объясниться ни числами, ни механической силой. Когда возникает какой-либо новый факт, не объяснимый никакой известной наукой, то учёный, чтобы изучить его, должен отвлечься от своего учения и сказать себе, что это для него некое новое исследование, которое не может быть произведено с какими-то предвзятыми идеями.
Человек, считающий, будто рассудок его безупречен, очень близок к совершению ошибки; даже те, кто имеют самые ложные идеи, опираются на свой рассудок, и именно в силу этого они отбрасывают всё то, что им кажется невозможным. Те, что когда-то отталкивали восхитительные открытия, которыми ныне гордится человечество, все они призывали сего судью, ведь то, что называют «умом», зачастую есть лишь переряженная гордыня, и всякий, кто считает себя непогрешимым, ставит себя ровнёю Богу. Мы, стало быть, обращаемся к тем, кто достаточно мудры, чтобы сомневаться в том, чего они не видели, и кто, судя о будущем по прошлому, не считают ни того, что человек достиг своего апогея, ни того, что Природа перевернула для него последнюю страницу своей книги.
VIII
Прибавим к этому, что развитие такого Учения, как спиритическое, внезапно посылающего нас в порядок вещей столь новый и величественный, может с толком быть сделано лишь людьми серьёзными, настойчивыми, свободными от предубежденья и ведомыми твёрдой и искренней волей. Мы не смогли бы охарактеризовать так тех, кто судит а priori
Всякое серьёзное исследование характеризуется последовательностью, коию в него вносят. Стоит ли удивляться тому, что люди зачастую не получают никакого разумного ответа на вопросы, сами по себе серьёзные, но поставленные случайно и неуместно посреди потока вопросов нелепых и несерьёзных? Какой-то вопрос, впрочем, часто сложен и требует для своего разъяснения предварительных и дополнительных вопросов. Всякий, кто желает изучить какую-то науку должен изучать её методично, начать сначала и продолжать соединение и развитие её идей. Тот, кто обратится к некому учёному со случайным вопросом из области науки, азы которой ему неизвестны, далеко ли продвинется он в своём знании о ней? А сам учёный, сможет ли он, при всём своём желании, дать ему удовлетворительный ответ? Этот изолированный ответ будет вынужденно неполон и зачастую тем самым непонятен или сможет показаться нелепым и противоречивым. То же самое происходит в отношениях, которые мы устанавливаем с духами. Если мы желаем обучаться в их школе, то мы должны пройти у них полный курс обучения; но как и здесь, на земле, надобно выбирать себе преподавателей и работать с настойчивостью.
Мы сказали, что Высшие Духи приходят лишь на собрания серьёзные, и в особенности на те, где царит совершенная гармония мыслей и чувств, устремлённых к добру. Легкомыслие и праздные вопросы отдаляют их, как среди людей они отдаляют людей рассудительных; место тогда остаётся открытым ватаге духов лживых и пустых, всегда подстерегающих случая посмеяться и позабавиться нам в ущерб. Чем становится на таком сборище серьёзный вопрос? На него ответят; но как и кто? Это всё равно, как если б посреди шайки кутил вы принялись вопрошать: что есть душа? что есть смерть? и спрашивать прочие столь же развлекательные вещи. Если вы желаете ответов серьёзных, то будьте и сами серьёзны в полном значении этого слова и поместите себя во все необходимые для того условия: лишь тогда вы добьётесь многого; будьте, помимо того, трудолюбивы и настойчивы в исследованиях своих, без этого Высшие Духи вас оставят, как бы то сделал любой учитель со своими нерадивыми учениками.
IХ
Движение предметов есть факт установленный; вопрос весь в том, чтобы знать, есть в этом движении проявление разумных сил или нет, и если есть, то каковы тогда эти силы.
Мы не говорим о разумном движении некоторых предметов, ни о словесных сообщениях, ни даже о тех, которые написаны прямо медиумом; этот род проявлений, очевидный для тех, кто их видел и изучил, ни в коей мере, на первый взгляд, не является достаточно зависимым от воли, чтобы вызвать убеждённость того, кто видит их впервые. Мы, стало быть, будем говорить лишь о письме, получаемом с помощью какого-либо предмета, снабжённого прилаженным к нему карандашом, каковы корзинка, дощечка и т.п. То, как пальцы медиума поставлены на стол, требует, сказали мы, ловкости самой безупречной, чтобы участвовать каким-то образом в написании букв. Но допустим ещё, что благодаря какой-то чудесной ловкости ему удалось обмануть глаз самый зоркий, как же объяснить тогда характер ответов, когда они находятся вне всяких представлений и знаний медиума? И пусть примут во внимание то, что речь идёт не об односложных ответах, но часто о многих страницах, написанных с самою изумительною быстротою как самопроизвольно, так и на какую-то заданную тему; под рукою медиума, далёкого от литературы, рождаются порой стихи столь возвышенные и безупречные по своей правильности и чистоте, что их бы не осудили и лучшие поэты из числа людей; к странности этих фактов добавляется ещё то, что они происходят повсюду и что медиумы множатся до бесконечности. Факты эти, реальны они или нет? На это мы можем ответить только одно: смотрите и наблюдайте; в возможностях недостатка у вас не будет; но имейте в виду, что наблюдения ваши должны быть регулярны, что они займут у вас очень и очень много времени и что проводить их следует при необходимых для них условиях.
Но что отвечают очевидности антагонисты? Вы, говорят они, жертвы шарлатанства, либо же введены в заблужденье иллюзией. На это мы прежде всего скажем, что слово «шарлатанство» неуместно там, где нет извлечения матерьяльной выгоды; шарлатаны не занимаются ремеслом своим бесплатно. Стало быть, это могло бы быть некой мистификацией. Но благодаря какому странному совпадению мистификаторы эти договорились с одного края света до другого, чтобы действовать одинаковым образом, производить одинаковые следствия и давать на одни и те же темы и на разных языках идентичные ответы, если и не по словам, то по крайней мере по смыслу? Как люди степенные, серьёзные, уважаемые, образованные, смогли отдаться подобным проделкам и с какою целью? Как нашлись у детей необходимые терпенье и ловкость? Ибо если медиумы не являются пассивными орудиями, то им нужны ловкость и знания, не совместимые с некоторым возрастом и определённым общественным положением.
