— Это с чемоданом-то? — сказал он и полез из спальника. — Погоди-ка, браток. Брось, утром сходишь.

Заикание его пропало без следа, как это бывало всегда в минуты душевного подъема, связанного с рискованным делом. Ляшенко делил с Удодычем палатку на протяжении целых пяти дней и уже успел узнать об этой его особенности. Услышав гладкую, без единой запинки, речь своего тюремщика, он понял, что шутки кончились, и неуклюже выдернул из кармана пистолет.

Пистолет он выкрал из лежавшей на столе кобуры, когда решил, что Удодыч заснул. По правде говоря, Удодыч не ожидал от него такой прыти. Мало того, что он стащил пистолет и даже отважился этим пистолетом воспользоваться; вопреки ожиданиям Удодыча, этот книжный червь даже не забыл снять оружие с предохранителя и передернуть затвор. Это было приятное разочарование. Удодыч даже удивился, но потом вспомнил, что перед ним как-никак дипломированный инженер — то бишь, человек, который по роду своей деятельности просто обязан с первого взгляда разбираться в любых механизмах. Да и военной кафедры ему в студенческие годы было не миновать, так что старикашка ПМ был господину изобретателю наверняка знаком.

Но человек, даже шибко ученый, это всего лишь человек, а не Господь Бог, и всего предусмотреть не может. Удодыч об этом всегда помнил, а вот Ляшенко впопыхах забыл начисто.

— Не подходи, убью! — взвизгнул он, тыча в Удодыча пистолетом.

— И чего дальше? — лениво поинтересовался Удодыч, делая шаг вперед. — Ты ж пропадешь без меня, блаженный. Заблудишься в горах, и привет. Или на чеченов нарвешься. Ну вот куда ты собрался посреди ночи, в грозу?

— Пойду вниз по ручью, — заявил Ляшенко, демонстрируя удивившую Удодыча смекалку. — Рано или поздно выйду к людям.

— Не выйдешь, — возразил Удодыч и снова шагнул вперед.

— Стоять! — грозно тявкнул Ляшенко. — Это почему же я к людям не выйду?

— Потому что покойники не ходят, — объяснил Удодыч и пошел на него, заранее отводя для удара правую руку.

Ляшенко попятился, обо что-то споткнулся, но устоял на ногах и торопливо, явно боясь передумать, спустил курок. Боек сухо щелкнул, упав на пустой патронник. Патроны лежали в кармане удодычевых брюк, но Удодыч не стал тратить время на то, чтобы просветить своего противника. Он еще дальше отвел правую руку, а потом неожиданно и страшно ударил левой. Изобретатель упал, нечленораздельно скуля и прижимая обе руки к расколотой, как гнилой орех, нижней челюсти. Удодыч наклонился над ним, безжалостно, с хрустом вывернул из ослабевших пальцев пистолет, схватил Ляшенко за воротник и выволок под дождь. Он задержался буквально на мгновение, чтобы зашвырнуть обратно в палатку чемодан с чертежами, а когда снова повернулся к изобретателю, тот уже стоял на коленях и, кажется, пытался подняться на ноги. Удодыч свалил его пинком в ребра и принялся вдумчиво и очень сильно обрабатывать ногами. После третьего удара Ляшенко начал невнятно молить о пощаде, но Удодыч продолжал расчетливо избивать его своими тяжелыми ботинками до тех пор, пока не отвел душу. За эти пять дней изобретатель безумно надоел ему, и экзекуция получилась весьма продолжительной. На десерт Удодыч вложил в ствол пистолета один патрон, тщательно прицелился и добил Ляшенко выстрелом в висок.

Руки у него все еще мелко дрожали от ярости, и Удодычу пришлось выпить целую бутылку водки, чтобы успокоиться. Конечно, до полусмерти избивать изобретателя ногами ему никто не приказывал, но и запрета на такие действия тоже ниоткуда не поступало, а значит, Удодыч был в своем праве. Ишь, чего удумал — пистолетом грозить… А были бы патроны — убил бы, как пить дать, убил!

Наутро он вырубил, разобрал и упаковал установку, оттащил труп подальше от лагеря, завалил его камнями и отправился сооружать плотину. Проще было бы сбросить тело инженера в озеро, но Удодыч не стал этого делать из обыкновенной брезгливости: в конце концов, он сам пил из ручья, который вытекал из упомянутого водоема.