Тогда добавляют, что если и нет мошенничества, то с обеих сторон можно быть жертвами иллюзии. На это мы скажем: в соответствии с логикой, качество свидетелей обладает определённым весом; между тем именно здесь уместно спросить, не набирает ли спиритическое Учение, которое сегодня насчитывает сторонников своих миллионами, не набирает ли оно их лишь среди невежд? Явления, на которые оно опирается, столь необычны, что сомнение нам понятно; но есть одна вещь, допустить коию решительно невозможно: это – притязание некоторых скептиков на монополию здравого смысла; они, не принимая во внимание элементарные приличия или нравственное достоинство своих противников, бесцеремонно расценивают глупцами или сумасшедшими всех тех, кто не придерживается их мнения. В глазах всякого здравомыслящего человека мнение людей просвещённых, долго наблюдавших, изучавших какую-то вещь и размышлявших над ней, всегда будет если и не доказательством, то по крайней мере вероятием в пользу этого мнения, поскольку только такая вещь смогла бы привлечь к себе внимание людей серьёзных, не имевших ни какого-то интереса в том, чтобы распространять заблуждение, ни времени, чтобы тратить его на пустяки.
Х
Среди возражений есть и кажущиеся более обоснованными, потому что выведены они из наблюдений и сделаны людьми серьёзными.
Одно из этих возражений выведено из речи некоторых духов, коия не кажется достойной той высоты, которую предполагают у существ сверхъестественных. Но если будет угодно ознакомиться с тем кратким изложением Учения, которое представлено в данной книге, то можно будет увидеть: сами духи говорят нам о том, что они не равны ни в познаниях, ни в качествах нравственных и что совсем не должно буквально понимать всё то, что они говорят. И различать хорошее и дурное – дело людей рассудительных. Несомненно, что те, кто из этого факта делают вывод, будто мы имеем дело с существами лишь злонамеренными, единственное занятие коих состоит в том, чтобы нас мистифицировать, просто незнакомы с сообщениями, которые имеют место в собраниях, где проявляются одни лишь Высшие Духи. Обидно, что случай сослужил им такую дурную службу, показав лишь тёмную сторону спиритического мира, ибо нам очень не хотелось бы предположить, что некая склонность, основанная на симпатии и сходстве, привлекает к ним скорее дурных духов, нежели хороших, духов лжецов или же тех, чья речь оскорбляет своею грубостью. Из этого в придачу к тому можно было бы заключить, что прочность их принципов недостаточно сильна, чтобы отвести зло, и что, поскольку они находят определённое удовольствие в удовлетворении своего любопытства по данному предмету, то дурные духи пользуются этим, дабы вкрасться к ним в доверие, тогда как добрые отдаляются.
Судить вопрос о духах по этим фактам было бы столь же нелогично, как и судить о характере народа по тому, что говорится или делается на сборище ветреников или лихих людей, которые никогда не общаются ни с мудрецами, ни с людьми умными. Такие исследователи находятся в положении иноземца, который, прибыв в великую столицу через самое грязное предместье, стал бы судить обо всех обитателях города по нравам и языку этого недостойного квартала. В мире духов также есть хорошее и дурное общество; пусть только эти исследователи соблаговолят изучить то, что происходит средь духов высоких, – и они убедятся, что небесный град содержит в себе не только человеческие отбросы. Но, говорят они, разве духи высокие проявляются среди нас? На это мы им ответим: «Не оставайтесь в предместье; смотрите, наблюдайте, и вы сможете судить правильно»; факты здесь наличествуют для всех; если только не к этим исследователям приложимы слова Иисуса: «У них есть глаза, но они ничего не видят; есть уши, но они ничего не слышат.»
Разновидность этого мнения состоит в том, чтобы видеть в спиритических сообщениях и во всех матерьяльных фактах, коим они дают место, лишь вмешательство некой нечистой силы, нового Протея, который принимал бы всевозможные образы, чтобы легче ввести нас в обман. Мы не считаем разновидность эту заслуживающей серьёзного рассмотрения, и вот почему мы на ней не задерживаемся: она оказывается опровергнутою тем, что мы только что сказали; мы добавим только, что если бы это было так, то тогда пришлось бы согласиться с тем, что дьявол порою очень мудр, рассудителен и в особенности очень нравственен, либо же с тем, что есть также и хорошие дьяволы.
Как, в самом деле, поверить, чтобы Бог лишь духу зла позволил проявляться на нашу погибель, не дав нам в противовес советы добрых духов? Если же Он не может этому воспрепятствовать, то это бессилие; если Он может это и не делает, то это несовместимо с Его добротой; то и другое предположение было бы богохульством. Заметьте при этом, что допустить сообщение с дурными духами – это значит уже признать принцип спиритических проявлений; но если проявления эти существуют, это может быть лишь с позволения Божьего; как верить, не будучи при этом нечестивым, что Он позволяет лишь зло, исключая добро? Такое учение противоречит самым простым понятиям здравого смысла и религии.
ХI
Странно, говорят, что речь идёт лишь о духах людей известных, и спрашивают себя, почему одни они проявляются. В такой постановке вопроса кроется ошибка, происходящая, как и множество других, из-за поверхностного наблюдения. Среди духов, которые приходят самопроизвольно, для нас более неизвестных, нежели знаменитых, кои называют себя каким-либо именем, и зачастую именем аллегорическим или характеристическим. Что же касается тех, кого вызывают, если только это не родственник или друг, то ведь довольно естественно – обращаться к тем, кого знают, а не к тем, кого не знают; имена людей знаменитых более выделяются, вот поэтому их и больше примечают.
Ещё находят странным, что духи людей выдающихся запросто приходят на наш вызов и порою занимаются вещами прямо-таки незначительными по сравнению с теми, коие они совершили при жизни. В этом нет ничего удивительного для тех, кто знает, что сила или уважение, которыми люди пользовались здесь, не дают им никакого преимущества в мире духовном; духи подтверждают в этом отношении слова Евангелия: «Великие будут унижены, а малые возвысятся», что нужно понимать как тот ранг, который каждый из нас займёт среди них; таким образом, тот, кто был первым на земле, может там оказаться одним из последних; тот, перед кем мы склоняли голову при жизни его, может, стало быть, явиться к нам как самый униженный виновник, ибо, оставив жизнь земную, он лишился и всего своего величия, и самый могущественный монарх может оказаться там ниже последнего из своих холопов.
ХII
Факт, доказанный наблюдением и подтверждён-ный самими духами: низшие духи часто заимствуют имена известные и почитаемые. Кто, стало быть, может нам поручиться, что те, которые называют себя, скажем, Сократом, Юлием Цезарем, Карлом Великим, Фенелоном, Наполеоном, Вашингтоном и т. д., суть духи, действительно оживлявшие этих личностей? Сомнение это существует и среди некоторых весьма рьяных сторонников спиритического Учения; они допускают вмешательство и проявление духов, но задаются вопросом, какое ручательство можно иметь в достоверности личности этих духов. Контроль, удостоверяющий личность проявившегося, действительно установить довольно трудно; но если он и не может быть осуществлён столь доподлинным способом, как запись актов гражданского состояния, то его всё же можно произвести по некоторым признакам предположительно. Когда проявляется дух человека, которого мы знали лично, будь это родственник или друг, в особенности же если он умер совсем недавно, то, как правило, речь его совершенно совпадает с тем его характером, коий мы за ним знали при его жизни; это уже один признак достоверности; но сомнение больше почти непозволительно, когда этот дух говорит о вещах интимного свойства, напоминает семейные обстоятельства, известные лишь его собеседнику. Сын безусловно не обманется в речи своего отца и своей матери, ни родители в речи своего ребёнка. Иногда при вызываниях этого интимного рода происходят вещи самые захватывающие, способные убедить наиболее закоренелого скептика. Этот последний нередко оказывается буквально напуган неожиданными откровениями, кои ему делаются.
Другое весьма характерное обстоятельство является в подтвержденье достоверности проявляющихся. Мы сказали, что почерк медиума обыкновенно меняется в зависимости от того, какой дух проявляется, и что почерк этот в точности воспроизводится всякий раз, как тот же самый дух приходит вновь; много и много раз было установлено, что для лиц, умерших совсем недавно, почерк этот имеет разительное сходство с почерком данного человека при его жизни; подписи были воспроизведены с совершенной точностью. Мы, однако, далеки от того, чтобы дать этот факт как правило и в особенности как явление постоянное, мы лишь упоминаем об этом как о вещи, заслуживающей внимания.
Одни лишь духи, достигшие определённой степени очищения, свободны от всякого телесного влияния; но когда они не полностью дематерьялизовались (выражение это употребляется ими), то они сохраняют большинство тех идей, склонностей и даже причуд, коие имели на земле; и это ещё одно средство опознавания; но особенно много примет находят в подробностях, обнаружить которые позволяет лишь внимательное и тщательное наблюдение. Можно видеть писателей, обсуждающих свои собственные произведения или учения, одобряющих или порицающих некоторые их части; другие духи сообщают неизвестные или мало известные обстоятельства своей жизни или смерти, наконец, можно наблюдать такие вещи, коие являются, по меньшей мере, моральными доказательствами идентичности, – единственное, на что можно ссылаться пред ликом абстракций.
Если, стало быть, тождество вызванного духа может, до известной степени, быть установлено в одних случаях, то нет причин к тому, чтобы оно не могло быть установлено и в других; и если для лиц, смерть которых случилась ранее, нет тех же самых средств контроля, то всё же всегда есть контроль над речью и характером, ибо, конечно же, дух человека добра не будет говорить так же, как дух человека порочного или распутного. Что касается духов, кои украшают себя уважаемыми именами, то они вскоре выдают себя речью своей и высказываниями; тот, кто, назвавшись, например, Фенелоном, стал бы, пусть даже случайно, говорить вещи вздорные и безнравственные, обличил бы тем свой подлог. Если же, напротив того, мысли, выражаемые им, всегда чисты, не содержат противоречий и постоянно пребывают на высоте характера Фенелона, то нет поводов для сомнения в его достоверности; иначе пришлось бы предположить, что дух, исповедующий одно только добро, может сознательно употребить ложь, к тому же ещё бесполезную. Опыт говорит нам, что духи одного ранга, того же характера и одушевляемые теми же чувствами соединяются в группы и семьи; при этом духам несть числа, и мы далеки от того, чтобы знать их всех; большинство из них не имеет для нас имён. Какой-либо дух того же рода, что и Фенелон, может, стало быть, притти вместо него, и зачастую даже отправленный и уполномоченный им самим; он представляется тогда под именем Фенелона, потому что подобен ему и может его заменить, а также ещё потому, что нам нужно некое имя, чтобы закрепить мысли наши; но, в конце-то концов, какое значение имеет то, действительно ли некий дух есть дух Фенелона! коль скоро говорит он лишь вещи хорошие и говорит их так, как то делал бы сам Фенелон, это ведь хороший дух; и имя, под которым он даёт знать себя, ничего не решает и нередко есть всего лишь средство для достижения ясности. То же самое, естественно, не могло бы устроить в вызываниях интимных; но там, как мы сказали, подлинность может быть установлена доказательствами в какой-то степени явными. В общем же, несомненно, замещенье духов может дать место множеству недоразумений, и из него могут последовать ошибки и часто мистификации; в этом одна из трудностей практического спиритизма; но мы никогда не говорили, будто наука эта – вещь лёгкая, ни того, чтобы можно было изучить её играючи, во всяком случае ничуть не более, чем какую иную науку.