И вот теперь, похоже, настало время сматывать удочки. Наконец-то! Честно говоря, эти залитые бесконечным дождем горы за неделю опостылели Удодычу хуже горькой редьки. Он страстно мечтал вернуться в Москву, пройтись по ровному асфальту, посмотреть на человеческие лица, зайти в нормальный магазин, посидеть в уютном кафе, в баню сходить, наконец. Да и гонорарчик за это дело получить тоже не мешало бы, заработал…

Удодыч сноровисто перетащил ящики с установкой в заранее присмотренную впадинку в каменистом склоне. Впадинке этой оставалось всего ничего, чтобы превратиться в небольшую пещеру — этакая червоточина, вроде дырки в швейцарском сыре, метров двух в длину, полутора в ширину и высоты как раз достаточной для того, чтобы вползти туда на четвереньках. Внутри было тесно, пыльно и сухо; при наличии очень большой нужды здесь можно было скоротать ночь, а о лучшем тайнике даже мечтать не приходилось. Главным же достоинством этого тайника являлось то, что находился он чуток повыше озера, и, какой бы катаклизм ни приключился в районе упомянутого водоема, содержимое тайника при любом раскладе было в безопасности. Риск, что тайник случайно обнаружат спасатели или местные жители, тоже был минимальным: склон с пещеркой находился в стороне от пути будущего селя, спасателям здесь делать нечего, а у местных, по разумению Удодыча, в ближайшее время должна была появиться масса собственных проблем.

Разобравшись с тонкой аппаратурой, которую было велено беречь, как зеницу ока, Удодыч принялся сворачивать лагерь. Начал он, как всякий здравомыслящий человек, с самого тяжелого — тяжелого и в прямом, и в переносном смысле. Установка Ляшенко жрала довольно много электроэнергии, которую Удодыч, не мудрствуя лукаво, извлекал из страшно дорогого японского дизельного генератора. Генератор этот официально считался переносным, но весил не меньше центнера и не отличался особенной компактностью, так что таскать его на себе по скользким каменистым откосам оказалось делом нелегким. Сюда, в горы, Удодыча доставили вертолетом, а уходить ему предстояло пешком, в гордом одиночестве; никакой научной ценности генератор собой не представлял, и по поводу него Удодыч получил те же указания, что по поводу Ляшенко — убрать с глаз долой, чтоб не отсвечивал.

Честно говоря, генератора Удодычу было жаль. Машинка была импортная, новая, солярки жрала мало, шумела и дымила умеренно, и при других обстоятельствах Удодыч как-нибудь исхитрился бы уберечь ее и доставить, к примеру, к себе на дачу с целью последующей продажи. И никто бы слова ему поперек не сказал, потому что шеф Удодыча, Максим Юрьевич Становой, мелочиться не привык. Он велел уничтожить все следы пребывания Удодыча в горах, а как именно уничтожить — это уже было не его дело, Генератор был Становому без надобности, а Удодыч нашел бы применение такой хорошей вещи. Но вынести эту вещь на собственном горбу из зоны предстоящего стихийного бедствия было невозможно.

Битых два часа Удодыч потратил на разборку генератора, сняв с него все, что можно было снять. После этого он по частям перетаскал эту груду замасленных железок на берег озера и принялся за остальное — мебель, палатку, посуду и прочее, без чего попавшему на лоно дикой природы горожанину было не обойтись. Все это хозяйство он завернул в палатку, утяжелил разобранным на части генератором, надежно перевязал капроновой веревкой и спихнул неимоверно тяжелый и громоздкий сине-желтый тюк с обрыва. Рябая от непрекращающегося дождя поверхность озера с громким плеском расступилась. Тюк камнем пошел ко дну, булькнул, выпустив пару пузырей, и на поверхности расплылось небольшое масляное пятно, как будто в бездонных глубинах потерпела аварию миниатюрная подводная лодка. Теперь никакие спасатели, никакие водолазы не сумели бы найти то, что спрятал Удодыч, и в этом была привычная грусть: по роду своей деятельности Удодыч очень часто совершал необратимые поступки, но это вовсе не означало, что они ему так уж сильно нравились.

Он вернулся к месту, которое в течение недели служило ему домом. Нескончаемый дождь барабанил по жесткому брезентовому капюшону, как по крыше сарая, вода струилась по пропитанной водоотталкивающим составом ткани и, поскольку Удодыч держал руки в карманах, затекала туда, норовя промочить сигареты. Камуфляжные брюки намокли и облепили ноги, высокие армейские ботинки, хоть и были густо намазаны кремом, выглядели сырыми и разбухшими, как будто неделю пролежали в тазу с водой. В воздухе было столько влаги, что Удодычу казалось, будто он, как рыба, дышит водой.

Удодыч всю неделю старательно следил за порядком, зная, что прибираться здесь придется самому, поэтому мусора почти не осталось. Там, где раньше стоял навес с генератором, теперь торчала косо воткнутая в землю саперная лопатка. Ее деревянная ручка мокро поблескивала от дождя. Ковырять под дождем каменистую почву не хотелось, но Удодыч хорошо помнил разнос, устроенный ему Становым после того прокола в подмосковном лесу, и потому решил на сей раз сделать все чисто. Основная часть работы осталась позади, за неделю их с Ляшенко никто не обнаружил, так что теперь ему оставалось уничтожить последние следы своего пребывания в этом богом забытом месте.

Он тщательно закопал мокрое черное пятно кострища, набросал повсюду мелких камней, маскируя оставленные антеннами и кольями палатки дырки в земле. Работал он тщательно, не спеша, потому как торопиться ему было некуда. Акцию Удодыч решил осуществить ближе к ночи — для пущего эффекта. Беда кажется вдвое страшнее, когда она приключается в темноте, да и возможность преждевременного обнаружения сводилась к минимуму — можно даже сказать, к нулю. Не то чтобы Удодыч был таким уж законченным душегубом и получал большое удовольствие от того, чем ему приходилось заниматься, но и особых угрызений совести он не испытывал. Пожары, наводнения, землетрясения и прочие стихийные бедствия сплошь и рядом приключаются сами по себе, без вмешательства человека. Одним больше, одним меньше — какая разница? Все, что ни делается — к лучшему; когда погибнут люди, когда многое будет разрушено и безжалостно сметено с лица земли, все снова вспомнят о скромных ребятах из МЧС, которые всегда готовы прийти на помощь и у которых, к сожалению, не хватает финансовых средств, чтобы оказать эту помощь быстро и квалифицированно. Авторитет министерства, и без того высокий, поднимется еще выше, и денег подкинут непременно — хватит и на технику, и на горючее, и на спецсредства, и Становому с Удодычем останется…

Максим Юрьевич Становой был Удодычу больше, чем начальником. Их связывали самые теплые отношения, какие только могут связывать быстро идущего в гору офицера и водителя его служебной машины. Личным водителем Станового Удодыч стал еще в ту пору, когда оба, не щадя живота своего, служили в госбезопасности. Становой, как уже было сказано, сам подбирал людей в свою группу, вот и в Удодыче он разглядел нечто такое, что могло пригодиться ему впоследствии. Обязанности Удодыча в группе Станового были намного шире и доставляли гораздо больше хлопот, нежели в гараже, зато служить под началом Максима Юрьевича оказалось веселее и денежнее. О собственной выгоде Становой в ту пору нисколько не пекся, зато о подчиненных никогда не забывал, и любой из них готов был в лепешку расшибиться для своего любимого шефа. Пристроившись в МЧС, Становой переманил следом за собой Удодыча, и бывший прапорщик ФСБ ни разу об этом не пожалел. Удодыч любил и уважал Станового. Тем не менее, по укоренившейся привычке он никогда не поворачивался к своему шефу спиной и, между прочим, ни разу не видел, чтобы плативший ему взаимностью Становой повернулся спиной к нему, Удодычу. С точки зрения какого-нибудь слезливого романиста, такая дружба, должно быть, выглядела довольно странно, но прагматичному Удодычу подобное положение вещей казалось единственно возможным. Он честно выполнял поручения шефа, а шеф честно платил ему за работу и при этом не драл носа, так чего, спрашивается, ему было еще желать?

Покончив с уборкой, Удодыч посмотрел на часы. Водонепроницаемый хронометр показывал начало третьего пополудни. На плоском стекле дрожали дождевые капли, дробя отражения цифр и стрелок, простой кожаный ремешок разбух от вездесущей влаги. Удодыч протер лезвие саперной лопатки пучком жесткой травы и вложил лопатку в висевший на поясе брезентовый чехол.

Он сходил к тайнику в пещере, вынул оттуда рюкзак и затолкал в него все лишнее, оставив на ремне только нож, пистолет и фонарик. Помимо инструментов, в рюкзаке лежали чертежи Ляшенко, которые Удодыч не рискнул оставлять в тайнике. Внутри пещерки было сухо и, казалось, намного теплее, чем снаружи, но из-за чертовых ящиков места там почти не осталось, и Удодыч, пятясь и бормоча ругательства, вынужден был выбраться из укрытия под дождь.

Вход в тайник он завалил камнями — тоже, между прочим, пришлось повозиться. Камни были тяжелые, угловатые, мокрые и не слишком чистые, так что к концу этой операции Удодыч вымазался, как черт, целый день окунавший грешников в кипящую смолу.

Покончив с этим делом, Удодыч вернулся к своей плотине и забрался под заранее присмотренный скалистый выступ, напоминавший козырек над крыльцом подъезда в многоквартирном доме. Гроза кончилась, ветра почти не было, но дождь валил сплошной стеной, но если прижаться спиной к скале, брызги долетали только до носков ботинок. Ботинки все равно промокли насквозь, так что в этом плане терять Удодычу было нечего. Он снял со спины рюкзак, уселся под выступом по-турецки, вынул сигареты и закурил, жалея лишь о том, что нельзя развести костерок. В общем-то, к холоду и сырости он был равнодушен, потому как видывал и не такое, но с костерком было бы веселее. Сидеть в этом, с позволения сказать, укрытии ему предстояло аж до темноты, Удодыч глянул на часы и мысленно чертыхнулся: времени оставалось еще много. Становилось скучно. От нечего делать Удодыч отстегнул клапан рюкзака, развязал тесемки, порылся внутри и вынул оттуда увесистую металлическую коробку, без затей выкрашенную в защитный цвет. Он отложил коробку в сторону и с прежней обстоятельностью завязал рюкзак. Несмотря на свои небольшие размеры, коробка весила добрый килограмм, и тащить ее с собой Удодыч не собирался.