XIII
Замечания вышеизложенные вынуждают нас сказать несколько слов и о другой трудности – о расхождениях, существующих в словах духов.
Поскольку духи отличны один от другого с точки зрения знаний и нравственности, то очевидно, что один и тот же вопрос может быть решён ими в противоположном смысле, согласно занимаемому ими рангу, точно так же, как если бы среди людей он был задан поочерёдно учёному, невежде и дурному шутнику. Самое главное, как мы уже сказали, – это знать, к кому обращаешься.
Но, скажут нам, как происходит то, что духи, признанные высшими, не всегда согласны между собой? Мы прежде всего скажем, что независимо от причины, которую мы только что отметили, есть ещё и другие, коие могут оказать некоторое влияние на характер ответов, независимо от качества духов; это главный пункт, изучение которого даст объяснение; вот почему мы говорим, что исследования эти требуют неослабного внимания, глубокого наблюдения и, в особенности, – как и для всех человеческих наук, – последовательности и постоянства. Годы нужны, чтобы сделать заурядного врача, и три четверти жизни, чтобы сделать учёного; знание же Беспредельности люди хотели бы приобрести в несколько часов! Так пусть не обманываются на сей счёт: изучение Спиритизма необъятно; оно затрагивает все вопросы метафизики и общественного устройства; это целый мир, раскрывающийся пред нами; и стоит ли удивляться тому, что нужно время, и много времени, чтобы обрести это знание?
Противоречие, однако, не всегда столь действительно, как то может показаться. Разве не видим мы ежедневно, как люди, занимающиеся тою же самою наукой, меняют определения, которые они дают тому или иному предмету, то употребляя иные термины, то рассматривая его с иной точки зрения, хотя основополагающая идея остаётся всегда той же самой? Пусть сосчитают, если только смогут, число определений, которые были даны грамматике! Добавим ещё, что форма ответа часто зависит от формы вопроса. Ребячеством было бы находить противоречие там, где чаще всего наличествует лишь разница в словах. Высшие Духи ни в коей степени не придают значения форме; для них суть мысли – всё.
Возьмём для примера определение души. Поскольку слово это не имеет постоянного значения, то, стало быть, духи могут, подобно нам, расходиться в даваемом ему определении; один может сказать, что она есть жизненное начало, другой назовёт её духовной искрой, третий скажет, что она внутрення, четвёртый – что внешня, и т.п., и все будут правы со своей точки зрения. Можно даже подумать, будто некоторые из них исповедуют взгляды матерьялистические, и тем не менее это совсем не так. То же самое и со словом «Бог»; это будет начало всех вещей, создатель Вселенной, верховный разум, бесконечность, Великий Дух и т.д, и т.п., и в конечном счёте всё это – Бог. Или возьмём, наконец, классификацию духов. Они составляют непрерывную вереницу, от самой низшей ступени до самой высшей; классификация, стало быть, произвольна, один сможет выделить в ней три класса, другой пять, десять или двадцать, по своему усмотрению, не впадая при этом в заблуждение; все науки человеческие дают нам в этом пример; у каждого учёного своя система; системы меняются, но наука остаётся неизменной. Пусть ботанику изучают по системе Линнея, Жюссье или Турнефора, знать всё равно будут ботанику. Прекратим же придавать вещам чисто условным больше значения, чем оне того заслуживают, и сосредоточимся на том, что одно только и серьёзно, и тогда размышление нередко заставит открыть в вещах, представляющихся нам самыми бессвязными, некое сходство, ускользнувшее при первом рассмотрении.
XIV
Мы легко оставили бы без внимания возражение некоторых скептиков по поводу орфографических ошибок, совершённых некоторыми духами, если бы только оно не должно было дать место существенному замечанию. Орфография их, нужно признать это, не всегда безупречна; но нужно быть слишком близоруким для того, чтобы видеть в этом причины для наведения серьёзной критики, говоря, что поскольку духи знают всё, то они должны знать также и орфографию. Мы могли бы противопоставить им многие погрешности этого рода, совершённые учёными Земли, что не отнимает у них ничего в их достоинстве; но в факте этом есть вопрос более серьёзный. Для духов, и в особенности для Высших Духов, идея есть всё, форма – ничто. Освобождённая от материи их речь между собой стремительна, как мысль, поскольку это и есть сама мысль, передаваемая без какого-либо посредника; стало быть, они должны чувствовать себя неловко, когда им приходится, обращаясь с нами, пользоваться длинными и неудобными формами человеческого языка, и в особенности из-за недостаточности и несовершенства этого языка, неспособного выразить все их идеи; именно это они и говорят сами; любопытно также видеть те средства, которые они употребляют часто, чтобы смягчить это неудобство. То же самое было бы и с нами, если бы нам приходилось изъясняться на языке, более длинном и растянутом в словах и оборотах своих и более бедном в выражениях, нежели тот, коим пользуемся мы сами. Это – затруднение, которое испытывает гений, негодующий на медлительность своего пера, никогда не поспевающего за его мыслью. Поэтому можно понять то, что духи придают мало значения орфографическим безделицам, в особенности же, когда речь идёт о каком-либо наставлении, важном и серьёзном; впрочем, разве не изумительно уже то, что они с равной лёгкостью изъясняются на всех языках и понимают их все? Из этого, однако, не следует заключать, будто условная правильность речи и письма была бы им неизвестна, они соблюдают её, когда это необходимо; так, например, стихи, продиктованные ими, не побоятся критики самого педантичного пуриста, и это – при полном невежестве и неосведомлённости медиума!