Коробочка была отечественного производства. На одном из ее торцов виднелся серый металлический выступ, вроде шляпки крупного гвоздя. Это был кончик телескопической антенны. Удодыч без всякой надобности выдвинул антенну на всю длину и погладил подушечкой большого пальца красный пластмассовый колпачок, выделявшийся на верхней крышке коробки. Колпачок был заперт на ключик, который лежал у Удодыча в кармане. Отпирать замок и поднимать колпачок Удодыч не стал. Сидеть на камне было холодно и скучно, точных сроков ему никто не назначал, и он чувствовал, что, откинув колпачок, вряд ли сумеет удержаться от искушения нажать на кнопку и разом покончить с этим надоевшим ему делом.

Между тем вода в запруде продолжала подниматься. Удодыч видел, что, если дождь не стихнет, она очень скоро начнет переливаться через край, размывая плотину. Еще немного, и природа сделает все за него, даже заряды не понадобятся. Это было бы, в принципе, неплохо, но Удодыч боялся, что тогда процесс пойдет медленнее и разрушения получатся недостаточно большими. «Рвану, когда польется через край, — решил он, оглаживая красный колпачок. — Или когда стемнеет, одно из двух».

Он убрал антенну, отложил пульт управления в сторонку, подальше от греха, закурил еще одну сигарету и стал для поднятия настроения вспоминать все анекдоты, какие знал. Поначалу дело шло туго, но потом ему вспомнился довольно глупый и очень неприличный анекдот про двух лиц кавказской национальности, уронивших в бане мыло, и неожиданно для себя Удодыч действительно развеселился.

И вот тут, словно иллюстрируя пришедший ему в голову анекдот, в поле зрения Удодыча появилось некое лицо ярко выраженной кавказской национальности. Лицо это поднималось вверх по течению обмелевшего ручья, ведя на поводу мокрую и понурую верховую лошадь. Лица как такового было не разглядеть, из-под низко надвинутого капюшона штормовки виднелись лишь черные щетинистые усы да нависавший над ними крупный кавказский нос. Удодыч разглядел притороченный к седлу брезентовый мешок с лопатой и ломом и понял, зачем сюда явился этот тип, за секунду до того, как вновь прибывший с громкими гортанными выкриками, звучавшими как ругательства, бросился к запруде.

Удодыч поглядел вниз по течению ручья, но там больше никого не было. Тогда он шепотом выругался, раздавил окурок об камень, на котором сидел, встал и начал неторопливо спускаться к запруде, левой рукой нашаривая за пазухой удостоверение сотрудника МЧС, а правой отстегивая клапан висевшей на бедре кобуры.

ГЛАВА 7

Глеб Сиверов раздавил окурок в переполненной пепельнице и посмотрел на часы, хотя в этом не было нужды: он и так видел, что начинает темнеть. В горле у него саднило от табачного дыма, нервы дребезжали, как плохо натянутые струны — вернее, как разлохмаченные бечевки, натянутые вместо струн на гитарный гриф. Время шло к вечеру, а Арчила Гургенидзе все еще не было, и сколько Глеб ни уговаривал себя, что с этим сыном гор все должно быть в порядке, интуиция подсказывала совсем другое.

Стоп, мысленно сказал себе Слепой. Давай-ка на время оставим интуицию в покое и попытаемся рассуждать логически. Как будто в горы ушел не Арчил, а совершенно посторонний, безразличный мне человек.

Итак, рассуждая логически, он давно должен был вернуться. Даже если бы шел в оба конца пешком, а не ехал верхом, все равно все мыслимые сроки давно вышли. Значит, что-то случилось. И рацию не взял, дурак…

Он слез с подоконника, подошел к дверям и снял с крючка влажную куртку. В соседней комнате Ирина смотрела телевизор — или делала вид, что смотрела. Вот жизнь, подумал Глеб. Все не как у людей. Даже любимую женщину превратил в какого-то секретного агента, и черта с два теперь поймешь, о чем она думает, спокойна она или волнуется, знает, что у тебя на уме, или нет…

— Ты далеко? — спросила Ирина, не поворачивая головы.

— Прогуляюсь к ручью, — ответил Глеб, натягивая сырую куртку и кладя сигареты в нагрудный карман рубашки, подальше от дождя. — Ты сиди, незачем тебе лишний раз мокнуть.

— Ладно, — сказала Ирина.