XV
Есть затем люди, усматривающие опасность повсюду и особенно во всём том, чего они не знают; так, они не упускают случая сделать неблагоприятный вывод из того, что некоторые лица, предавшись этим исследованиям, лишились рассудка. Как здравомыслящие люди могут видеть в этом факте какое-либо серьёзное возражение? Разве не точно так же действуют на слабый мозг и любые другие интеллектуальные занятия? Да знают ли, сколько безумцев и маньяков было произведено математическими, медицинскими, музыкальными, философскими и прочими исследованиями? Но что это доказывает? Разве следует из-за того отказываться от этих исследований? Работами физическими люди калечат себе руки и ноги, коие суть орудия матерьяльного действия; интеллектуальными работами люди калечат себе мозг, коий есть орудие мысли. Но если и сломано орудие, то не так обстоит дело с самим духом – он неприкосновенен; и когда он освобождён от материи, то с тем же успехом наслаждается полнотою своих способностей. В своём роде, как человек, он является мучеником труда.
Любой вид чрезмерной умственной деятельности может повлечь за собою сумасшествие: науки, искусства, самая религия поставляют свою долю в дома умалишённых. Сумасшествие имеет своею первопричиною органическую предрасположенность мозга, коия делает его более или менее доступным некоторым впечатлениям, и со временем она может проявиться в форме мании, которая станет тогда навязчивой идеей. Навязчивая идея может быть идеей о духах у того, кто занимается этим, как может она быть и идеей о Боге, об ангелах, о дьяволе, о богатстве, о власти, о каком-то искусстве или науке, о материнстве, о какой-либо логической или общественной системе. При этом возможно, что тот, кто сошёл бы с ума на почве религии, стал сумасшедшим на почве Спиритизма, если Спиритизм сделался его преобладающим интересом, так же как тот, кто свихнулся на Спиритизме, мог бы свихнуться и на чём ином, в зависимости от обстоятельств.
Мы, стало быть, говорим, что Спиритизм не имеет никакого преимущества в этом отношении; но мы идём дальше: мы говорим, что Спиритизм, надлежащим образом понятый, является надёжной защитой от безумия. Среди наиболее частых причин мозгового перевозбуждения следует считать разочарования, несчастья, расстроенные чувства, которые в то же время являются самыми частыми причинами самоубийства. Истинный же спирит смотрит на вещи этого мира с точки зрения столь высоко расположенной; оне представляются ему столь малыми, столь жалкими рядом с ожидающим его будущим; жизнь для него столь коротка, столь мимолётна, что беды, страдания и муки являются в его глазах лишь мелкими дорожными неприятностями. То, что у другого вызвало бы взрыв чувств, его затрагивает лишь самым незначительным образом; он знает, однако, что жизненные огорчения являются испытаниями, которые служат его же продвижению, если он выносит их без ропота, потому что ему будет воздано по храбрости, с которою он их перенёс. Его убеждения, стало быть, дают ему такое смирение, каковое оберегает его от отчаяния и, следовательно, от всегдашней причины сумасшествия и самоубийства. Он знает, помимо того, через описание, даваемое ему сообщениями с духами, участь тех, кто добровольно укорачивают свои дни, и картина эта достаточно хорошо нарисована, чтобы дать ему пищу для размышлений. Значительно также число тех, которые были остановлены на сём пагубном скате, и это один из плодов Спиритизма. Пусть скептики, сколько им угодно, над этим смеются, мы желаем им тех утешений, которые Спиритизм дарует всем, кто дал себе труд промерить его таинственные глубины.
К числу причин безумия следует отнести ещё страх, а страх перед дьяволом повредил не одну голову. Кто знает, сколько жертв было вызвано воздействием на впечатлительные умы этой отвратительной картины, которую стремились сделать ещё более устрашающей безобразными подробностями. Дьявол, говорят, пугает лишь малых детей; это узда, делающая их послушными; с тем же успехом это удаётся выдумками об оборотнях и вампирах; но только, когда дети перестают их бояться, то становятся ещё хуже, чем прежде; и ради такого распрекрасного результата не принимают в расчёт число эпилепсий, вызванных потрясением чуткого и впечатлительного ума. Религия была бы очень слаба, если бы за отсутствием страха сила её могла быть сокрушена; по счастью, это не так; у неё есть иные средства воздействия на души; и именно Спиритизм поставляет ей средства самые действенные и серьёзные, лишь бы только она сумела употребить их с толком; он показывает реальную природу вещей и тем самым нейтрализует пагубные последствия чрезмерного страха.
XVI
Нам остаётся рассмотреть лишь два возражения, единственных, которые действительно достойны этого названия, поскольку они основаны на разумных теориях. И то, и другое допускает реальность всех матерьяльных и моральных феноменов, но исключает вмешательство духов.
Согласно первой из этих теорий, все проявления, приписываемые духам, суть не что иное, как действие магнетическое. Медиумы, якобы, находятся в том состоянии, которое можно назвать пробуждённым сомнамбулизмом, – феномен, свидетелем коего мог быть всякий, кто изучал магнетизм. В этом состоянии интеллектуальные способности приобретают аномальное проявление; круг наитивных восприятий расширяется за пределы нашего обычного понимания. В эту-то пору медиум, якобы, черпает в себе самом в силу своего ясновидения всё то, что он говорит, и все понятия, им передаваемые, включая сюда даже вещи, наиболее чуждые ему в обычном его состоянии.