Голос у нее был спокойный, в меру равнодушный. Казалось, она увлечена мелодраматическими переживаниями мелькавших на экране латиноамериканцев, но Глебу в это почему-то не верилось. Впрочем, вдаваться в подробности было недосуг, и он, еще раз повторив, что скоро вернется, вышел под дождь.

До ручья он добрался быстро. Каменистое ложе по-прежнему оставалось безводным, если не считать той влаги, которая падала с неба, собираясь в лужицы между камней. Глеб посмотрел на темнеющее небо и снова попытался рассуждать логически.

Арчил ушел вверх по ручью, чтобы выяснить, куда подевалась вода. Скорее всего, где-то там, в горах, действительно произошел обвал, запрудивший русло. Иное объяснение подыскать было трудно, и Глеб решил принять версию с завалом за аксиому.

Итак, русло было наглухо запружено, и в этом месте наверняка образовалось что-то вроде пруда. Когда пруд переполнится, вода либо потечет через верх плотины, либо прорвет ее и обрушится вниз всей свой немалой массой, набирая по дороге ускорение и силу, прихватывая с собой камни, почву, вывороченные с корнем кусты, деревья и прочий мусор. Это называется сель и хорошего в этом мало. Арчил понял это раньше всех и отправился к озеру. Он взял с собой лопату и лом, чтобы открыть воде дорогу. Ему давно пора было вернуться, а между тем в пределах видимости до сих пор не наблюдалось ни Арчила Гургенидзе, ни воды, будь она неладна. Значит, одно из двух: либо с Арчилом что-то случилось по дороге, либо задача оказалась ему не по зубам. Тогда он или до сих пор долбит своим ломом намертво сцепившиеся каменные глыбы, или отправился за помощью…

Подумав о помощи, Глеб недоверчиво покачал головой. В первый же день своего пребывания здесь он досконально изучил местную топографию и точно знал, что ближайшим от озера местом, где Гургенидзе мог бы получить помощь, была турбаза. Идти Арчилу было некуда, следовательно, он либо продолжал сражаться с завалом в одиночку, не имея при себе ни рации, ни хотя бы фонаря, либо лежал где-то под дождем со сломанной ногой — опять же, без рации, без какой бы то ни было возможности позвать на помощь.

Глеб так и этак повертел свои предположения, проверяя, не порет ли горячку. Получалось, что никакой горячки он не порет: Арчил до сих пор оставался наверху, и вода в ручье по-прежнему отсутствовала, а это были факты, не допускавшие двоякого истолкования. Сиверов посмотрел на затянутое тучами потемневшее небо. Горы все-таки поймали его на удочку! Ему вовсе не улыбалось снова вступать с ними в схватку, но спор оставался неоконченным, и горы, похоже, не собирались выпускать его, не померившись с ним силами еще разок.

Он сходил в домик, где жил Арчил, взял фонарь, рацию и ракетницу. Ракетница хранилась в запертом шкафчике, и Глебу пришлось варварски взломать дверцу, поскольку времени на поиски ключей не осталось. Подумав, он прихватил еще один фонарь — для Арчила — и торопливо зашагал к загону с лошадьми. По дороге ему пришло в голову, что надо бы предупредить Ирину, но небо темнело буквально с каждой минутой. Глеб знал, что в этих широтах сумерек практически не бывает, ночь опускается в мгновение ока, так что времени у него действительно не оставалось. Он понимал, что вряд ли успеет до наступления темноты удалиться от турбазы хотя бы на километр, но в нынешней ситуации и километр нельзя было сбрасывать со счетов.

У коновязи, плохо различимая за пеленой дождя и сумерек, возилась какая-то фигура. Человек в зеленой штормовке с низко надвинутым капюшоном что-то делал с наброшенным на спину лошади седлом — не то затягивал подпруги, не то, наоборот, ослаблял. У Глеба радостно екнуло сердце, но в следующее мгновение человек обернулся на звук его шагов, и Сиверов увидел, что это не Арчил.

— Это что еще за фокусы?! — сердито спросил он, узнав Ирину, отодвигая ее в сторону и рывком затягивая подпругу, с которой та не могла справиться. — Даже и не мечтай никуда двигаться!

— По-моему, это ты размечтался, — в тон ему ответила Ирина и принялась пристраивать седло на спину другой лошади. — Сначала выбейся в начальники, заведи себе подхалимов и командуй ими, сколько влезет. Ты конституцию читал? У нас с тобой равные права, голубчик.

— Я читал конституцию, — еле сдерживаясь, произнес Глеб. — Жалко, что горы ее не читали. Они, понимаешь ли, неграмотны, и в суд за дискриминацию по половому признаку на них не подашь. Ну что на тебя нашло? Не волнуйся! Я быстренько, туда и обратно. Только взгляну, чего он там застрял, и сразу же вернусь.

— Конечно, — с подозрительной кротостью согласилась Ирина. — Ты только забыл сказать, что там, в горах, я буду тебе обузой. И не только это.

— Что же еще я забыл? — терпеливо спросил Глеб, с ужасом ощущая, как уходит время.

— Ты забыл, что едешь искать человека, который совсем недавно говорил тебе то же самое и буквально теми же словами: и насчет посмотреть, и насчет вернуться, и насчет лишней обузы. Так вот, я предпочитаю поехать с тобой сразу, сейчас. Это лучше, чем посреди ночи идти туда одной, не зная дороги. А я пойду, не сомневайся.

Глеб открыл рот, но Ирина не дала ему заговорить.

— И не надо мне рассказывать, что от меня будет больше пользы, если я посижу у рации, — сказала она. — Во-первых, я не умею с ней обращаться, а во-вторых, я предупредила наших соседей по домику, и, если мы не вернемся к утру, они сами вызовут спасателей.

Крыть было нечем — вернее, некогда. Спорить на эту тему можно было бесконечно, но именно сегодня Глебу почему-то не хотелось спорить. Сосущее чувство тревоги почему-то росло, и ту же тревогу он читал в расширенных зрачках Ирины. Поэтому он молча оседлал вторую лошадь, сунул Ирине запасной фонарь и забрался в седло. На лошади он держался вполне прилично, но, в отличие Ирины, не испытывал от процесса верховой езды ни малейшего удовольствия. Было странно ощущать под собой не автомобиль или хотя бы мотоцикл, а нечто большое, теплое, наделенное определенным интеллектом и начиненное мощными, плавно перекатывающимися под мохнатой шкурой мускулами. А хуже всего было то, что лошади чутко улавливали отношение к ним седока и все время пытались игнорировать его команды, а то и вовсе сбросить со спины надоевший груз. Поэтому всякий раз, садясь в седло, Глеб вынужден был изображать уверенность, которой вовсе не испытывал.

Они выехали со двора, никем не провожаемые и даже, наверное, никем не замеченные. По правде говоря, Глеб вовсе не рассчитывал на то, что кто-то из отдыхавших на турбазе любителей бардовской песни станет всю ночь торчать возле рации, ожидая, когда они с Ириной выйдут на связь. Он был уверен, что те, кого Ирина просила об этом, забыли а ее просьбе, стоило ей выйти за дверь. Он тут же мысленно упрекнул себя в предвзятом отношении к людям, которые не сделали ему ничего плохого, но стыдно ему почему-то не стало: он слишком часто убеждался, что, имея возможность кого-нибудь крупно подвести, подставить или просто оставить в беде, люди ее, как правило, не упускают.

За этими размышлениями он не заметил, как стемнело. Лошадь под ним споткнулась раз, потом второй, да так, что Глеб с трудом удержался в седле. Долетевший сзади стук камней и приглушенный вскрик Ирины свидетельствовали о том, что она испытывает аналогичные трудности. Глеб натянул поводья, слез с седла и зажег фонарь.

С тропы они еще не сбились, но двигаться дальше верхом явно было невозможно. Скользкие от дождевой воды камни опасно поблескивали в лучах фонарей, и Глебу чудились на них многообещающие надписи: «Вывих», «Перелом», «Смещение шейных позвонков»… Он не стал зачитывать эти воображаемые надписи Ирине, но и проверять их правдивость ему не хотелось.

— Лошадей придется оставить, — сказал он, помогая Ирине спешиться. — Покалечатся — Арчил с меня голову снимет.

Ирина молча кивнула. Глеб подумал, что согласился бы часами слушать эмоциональную ругань грузина в свой адрес, лишь бы с тем все было в порядке. Увы, с каждой проходившей минутой его надежда на то, что Гургенидзе жив и здоров, слабела.

Они привязали поводья к нижней ветке какого-то корявого, утыканного длиннющими шипами куста неизвестной Глебу породы. Смирные рабочие лошадки, привыкшие катать на себе туристов и стойко сносить все сопряженные с этим малопочтенным занятием невзгоды и лишения, вдруг заартачились, забили копытами по камням, ежесекундно оскальзываясь, строптиво задирая головы, дико выкатывая глаза и оглашая окрестности испуганным ржанием и храпом.

— Тпру! — повиснув на поводьях, взмолился Глеб. — Да что вы, с ума посходили? Куст, что ли, не понравился? Ну, извините, ребята, другой искать некогда.

— Может, отпустить их? — предложила Ирина, когда лошади немного утихомирились.

Глеб посмотрел назад. Огни турбазы давно скрылись за поворотом тропы. Ему показалось, что он видит слабое, размытое дождем электрическое сияние в той стороне, но это, скорее всего, был обман зрения.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Ноги переломают, убьются… Разве что отдать им наши фонари и объяснить, как ими пользоваться. Но тогда, боюсь, убьемся мы. Я же говорил тебе: оставайся. Может, вернешься все-таки? Заодно и лошадей бы отвела. Эх? зря я их взял! Можно же было сообразить…

— Мы так и будем здесь стоять? — деловито спросила Ирина. — Или, может быть, все-таки пойдем? Если, конечно, ты уже закончил свой спич.