Не нам оспаривать силу сомнамбулизма, чудеса которого мы видели и все фазы коего мы изучали более тридцати пяти лет; мы согласны с тем, что часть спиритических манифестаций действительно может быть объяснена именно таким образом; но вместе с тем тщательное и внимательное наблюдение показывает множество фактов, где вмешательство медиума в какой-либо иной форме, кроме как пассивного орудия, матерьяльно невозможно. Тем, кто разделяет это мнение, мы скажем, как и прочим: «Смотрите и наблюдайте, ибо, определённо, вы не видели всего.» Затем мы противопоставим им два соображения, взятых из их собственного учения. Откуда пришла спиритическая теория? Разве это некая система, воображённая несколькими людьми для объяснения фактов? Ни в коей мере. Кто же её открыл? Именно те самые медиумы, ясновиденье которых вы превозносите. Если, стало быть, ясновидение это таково, как вы его полагаете, то почему они в таком случае приписали духам то, что черпали в себе самих? Как дали бы они нам свои сведения, столь точные, столь логичные, столь возвышенные, о природе этих внечеловеческих умов? Из двух вещей одна: или они ясновидящи, или же нет; если они ясновидящи и если мы имеем доверие к их правдивости, то нельзя без противоречия допустить, чтобы они не были правы. Затем, если бы все феномены имели свой источник в медиуме, то они были бы тождественны у одного и того же индивида и никто не видел бы одного и того же медиума говорящим языком самым разнородным или выражающим поочерёдно вещи самые противоречивые. Этот недостаток единства и последовательности в манифестациях, полученных медиумом, доказывает различие источников; если же нельзя найти эти последние в медиуме, то нужно искать их вне его.
Согласно другому мнению, медиум есть настоящий источник проявлений, но вместо того, чтобы черпать их в себе самом, как то утверждают сторонники сомнамбулической теории, он черпает их в окружающей среде. Медиум, таким образом, своего рода зеркало, отражающее все идеи, все мысли и все знания окружающих его лиц; он не сказал бы ничего, что не было бы известно по крайней мере нескольким из них. Невозможно отрицать, и это даже один из принципов Учения, то влияние, какое оказывают присутствующие на характер проявлений; но влияние это совсем не таково, каким его полагают, и оно далеко от того, чтобы медиум сделался эхом мыслей присутствующих, ибо тысячи фактов утверждают совершенно обратное. Стало быть, это серьёзная ошибка, лишний раз доказывающая опасность скороспелых выводов. Эти лица, не будучи в состоянии отрицать существование феномена, коий не может признать обывательская наука, и не желая в то же время допускать присутствие духов, объясняют сам феномен на свой лад. Их теория могла бы показаться правдоподобной, будь она в состоянии объяснить все факты, чего, однако, ни в коей мере не происходит. Когда же им с очевидностью доказывают, что некоторые сообщения медиума совершенно чужды мыслям, знаниям, даже мнениям всех присутствующих, что эти сообщения часто самопроизвольны и противоречат всем предвзятым идеям, то сторонников этого взгляда не останавливают такие пустяки. Излучение, говорят они, распространяется далеко за пределы непосредственного круга собравшихся; медиум есть отражение всего человечества, и если он не черпает вдохновения свои рядом с собою, то идёт искать их в другом месте: в городе, по стране, на всём земном шаре и даже на других планетах.
Я не думаю, чтобы эта теория дала объяснение более простое и вероятное, чем то, которое дано Спиритизмом, ибо такое объяснение предлагает некую причину, совсем по-иному чудесную. Идея о существах, населяющих пространство, которые, будучи в постоянном соприкосновении с нами, сообщают нам свои мысли, не имеет в себе ничего, что могло бы покоробить разум больше, чем предположение об этом вселенском излучении, исходящем из всех точек мироздания, дабы сосредоточиться в голове одного индивида.
Ещё раз, и это капитальный пункт, повторить который никогда не лишне: теория сомнамбулическая и та, которую можно назвать «рефлективной», были воображены несколькими людьми; это суть индивидуальные мнения, созданные для объяснения одного факта, тогда как Учение Духов нисколько не человеческая концепция; оно было продиктовано теми самыми умами, которые проявились в ту пору, когда никто и не помышлял о чём-либо подобном, когда само общее мнение отвергало всё, с этим связанное; и вот мы спрашиваем, где бы медиумы могли почерпнуть Учение, которое ни у кого на земле не существовало в мыслях; мы спрашиваем, помимо того, благодаря какому странному совпадению тысячи медиумов, рассеянных по всему земному шару, никогда друг друга не видавших, согласуются друг с другом, чтобы сказать то же самое? Если первый медиум, появившийся во Франции, подвергается влиянию мнений, уже распространённых в Америке, то по какой странности мог он позаимствовать свои идеи в 2000 лье за морем, у народа, чуждого по нраву и языку, вместо того, чтобы взять их поблизости от себя?!
Но есть и другое обстоятельство, над которым недостаточно подумали. Первые проявления, как во Франции, так и в Америке, имели место не письмом, не словом, но стуками, согласующимися с буквами алфавита и образующими тем самым слова и фразы.
Именно таким образом открывшиеся разумные силы заявили, что оне являются духами. Если, значит, можно было предположить вмешательство медиумов в словесные или письменные сообщения, то этого нельзя сделать со стуками, значение которых не могло быть известно заранее.
Мы могли бы привести большое число фактов, доказывающих в проявляющейся разумной силе очевидную индивидуальность и её полнейшую независимость от воли присутствующих. Мы, стало быть, отправляем инакомыслящих к более внимательному наблюдению, и если только они действительно пожелают изучить предмет без предубеждения и не делать выводов, прежде чем увидят всё, то они признают бессилие своей теории дать объяснение всему. Мы ограничимся постановкою следующих вопросов. Почему проявляющаяся разумная сила, какова бы она ни была, отказывается отвечать на некоторые вопросы по хорошо известным предметам, как, например, имя и возраст спрашивающего, о том, что у него в руке, что он делал накануне, что намерен делать завтра и т.д. Если б медиум действительно был зеркалом мысли присутствующих, то ему не было бы ничего легче, как ответить на такого рода вопросы.
Противники наши пытаются отвергнуть этот довод, в свою очередь, спрашивая, почему духи, которые должны знать всё, не могут сказать вещей столь простых, согласно аксиоме: кто способен на большее, способен и на меньшее; из чего они заключают, что это не есть духи.
Если бы какой невежда или скверный шутник, представ пред учёною ассамблеей, спросил бы, например, почему средь бела дня светло, то неужели вы полагаете, будто ассамблея эта стала утруждать себя серьёзным ответом, и логично ли было бы из её молчания или смеха, коим был бы одарен вопрошающий, заключить, что члены её сплошь ослы? Так именно в силу превосходства своего духи не отвечают на вопросы праздные или нелепые и не желают попадать в положение допрашиваемых; вот почему они молчат или предлагают заняться вещами более серьёзными.
Мы, наконец, спросим, почему духи зачастую приходят и уходят в некое определённое мгновение и почему, когда мгновение это прошло, никакие молитвы, ни мольбы не могут вернуть их? Если бы медиум действовал лишь по умственному побуждению присутствующих, то, очевидно, что в этом обстоятельстве содействие соединённой воли всех должно было бы стимулировать его ясновидение. Если же он не уступает желанию собравшихся, подкреплённому его собственной волей, то это значит, что он подчиняется какому-то чуждому ему самому и окружающим влиянию и что влияние это наглядно показывает тем свою независимость и индивидуальность.
XVII
Скептицизм, касающийся спиритического Учения, когда он не является результатом заинтересованного системного противодействия, почти всегда имеет свой источник в неполном знании фактов, что не мешает некоторым людям смело решать вопрос в смысле отрицательном, как если бы они знали его в совершенстве. Можно иметь много ума, даже образованности и не иметь вовсе здравого смысла; и первым признаком его отсутствия является именно вера в непогрешимость собственного суждения. Многие лица также видят в спиритических проявлениях лишь предмет праздного любопытства; мы надеемся, что, прочитав данную книгу, они найдут в этих необычных феноменах нечто большее, чем просто средство препровождения времени.
Спиритическая наука включает в себя две части: одна экспериментальная о проявлениях в общем, другая философическая о проявлениях разумных. Кто наблюдает лишь первую, находится в положении человека, знакомого с физикой только по развлекательным опытам, не проникнув в глубь самой науки. Настоящий Спиритизм есть учение, данное духами, и знания, которые это Учение налагает, слишком серьёзны, чтобы быть обретёнными как-либо иначе, кроме серьёзного и непрерывного обучения, проводимого в тишине и сосредоточенности; ибо только при одном этом условии можно наблюдать бесконечное число фактов и оттенков, ускользающих от поверхностного наблюдателя и позволяющих обосновать какое-либо мнение. Если бы книга эта имела своим результатом лишь показ серьёзной стороны вопроса и содействие проведению исследований в данном направлении, то это было бы уже многое, и мы бы радовались тому, что были избраны свершить дело столь великое, в коем мы, впрочем, не притязаем ни на какие личные заслуги, поскольку принципы, которые она включает в себя, не созданы нами; заслуга в этом целиком ложится на духов, продиктовавших их. Но мы надеемся, что она будет иметь и иной результат, а именно: поведёт людей, желающих просвещения, показывая им в этих исследованиях цель великую и возвышенную – цель индивидуального и общественного прогресса, и укажет им, по какому пути следует итти, чтобы этой цели достичь.
Сделаем последнее замечание. Астрономы, промеряя пространства, обнаружили в распределении небесных тел неоправданные пропуски, находящиеся в противоречии с законом целого; они предположили, что эти пропуски должны быть заполнены планетами, ускользнувшими от их взглядов; с другой стороны, они наблюдали некоторые явления, причина которых им была неизвестна, и они сказали себе: «Там должна быть планета, так как подобный пропуск не может существовать, а эти вот следствия должны иметь какую-то причину.» Судя тогда о причине по следствию, они смогли исчислить её характеристики, а позднее факты пришли подтвердить их предположения. Применим это рассуждение к иному роду идей. Если наблюдать классы живых существ, то можно установить, что они составляют непрерывную цепочку от грубой материи до самого умного человека. Но между человеком и Богом, коий есть альфа и омега всего, сколь огромна пропасть! Разумно ли полагать, что на человеке прерываются звенья этой цепи? что он без перехода преодолевает расстояние, отделяющее его от бесконечности? Разум говорит нам, что между человеком и Богом должны быть и другие звенья, как он сказал астрономам, что между известными планетами должны быть планеты неизвестные. Какая философия заполняет этот пропуск? Спиритизм показывает его нам наполненным существами всех рангов невидимого мира, и существа эти суть не что иное, как духи людей, достигшие определённых ступеней, ведущих к совершенству, и тогда всё соединяется, всё связуется, от альфы до омеги. Вы, отрицающие существование духов, наполните-ка пустоту, коию они занимают; и вы, смеющиеся над этим, посмейте-ка посмеяться над делами Божьими и над Его всемогуществом!
ПРОЛЕГОМЕНЫ
(Предварительные рассуждения)
Явления, выходящие за пределы законов вульгарной науки, проявляются повсеместно и обнаруживают в своей причине действие некоторой свободной и разумной воли.
Рассудок говорит, что всякое разумное следствие должно и причиною иметь некоторую разумную силу, и факты доказали, что сила эта может вступать в общение с людьми через матерьяльные знаки.
Сила эта, будучи спрошена о своей природе, заявила, что она принадлежит к миру духовных существ, скинувших с себя телесную оболочку человека. Вот каким образом было открыто Учение Духов.
Сообщения между миром спиритическим и миром физическим находятся в порядке вещей и не представляют никакого сверхъестественного факта. Вот почему мы находим след их у всех народов и во все времена; сегодня же они всеобщи и явны для каждого.