В самом деле, с неловкостью подумал Глеб, на ощупь находя ее мокрую холодную ладонь и трогаясь с места. В самом деле, что-то я сегодня… мямлю, как витязь на распутье: налево пойдешь — ничего не найдешь, направо пойдешь — коня потеряешь, прямо пойдешь — шею свернешь…

Они шли вперед еще около часа. Гроза наверху закончилась еще днем, но дождь все никак не унимался. Глеб периодически светил фонарем в сторону ручья. Теперь в русле появилась вода — мелкая, мутная, явно дождевая. Глядя на этот жалкий грязный ручеек, Глеб думал о сотнях и тысячах тонн воды, неумолимо копившихся где-то над их головами, и, чем больше он об этом думал, тем меньше ему нравилась ситуация. В конце концов нервы у него так расходились, что он начал незаметно для себя забирать правее, карабкаясь по неровному осыпающемуся косогору и увлекая за собой Ирину. Шедшая вдоль ручья тропа осталась в стороне и ниже, Глебу приходилось попеременно светить то на нее, то себе под ноги, чтобы не оступиться и не пропустить Гургенидзе, который мог лежать или сидеть… словом, находиться на тропе или рядом с ней. Несмотря на опасность переломать себе ноги, он все ускорял шаг. Ирина не отставала и не жаловалась, хотя Глеб отчетливо слышал позади себя ее тяжелое прерывистое дыхание. Судя по этим звукам, вскоре им предстоял привал.

Интересно, подумал Глеб, а где же лошадь Арчила? Потеряв седока, она, по идее, должна была вернуться домой. Или она привязана? Впрочем, черт их разберет, этих травоядных. Это в приключенческих романах лошадь с окровавленным седлом вбегает во двор, тем самым поднимая на ноги многочисленных друзей и родственников своего потерянного наездника. А на деле это жвачное может мирно щипать травку на каком-нибудь зеленом склоне, в то время как седок лежит поблизости и не может шевельнуться. А могло ведь случиться и так, что проклятая скотина оступилась и упала, покалечившись сама и придавив своей тяжеленной тушей всадника. Представив себе эту картину, Глеб недоверчиво поморщился: такое могло бы случиться с ним, но никак не с Арчилом. На днях, выпив молодого вина, Арчил расхвастался перед Ириной своими навыками наездника. Ирина сделала недоверчивое лицо, Глеб ввернул пару слов, его поддержали присутствовавшие при разговоре туристы, и тогда совершенно раздухарившийся грузин оседлал жеребца и битых полчаса демонстрировал пораженной публике настоящие чудеса джигитовки. Так что травма, полученная им при падении с лошади, выглядела, мягко говоря, сомнительно. Впрочем, подумал Глеб, каждый год на московских улицах гибнет уйма пешеходов и водителей, многие из которых профессионалы, а некоторые — настоящие мастера, асы. Да, мастерство мастерством, а от случайностей никто не застрахован…

Луч его фонаря внезапно уперся в отвесную стену, торчавшую прямо из каменной осыпи у него на пути. Край этой стены косо спускался по склону, почти смыкаясь со смутно белевшей внизу тропой. Глеб провел лучом вверх: кажется, скалистый выступ можно было обойти справа, верхом, не спускаясь к руслу неизвестно куда подевавшегося ручья.

— Послушай, — словно угадав его мысли, спросила Ирина, — в чем дело? Почему ты не хочешь идти по тропе?

— Не знаю, — сдерживая желание нервно закусить губу, процедил Глеб. — Не знаю. Не нравится мне все это, понимаешь? Ты посмотри на эту тропу. Это же готовая западня! Я это место помню. Километра полтора придется идти между двумя отвесными стенами. Случись что, не выберешься.

— Да что?! — воскликнула Ирина. — Что, по-твоему, может случиться?

— Я же говорю — не знаю. Что угодно может случиться, ведь это горы…

— А ты уверен, что мы сможем пройти поверху? — спросила Ирина, шаря лучом фонарика по серой поверхности мокрого камня.

Пляшущее пятно бледного электрического света выхватывало из мрака какие-то трещины, уступы, пятна ржавого мха, пучки жесткой травы, торчавшие из расселин, чахлый куст, похожий на моток ржавой проволоки, ухитрившийся укорениться на отвесной стене…

— Ни в чем я не уверен, — сказал Глеб. Ему приходилось тщательно выбирать выражения, потому что вертевшиеся на языке слова по большей части не предназначались для женских ушей. — Ну, Арчил! Ну, джигит! Найду — выщиплю усы по волоску. Возьму у тебя рейсфедер, которым ты брови щиплешь, и повыдергаю его мужскую гордость.

Он шутил, но внутри у него все дрожало от непонятного волнения. Напряжение нарастало. Что-то должно было случиться — вот-вот, или, может быть, чуть погодя…

— Кто тебе сказал, что я щиплю брови? — возмутилась Ирина, женским чутьем угадав желание Глеба разрядить обстановку. — Рейсфедером чертят! Ты еще не забыл, что я архитектор?

— Чертежи ты делаешь на компьютере, — рассеянно возразил Глеб. — И потом, если рейсфедером чертят, его держат в готовальне, а не в косметичке или на полочке под зеркалом. Без держателя, без винта…

— Клещей из-под кожи вытаскивать, — подсказала Ирина. Сиверов все никак не трогался с места, будучи не в состоянии решить, куда идти — вверх или вниз.

Это было настолько на него непохоже, что Ирина засомневалась: а не был ли весь этот балаган просто благовидным предлогом, чтобы дать ей небольшую передышку?

— Ага, — совсем уже рассеянно откликнулся Глеб. — Клещей — это да… Ты ничего не слышала?

— Н-не знаю, — неуверенно протянула Ирина. — Кажется, гремело что-то… Так ведь в горах гроза.

— Гроза давно кончилась. Значит, говоришь, гремело? А я думал, мне послышалось…

— Ну и что, что гроза кончилась? Как кончилась, так и началась.

— А молнию ты видела?

Ирина не успела ответить, потому что теперь громыхнуло гораздо ближе, отчетливее и громче — раз, и еще раз, и еще… Удары раз от раза становились все сильнее, их можно было не только слышать, но и ощущать сквозь подошвы ботинок, а небо при этом оставалось темным, непроницаемым.

— Что это? — спросила Ирина.

— Странная гроза, правда? — сказал Глеб. — Грома сколько угодно, и при этом ни одной молнии.

Последний громовой раскат был тише предыдущих и ощущался не столько ушами, сколько ногами. Каменистый откос вздрогнул, затрясся мелкой дрожью, каменное крошево зашевелилось, сдвинулось, поползло вниз, и конца этому странному движению не было видно. Одновременно с этим где-то наверху родился и начал нарастать, явно приближаясь, глухой невнятный рев.

— Что это?! — повторила Ирина. — Землетрясение?

— Хуже, черт! — закричал Глеб, который вдруг понял все. — Быстро наверх! Наверх, и хватайся за что-нибудь, иначе унесет!

Он бросился вверх по осыпающемуся, дрожащему крутому откосу, волоча за собой Ирину, слыша за спиной нарастающий гул, треск и какое-то мокрое чавканье, как будто по руслу ручья с топотом неслось огромное стадо динозавров, пожирая все на своем пути.

Осыпь неожиданно кончилась, дорогу преградили скалы. Легкого пути наверх больше не было, времени тоже. Глеб посмотрел назад и ничего не увидел. Ручей и тропа остались далеко внизу — так далеко, что даже Слепой не мог их разглядеть, но недостаточно далеко, чтобы они с Ириной могли чувствовать себя в безопасности. Пожалуй, по-настоящему безопасного места сейчас не найти на многие километры вокруг.

Он рывком зашвырнул Ирину на ближайший скалистый выступ. Она охнула от боли и выронила фонарик. Тот не разбился и даже не погас — покатился вниз, мелькая слепящим пятнышком электрического света, выхватывая из темноты то россыпь беспокойно подрагивающих камней, то дрожащий, скрюченный куст, и застрял меж двух камней метрах в десяти ниже по склону. Ирина инстинктивно потянулась за ним.

— Некогда! — крикнул Глеб, влезая следом за ней на скальную полку и подталкивая испуганную женщину еще выше.

Ужасный шум, волной катившийся сверху, надвинулся, вырос до неимоверных размеров, без остатка поглотив все остальные звуки. Скала сильно вздрогнула, когда многотонная масса воды, грязи, камней и растительного мусора с разгона ударила в нее, норовя опрокинуть. Узкий каменный уступ ударил Глеба по ногам; Глебу даже почудилось, будто камень выгнулся дугой, как спина норовистой лошади, пытающейся сбросить седока. Он вцепился одной рукой в корявый корень замеченного несколько минут назад куста, прилепившегося к отвесной стене, а другой — в едва заметную трещину, и распластался по скале, прижав к мокрому шершавому камню Ирину, заслонив ее своим телом и отлично понимая при этом, насколько призрачна такая защита.

В следующее мгновение тысячетонная масса жидкой грязи, вырвавшись из узкого каменного жерла ущелья, заполнила русло ручья, взметнулась кверху невидимой в темноте косматой волной, вздыбилась, круша и размывая склоны, захватывая с собой тонны земли и щебня, рухнула с плеском, больше похожим на гром, и покатилась вниз, сметая все на своем пути. В течение нескольких бесконечно долгих секунд страшная сила тянула и толкала Слепого, силясь оторвать его от скалы и увлечь за собой, а потом она отступила, оставив ощущение пустоты и легкости в мокром, избитом теле.