Духи возвещают, что времена, отмеченные Провидением для вселенского проявления, наступили и что их собственное назначение как посланников Бога и орудий воли Его состоит в обучении и просвещении людей, и это открывает новую эру возрождения человечества.
Эта книга есть собрание их наставлений, она была написана по указанию и под диктовку Высших Существ, чтобы установить основы рациональной философии, свободной от предрассудков системного духа; она не включает в себя ничего, что бы не было выражением их мысли и что бы не подверглось с их стороны внимательному контролю. Порядок и методическое распределение матерьяла, так же как замечания и редактирование формы некоторых частей – это и всё, что было сделано тем, кто получил миссию опубликования данной книги.
Из числа духов, содействовавших исполнению этого труда, многие жили в различные эпохи на Земле, где они проповедовали и практиковали добродетель и мудрость; другие из них именем своим не принадлежат никакому лицу, о котором история сохранила бы воспоминание, но духовная высота их подтверждается чистотою их Учения и их единством с теми, кто носит уважаемые имена.
Вот выражения, в коих они, чрез посредство многих медиумов, письменно вверили нам миссию издать эту книгу:
«Мы будем с тобою всякий раз, как ты того попросишь, также и для того, чтобы помочь тебе в иных твоих трудах, ибо в этом всего лишь одна часть вверенной тебе миссии, которая была уже тебе открыта одним из нас.»
«В числе наставлений, данных тебе, есть такие, которые ты должен хранить для себя одного вплоть до нового приказа; мы укажем тебе, когда наступит миг к опубликованию их; пока что же размышляй о них, дабы быть готовым, когда мы тебе это скажем.»
«Ты предваришь книгу изображеньем виноградной лозы, коию мы тебе нарисовали, потому что она есть символ труда Создателя; все матерьяльные начала, наилучшим образом могущие представить тело и дух, находятся в ней соединёнными; тело – это лоза; дух – это сок; душа же, или дух, соединённый с материей, – это ягода. Человек очищает дух трудом, и ты знаешь, что лишь через труд тела дух приобретает познания.»
«Не дай критике себя обескуражить. Ты найдёшь ожесточённых противников, в особенности среди людей, заинтересованных в злоупотреблениях. Но, мало того, ты найдёшь их даже среди духов, ибо те, кто полностью не дематерьялизовался, часто стремятся посеять сомнение по злобе или невежеству; но ты всегда иди вперёд, верь в Бога и с верой этою делай своё дело: мы будем рядом, чтобы поддержать тебя, и близится время, когда истина вспыхнет со всех сторон.»
«Тщеславие некоторых людей, почитающих себя всезнающими и желающих всё объяснить на свой лад, породит раскол мнений; но все те, кто будут иметь в виду великую заповедь Иисуса, сольются в едином чувстве любви к добру и соединятся братской связью, которая обнимет весь мир; они оставят в стороне жалкие словесные прения, для того чтобы заняться единственно вещами самыми важными, и Учение по сути всегда будет тем же для всех, кто будут получать сообщения от Высших Духов.»
«Настойчивость поможет тебе собрать плоды твоих трудов. Удовольствие, коие ты испытаешь, видя распространение Учения и то, что оно правильно понято, будет тебе наградою, всю ценность которой ты узнаешь, быть может, более в будущем, нежели в настоящем. Так не обращай же внимания на камни и шипы, которые скептики и злонамеренные люди раскидают на твоём пути; сохраняй веру: с верой ты достигнешь цели и всегда будешь достоин помощи.»
«Помни, что Добрые Духи содействуют лишь тем, кто служит Богу со смирением и бескорыстием, и что они отказываются от всякого, кто ищет в пути, устремлённом в Небо, всего лишь опору для земных интересов; они удаляются от гордеца и честолюбца. Гордыня и честолюбие всегда будут преградой между человеком и Богом; это – покров, наброшенный на небесные огни, и Бог не может пользоваться слепцом, чтобы дать понятье о свете.»
Св.Иоанн Евангелист, Бл.Августин, Св.Викентий Павел, Св.Людовик, Дух Истины
Примечание. Принципы, содержащиеся в этой книге, вытекают либо из ответов, данных духами на непосредственно заданные им в самое разное время и чрез посредство многих и весьма многих медиумов вопросы, либо же из наставлений, данных ими самопроизвольно нам и другим лицам по поводу предметов, которые она содержит. Всё было соединено и согласовано таким образом, чтобы составить упорядоченное и методическое целое, и было предано публикации лишь после тщательного и многократного пересмотра и исправления со стороны самих духов. Это новое издание
То, что следует за вопросом и помещено в кавычки, есть дословный ответ, данный духами. То, что набрано другим шрифтом или особым образом для этой цели обозначено, включает в себя примечания и добавления автора, которые также подверглись контролю духов.
К н и г а П е р в а я
ПЕРВОПРИЧИНЫ
Глава Первая
БОГ
Бог и бесконечность – Доказательства существования Бога – Свойства Божества– Пантеизм
§1.Бог и бесконечность
1. Что такое Бог?
– «Бог – это Высший Разум, первопричина всего и вся.»
2. Что должно понимать под Беспредельностью?
– «То, что не имеет ни начала, ни конца; неведомое; всё, что неведомо, бесконечно, беспредельно.»
3. Можно ли было б сказать, что Бог есть Беспредельность?
– «Определение неполно. Бедность языка людей, который недостаточен для определенья вещей, стоящих выше их понимания.»
Примечание. Бог бесконечен в своих совершенствах, но бесконечность – это некая абстракция; сказать, будто Бог есть «беспредельность», «бесконечность» значит принять свойства вещи за самую вещь и определять неизвестную вещь вещью ничуть не более известной.
Поделиться книгой: