Глотая горький дым, Сиверов пытался решить, как ему быть дальше. У него еще оставалась слабая надежда, что замеченный им вертолет не имел к его расследованию никакого отношения. Судя по расцветке, он принадлежал не МЧС, а местному управлению гражданской авиации. Возможно даже, машина числилась за каким-нибудь сельскохозяйственным кооперативом — опыляла виноградники, что ли. Глеб не знал, используются ли вертолеты при опрыскивании виноградников, да это и не имело значения. Здесь, в районе озера, опрыскивать было нечего, на регулярный рейс какой-нибудь местной авиалинии это тоже не походило. Следовательно, это были именно те люди, которых Глеб намеревался подкараулить, сидя в засаде среди камней. Как он и рассчитывал, злоумышленники наведались на место преступления, чтобы окончательно замести следы перед появлением правительственной комиссии. Надо полагать, им было, что прятать, иначе они не пошли бы на риск, связанный с арендой вертолета.

Косвенно это подтверждало, что здесь действовала «рука Москвы». Чеченцы работают совсем иначе, местным спасателям это ни к чему — масштаб не тот, им такая задачка не по зубам, да и прилетели бы они на своем вертолете, нанимать «вертушку» на стороне им незачем… Что ж, вертолет — это тоже зацепка. Не угнали же они его, в конце-то концов! Скорее всего, вертолет был арендован, а это означает, что где-то — очевидно, где-то совсем недалеко отсюда — есть люди, которые им этот вертолет дали на вполне законных, официальных основаниях, а это уже след. Так оно обычно и происходит: уничтожая одни следы, человек оставляет другие…

«Спасибо тебе, Арчил, — подумал Глеб, втаптывая окурок в каменистую землю. — Ты спутал их карты, заставил торопиться и совершать ошибки. В конечном счете, ты их засветил. Про чеченских боевиков они могут рассказывать правительственной комиссии из Москвы — допускаю, что солидные министерские дяди им поверят. Они будут до смерти рады представить мировой общественности очередное свидетельство зверств чеченских террористов, и через месяц-другой в следственном изоляторе Лубянки будет сидеть парочка бородатых обвиняемых. Но у нас с тобой, Арчил, на этот счет свое, особое мнение, и веские аргументы в защиту этого мнения у нас тоже имеются.,.»

Он встал с камня и, запустив руку под куртку, поправил за поясом свой «веский аргумент» — пистолет, привезенный из Москвы генералом Потапчуком, Увы, применить этот аргумент он не успел, и теперь ему стоило больших усилий побороть досаду: если бы не это дурацкое опоздание, он мог завершить дело прямо сегодня, еще до наступления темноты. Если бы ему удалось поскорее поймать попутку, если бы подобравший его водитель бензовоза не тащился так медленно, если бы люди, за которыми охотился Глеб, действовали не так оперативно… Да, в целом жизнь подчинена строгим закономерностям, и чему быть, того не миновать, но в каждом отдельном случае эти закономерности бывает очень трудно разглядеть за нагромождениями нелепых случайностей, всевозможных «если бы» да «кабы». В конце концов, если бы генерал Потапчук не познакомил Глеба с выводами аналитиков, если бы Глеб не встретил в ресторане Арчила Гургенидзе, и если бы Арчил не угодил в горах под пулю, Слепой обратил бы на сель не больше внимания, чем на любой другой природный катаклизм: ну, не повезло, пропал отдых, так что ж теперь делать?..

Вечерело. Обращенные к западу склоны гор приобрели красивый медно-красный оттенок, а в небе царила такая мешанина красок, что Глебу невольно подумалось: будь он живописцем и изобрази вот такой закат на полотне, никто бы не поверил, что такое бывает в действительности. Торопливо, чтобы успеть до темноты, спускаясь по осыпающемуся каменистому склону, он услышал отдаленное тявканье — где-то поблизости лаяла собака. Этот звук удивил Глеба: собаке здесь было совершенно нечего делать. Впрочем, кто ее поймет, эту дворнягу? Мало ли что могло взбрести в ее лохматую голову…

Вскоре он уже стоял на ровной травянистой площадке, с которой десять минут назад поднялся вертолет. На каменистой, поросшей редкими пучками жесткой травы почве еще виднелись вмятины оставленные колесами. Глеб осмотрелся, пытаясь понять, что делали здесь люди, прилетевшие на вертолете.

Рядом с местом посадки что-то белело. Глеб наклонился и увидел растертый подошвой ботинка окурок. Окурок выглядел довольно свежим — во всяком случае, он не побывал под дождем. Сиверов присел, поднял окурок с земли и поднес его к глазам, стараясь прочесть название. От окурка исходил резкий неприятный запах никотинового перегара, и Глеб словно наяву увидел человека, который, в последний раз глубоко затянувшись, бросил на землю этот бычок перед тем, как забраться в кабину вертолета.

Марка сигарет была Глебу знакома. Он вспомнил, что точно такой же сигаретой угощал его Максим Юрьевич Становой за десять минут до того, как в поселок прибыли автобусы. Впрочем, это ни о чем не говорило: данная марка сигарет была популярна среди людей со средним достатком — эти качественные, американские, и при этом не самые дорогие сигареты можно было купить в любом табачном киоске. Здесь мог побывать кто угодно, но Глеб все равно взял это на заметку, внутренне потешаясь над собой: надо же, какой Шерлок Холмс выискался! А доктор Ватсон, он же генерал ФСБ Потапчук, сейчас, наверное, на пляже лежит, виноград кушает…

Глеб подумал, что надо захватить окурок с собой в качестве вещественного доказательства, но тут же, пожав плечами, бросил его обратно на землю и тщательно вытер пальцы о штанину. Вещественные доказательства ему не требовались, поскольку у него не было ни малейшего желания доводить это дело до суда. Человеческий суд несовершенен: существуют преступления, адекватного наказания за которые не найдешь ни в одном уголовном кодексе. Даже древний закон — око за око, зуб за зуб — теряет смысл, когда речь идет о хладнокровном убийстве десятков и сотен людей.

Спускаться к озеру Глеб не стал, понимая, что, если там и были какие-то следы взрыва, то прилетевшие на вертолете люди наверняка их уничтожили. Так или иначе, подобная экскурсия отняла бы слишком много времени — времени, которого у Глеба и так не осталось. Медно-красный диск солнца уже перестал слепить глаза, его нижний край почти касался недалекого скалистого гребня. Еще немного, и на горы окончательно опустится тьма. Положение складывалось непривычное: упустив противника здесь, в горах, Слепой рисковал потерять его навсегда. Обнаружить его можно было бы, тщательно проверив финансовую документацию МЧС, но, судя по всему, заниматься этим всерьез никто не собирался.

Он осмотрелся. Сумерки сгущались прямо на глазах, но Глеб заметил на поросшем жестким кустарником пологом склоне светло-серый скалистый выступ, а под ним, у самого подножия, черное жерло небольшой пещерки — фактически, норы, прогрызенной ветром и дождями в рыхлой породе. Возле пещерки в беспорядке валялись камни. С этими камнями что-то было не так. Глеб не сразу понял, что именно его насторожило, а когда понял, усмехнулся. Ему снова пришел на ум Шерлок Холмс. Да, окажись знаменитый сыщик тут, он по достоинству оценил бы наблюдательность Глеба Сиверова! В самом деле, что может быть обыденнее беспорядочно разбросанной груды камней, особенно если дело происходит в горах? Но в том-то и фокус, что этим камням здесь неоткуда было взяться! Травы на них и между ними не было, из чего следовало, что камни лежат здесь недавно. Скатиться сверху они тоже не могли, значит, их принесли сюда специально.

Вертолет, понял Глеб. Вот зачем им понадобился вертолет! В самом деле, если они хотели просто посмотреть, не осталось ли у озера каких-нибудь следов, могли бы сходить пешком. Это отняло бы намного больше времени, зато не привлекло бы к вылазке постороннего внимания. Тем не менее, они пошли на риск. Почему? Да уж, надо полагать, не из-за повышенной любви к комфорту! Очевидно, здесь был припрятан какой-то груз, слишком тяжелый для того, чтобы волочить его на собственном горбу по горным тропам.

Он не заметил, как оказался у входа в пещеру. Беглый осмотр подтвердил то, о чем он догадался с самого начала: разбросанные вокруг неровного черного отверстия камни лежали здесь совсем недавно. Глеб обнаружил даже свежие вмятины в грунте, оставленные небрежно отброшенными в сторону булыжниками. Внутри уже стояла непроглядная темень, и ему пришлось засветить фонарик.

Фонарик был плохонький, китайский — ничего лучшего местная торговля, увы, предложить не могла, — но и его слабенького света хватило, чтобы Глеб окончательно уверился в правильности своих предположений. Да, в пещере совсем недавно хранился какой-то груз, судя по всему, упакованный в довольно увесистые ящики. В пыли у входа Глеб разглядел отчетливые отпечатки подошв. Рисунок протектора был до боли знакомый — такой бывает только на форменных армейских ботинках, да еще, пожалуй, на кирзовых сапогах. Отпечатки были неодинаковой величины — следовательно, здесь побывали как минимум двое. Пришли, забрали припрятанные ящики, погрузили в вертолет и улетели буквально у Глеба из-под носа.

Он попытался представить, что могло быть в тех ящиках. Неизрасходованная взрывчатка? В таком количестве?! Смешно… А если даже и взрывчатка, то зачем так рисковать, извлекая ее из надежного тайника перед самым приездом московской следственной комиссии? На взрывчатке ведь не написано, чья она… Наоборот, это была бы отличная улика, прямо указывающая на чеченцев. Да нет, чепуха! Не имело никакого смысла сначала завозить сюда взрывчатку в заведомо избыточном количестве, а потом, рискуя засыпаться, вывозить по воздуху неиспользованный остаток.

Что же тогда? Может быть, оружие? Опять же, зачем? Разве что вся эта бодяга с селем служила прикрытием для операции по продаже боевикам партии автоматов или гранатометов. Опять чепуха, потому что масштаб совсем не тот. В этой пещерке много не спрячешь — так, пару-тройку ящиков среднего размера. Разве что в ящиках хранились ядерные заряды, но это уже получается какая-то фантастика.

То же и с наркотиками, и вообще с чем угодно. Нет, в этих ящиках явно было что-то очень ценное и одновременно уличающее своих владельцев — что-то, что они не смогли уничтожить, чем сильно дорожили и что должны были тщательно скрывать от чужих глаз. Сколько Глеб ни ломал голову, ему так и не удалось представить, что бы это могло быть.

Становилось темно. Глеб понял, что ночевать ему придется здесь — скорее всего, в этой самой норе, где недавно хранился загадочный груз. Лучшего места для ночлега не найти.

В сгущающихся сумерках снова залаяла собака. Визгливое тявканье, не столько злое, сколько раздраженное, далеко разносилось в прозрачном вечернем воздухе. Пролаяв несколько раз, собака зарычала, а потом вдруг разразилась протяжным воем. Эти звуки отвлекали Глеба, сбивая с мысли и вызывая безотчетное раздражение. Они были здесь совершенно неуместны, и хотелось что-нибудь сделать, чтобы они, наконец, прекратились.

Глеб поискал глазами и вскоре обнаружил метрах в трехстах от себя, шевелящееся черно-белое пятно. Несомненно, это была та самая собака, которая не давала ему покоя своим тявканьем. Проклятая псина что-то делала на каменной осыпи, не переставая лаять и подвывать. Глеб напряг зрение, всматриваясь в сгущающийся сумрак, но понять, чем занимается его лохматый сосед, так и не удалось — расстояние было чересчур велико. Кажется, собака зачем-то пыталась раскопать каменистый склон или просто нашла нору какого-нибудь мелкого зверька и теперь бесилась, будучи не в силах извлечь оттуда ее обитателя.

Глеб махнул на собаку рукой, но издаваемые ею звуки по-прежнему не давали ему сосредоточиться. Собаку хотелось выключить, как радиоточку. И что, спрашивается, она здесь потеряла? Держалась бы поближе к людям, копалась в помойках и была бы сыта… Может быть, она и впрямь не в своем уме?

Глеб усмехнулся. Сумасшедшая собака… Да, о таком ему слышать как-то не приходилось. Со времен профессора Павлова считается, что у собак нет ума, с которого они могли бы сойти, а есть только инстинкты и рефлексы — условные и безусловные.

Он озадаченно почесал в затылке, неприятно пораженный новой идеей. Провести ночь в горах бок о бок с бешеным псом — это была перспектива, в которой Глеб не находил ничего приятного. Еще, чего доброго, покусает, а бешенство, говорят, неизлечимо. И потом, это тявканье…

Он закурил и неторопливо двинулся в ту сторону, откуда доносились раздражавшие его звуки. Ему подумалось, что человек — чертовски капризное создание. Живя в городе, в бетонной коробке своей благоустроенной квартиры, он ежеминутно слышит тысячи посторонних звуков, в большинстве своем неприятных и совершенно ему не нужных. За одной стеной громко ссорятся соседи, за другой кто-то смотрит футбол, врубив громкость на всю катушку, над головой тяжело топают и двигают мебель, под окном рычат автомобили, вопит на разные голоса играющая во дворе детвора. Этот постоянный звуковой фон настолько привычен, что ухо горожанина постепенно перестает его воспринимать. Зато здесь, в горах, в царстве вечной тишины, любой посторонний звук вызывает раздражение и острое желание сделать так, чтобы его не стало.

До собаки оставалось метров пятьдесят, и Глеб своим острым ночным зрением мог хорошо ее разглядеть. Это была некрупная, никак не выше колена, костлявая и уродливая тварь, явно находившаяся на полпути к полному истощению. Свалявшаяся черно-белая шерсть клочьями свисала с худых боков, некогда пушистый хвост изобиловал грязными колтунами, репьями и бог знает, еще чем. Рыча и тявкая, собака ожесточенно копала передними лапами каменную осыпь, то и дело зарываясь в нее своей острой мордой. Дело продвигалось туго, камни были чересчур крупными для собачьих лап, но псина не сдавалась, продолжая ковырять осыпь с упорством заядлого кладоискателя или шахтера, пробивающего себе путь на волю из заваленной штольни. Глеб невольно заинтересовался ее поведением: чем могла привлечь собачье внимание груда мертвого камня. Собака была голодна и вела себя так, словно чуяла под слоем щебня что-то вкусное.

Подумав об этом, Глеб невольно замедлил шаг. Он вдруг догадался, какого рода лакомство пытается добыть из-под каменной осыпи одичавшая дворняга. Если его догадка соответствовала действительности, то собака, очевидно, и впрямь была не в себе. Должно быть, голод довел ее до последней черты, если она решилась нарушить собачье табу.

Глеб снова двинулся вперед, безотчетно положив ладонь на теплую рукоятку пистолета. Темнота продолжала сгущаться, и к тому моменту, когда Слепой приблизился к собаке на расстояние броска камнем, вокруг уже стоял непроглядный мрак. Раздававшееся в этом мраке голодное ворчание, сопровождаемое стуком камней и скрежетом собачьих когтей, навевало какую-то мистическую жуть, словно там, впереди, на пологом склоне, была не тощая дворняга, а злобный оборотень. При тусклом свете звезд Глеб без труда различал горбатый силуэт, серый и плоский, как на засвеченной черно-белой фотографии. Собака яростно рылась в камнях, не обращая ни малейшего внимания на стоявшего в десятке метров человека.

Глеб задумчиво почесал переносицу. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться к пещере, развести костерок и забыть об этой неприятной твари. Но он чувствовал, что не успокоится, пока не узнает, какое сокровище пыталась извлечь из-под камней обезумевшая от голода дворняга. Это должно оказаться важным.

— Эй, барбос, — окликнул он собаку, — ты что там делаешь?

В ответ раздалось злобное рычание. Собака подняла голову, присев от неожиданности на задние лапы, и Глеб увидел в темноте белоснежную полоску оскаленных зубов. Рычание сменилось истеричным лаем. Собака была напугана, но не собиралась уступать пришельцу свою добычу. Глеб поднял с земли камень и швырнул его в собаку. Дворняга неуклюже прыгнула в сторону, оступилась на неровном каменистом склоне, скрежетнула когтями по гравию, но удержалась на ногах и боком, низко пригнув голову и поджав хвост, двинулась на Глеба. Лапы ее были полусогнуты, как будто псина готовилась к прыжку, в глотке клокотало, слюнявая верхняя губа угрожающе дрожала над оскаленными клыками. Сочетание трусости и агрессии было таким противоестественным, что Глебу сделалось жутко. Он закричал на собаку страшным голосом и бросил в нее еще один камень. Дворняга увернулась и сразу же вернулась на прежнюю позицию. Надеясь испугать ее, Глеб зажег фонарик и направил его луч на своего четвероногого противника. Ситуация была нелепой до ужаса: вместо того, чтобы заниматься делом или хотя бы отдыхать после тяжелого дня, он затеял склоку со свихнувшейся от голода дворнягой.

Луч фонаря скользнул по налитым кровью белкам глаз, выхватил из темноты блестящие от слюны клыки — вовсе не белоснежные, а, наоборот, грязно-желтые, вызывающие отвращение, — и соскочил вниз, осветив разрытый каменистый склон. Глеб вздрогнул, когда в пляшущем круге света мелькнуло нечто, чему здесь совершенно нечего было делать. Он зафиксировал луч фонарика, осветив этот предмет, и его пробрала невольная дрожь. То, что он увидел, было столь же отвратительно, сколь и ожидаемо. Ведь он с самого начала догадывался о том, что лежит под осыпью…

Из разрытой собачьими лапами впадины торчала скрюченная человеческая ладонь. В свете фонаря она выглядела зеленоватой, и Глеб снова содрогнулся, разглядев на ней черные следы укусов. Он учуял слабый запах разложения. Сиверова слегка замутило. Он несчетное количество раз видел трупы, и, как правило, они вызывали в нем не больше эмоций, чем подпорченные мясные туши на бойне, особенно если речь шла о трупах совершенно незнакомых, безразличных ему людей. Но мысль о том, что человек — неважно, кем он был при жизни, — мог после смерти послужить ужином этой облезлой скотине, внезапно показалась Глебу нестерпимой.

— Уйди, дурак, — сквозь зубы сказал он дворняге. — По-человечески тебя прошу, уйди. Ведь хуже будет!

Как и следовало ожидать, бродячий пес не внял его увещеваниям. Напротив, различив в голосе человека мягкие, успокаивающие нотки и ошибочно приняв их за признак слабости, дворняга пошире расставила кривые ноги и разразилась злобным лаем. Глеб вынул из-за пояса пистолет и оттянул затвор. В последнюю секунду что-то заставило его немного отвести ствол в сторону. Пистолетный выстрел прозвучал в тишине, как щелчок пастушьего бича, пуля высекла из камня длинную бледную искру и с тошнотворным визгом рикошетом ушла в темноту. Собака тоже взвизгнула и испуганно отпрянула, тряся мордой, — очевидно, выбитая пулей каменная крошка попала ей в нос. Чтобы получше закрепить урок, Глеб выстрелил еще раз. Выстрел получился удачным, пуля с силой вышибла камень прямо из-под собачьей лапы. С трудом удержавшись на ногах, собака снова взвизгнула и, поджав хвост, неровной ковыляющей рысью ускакала в темноту.

Глеб присел и, светя себе фонариком, подобрал выброшенные отсечкой пистолета гильзы. Особой нужды в этом не было, ему просто хотелось еще немного потянуть время. Поймав себя на этом, Слепой решительно встал и подошел к торчавшему из осыпи страшному предмету.

Откуда-то из темноты доносилось отдаленное злобное рычание. Глеб поднял голову. В черном небе сияли звезды — крупные, яркие, какие бывают только в горах. Он вспомнил, как Арчил Гургенидзе однажды сказал, что горцы живут ближе к Богу. Это воспоминание вызвало на его лице горькую улыбку. Если Бог позволяет людям безнаказанно творить такое здесь, прямо у себя под носом, значит, ему и впрямь наплевать на земные дела…

Положив фонарик на камень так, чтобы он освещал место раскопок, Глеб принялся разгребать камни. Неприятный запах усиливался по мере того, как работа продвигалась вперед, и вскоре из-за него стало трудно дышать. Глеб вынул из кармана носовой платок и обвязал им нижнюю часть лица. Стало легче, но ненамного. Время от времени Слепой оглядывался по сторонам, опасаясь нападения собаки. Он знал, что без труда справится с ней, но одна мысль о том, что слюнявые желтые клыки могут коснуться его кожи, вызывала отвращение.

Камни глухо стучали, отлетая в сторону, и с шорохом ползли вниз по склону. Это была не самая легкая работа и далеко не самая приятная, но и она в конце концов подошла к концу. Завершив ее, Глеб взял в руку фонарик и осветил лежавшее на дне промоины тело.

То, что он увидел, показалось ему странным. Пулевое отверстие в виске и следы побоев на лице не вызывали удивления — скорее, было бы удивительно, если бы их здесь не оказалось. Но, вопреки ожиданиям Глеба, обнаруженный им труп принадлежал не бородатому горцу, не бомжу и не спасателю. При жизни этот мужчина, похоже, предпочитал вести сидячий образ жизни — этакий кабинетный интеллигент в первом поколении, потерявший форму, изнеженный и нескладный. Такому совершенно нечего было делать в горах, а вообразить себе этого типа подкладывающим взрывчатку и стреляющим из пистолета было вообще невозможно.

Морщась от запаха, Глеб снова положил фонарь на край ямы и принялся обшаривать карманы убитого. Как и следовало ожидать, в карманах ничего не было, если не считать дешевой пластмассовой расчески, в зубьях которой застряли клочья спутанных тонких волос. Вид этих прядей вызвал у Глеба новый приступ тошноты, но он справился с отвращением и, отбросив в сторону расческу, принялся тщательно прощупывать на покойнике одежду. Он не знал, что именно ищет, да и сомневался, что убийцы оставили ему хоть какую-то зацепку — в конце концов, времени на обыск у них было сколько угодно, — но продолжал упрямо искать, не желая оставлять ни одной упущенной возможности.

Неожиданно его пальцы нащупали за подкладкой пиджака какую-то плотную, свернутую несколько раз бумажку, на ощупь напоминавшую аккуратно сложенную купюру. Глеб едва не сплюнул от досады, решив, что отыскал пропущенную убийцей заначку. Сутки назад такая находка пришлась бы очень кстати, а теперь она не вызывала ничего, кроме раздражения. Впрочем, решив идти до конца, глупо было останавливаться на полпути. Стиснув зубы, Глеб обеими руками взялся за сырую подкладку и сильно рванул в разные стороны. Материя разошлась с негромким гнилым треском, Сиверов запустил пальцы в прореху, нащупал свернутую бумажку и вытащил ее на свет.

Это были вовсе не деньги, как ему показалось вначале. Не веря своей удаче, Глеб осторожно развернул отсыревшую, разбухшую бумажку и беззвучно засмеялся.

— Ну, приятель, — обратился он к мертвецу, — ты молодец! Здорово ты их уделал! Я всегда говорил, что при определенных обстоятельствах дырявые карманы можно считать благом…

В руках у него был потрепанный, сильно затертый на сгибах железнодорожный билет. При свете карманного фонарика Глеб без труда разобрал, что билет был выдан около месяца назад на фирменный поезд сообщением «Минск — Москва». Отпечатанный на принтере текст читался легко и просто даже в полумраке — число, номер поезда, вагон, место, время отправления и прибытия, а также, в качестве личного подарка генералу Потапчуку — фамилия, имя и отчество пассажира.

ГЛАВА 11

Закатное солнце тонкими лучиками пробивалось сквозь густую завесу виноградных плетей, которыми была увита веранда. Сигаретный дым красивыми затейливыми завитками клубился в солнечных лучах. Косые полосы красноватого света нарезали его плоскими ломтями, и можно было до бесконечности наблюдать за тем, как внутри этих продолговатых, не имеющих толщины ломтей сплетаются и расплетаются жемчужно-серые узоры. Тут и там висевшие среди темной зелени виноградные кисти ярко горели желтоватым огнем, словно грозди янтарных шариков, умело подсвеченные опытным декоратором. Глеб затушил окурок в поцарапанной оловянной пепельнице и потянулся за виноградом, но почему-то передумал и отдернул руку. При этом он сделал какое-то странное движение — Федору Филипповичу показалось, что Слепой хотел понюхать свои пальцы, но сдержался.

Генерал в последний раз разгладил на колене железнодорожный билет, аккуратно сложил его по старым сгибам и спрятал в нагрудный карман старомодной рубашки с короткими рукавами. Сиверов шевельнул губами, словно собираясь сделать замечание, но промолчал, решив, что это не имеет смысла. Федор Филиппович отлично понимал всю важность этой чудом уцелевшей бумажки, а раз так, то и напоминать ему об осторожности не стоит. Генерал заметил и правильно понял эту молниеносную пантомиму, но тоже решил промолчать. Ситуация не располагала к пространным рассуждениям по поводу яиц, которые берутся учить кур. Федор Филиппович не отказался бы немного поворчать для острастки, но сейчас действительно было не до того.

Поэтому он просто застегнул карман на пуговку и провел по нему ладонью, показывая, что билет спрятан надежнее, чем в служебном сейфе. Глеб едва заметно усмехнулся и закурил новую сигарету. Сегодня он очень много курил, будто наверстывая упущенное или пытаясь заглушить какой-то неприятный запах. Пожалуй, учитывая подробности его ночных приключений, верно было второе. Федор Филиппович заметил, что всякий раз, поднося к губам сигарету, Слепой брезгливо морщился и торопился поскорее убрать руку от лица.

— Что ты предпринял дальше? — спросил генерал, прерывая молчание.

Глеб дернул плечом и криво улыбнулся. Повозившись, он вынул из-за пояса и положил на сиденье свободного стула рядом с собой тяжелый серебристо-черный «глок». Пистолет глухо стукнул о лакированную фанеру. Федор Филиппович сделал большие глаза: на веранде могла в любой момент появиться квартирная хозяйка. Глеб небрежно накрыл пистолет лежавшим на столе полотенцем и с наслаждением потянулся.

— А что я мог предпринять? — с прежней усмешкой спросил Глеб. — Привел все в первоначальный вид. Была у меня, правда, мысль: усадить этого парня где-нибудь на видном месте и дать ему в руки плакат: «А я все знаю!» Или что-нибудь в этом роде. Специально для следственной комиссии…

— Шутки у тебя… — Потапчук зябко передернул плечами. — Тьфу ты, прямо мороз по коже!

— Так я же ничего подобного не сделал. Во-первых, ему и так досталось. Надо выяснить, есть ли у него родственники, и, когда здесь все уляжется, отправить им тело, чтобы все было по-человечески. И вообще, Федор Филиппович, надо как-то разузнать, кем он был, зачем и, главное, к кому приехал в Москву…

— Не учи ученого, — не удержался Потапчук. — Легко сказать — узнать! Я, конечно, свяжусь с белорусскими коллегами, но ответа, сам понимаешь, придется ждать очень долго. Это в том случае, если мы его вообще дождемся… Ляшенко… Фамилия-то, вроде, украинская! Может, он вообще к нам из Мелитополя прибыл — транзитом через Минск! Мало ли, какие у людей бывают дела. А ты говоришь, узнать…

Во дворе, за завесой виноградных плетей, вдруг дико и хрипло, будто спросонья, заорал петух. Федор Филиппович вздрогнул и схватился за сердце.

— Пропади ты пропадом, сатана! — с большим чувством пробормотал он, адресуясь к невидимому петуху. — Совершенно полоумная птица. Вопит, будто его в суп волокут, причем в любое время суток. Так бы и пристрелил, ей-богу!

Слепой, который во время этой речи склонил голову к левому плечу и с интересом прислушивался, засмеялся, взял со стула полотенце вместе с пистолетом, вынул из кармана глушитель и начал небрежно и ловко навинчивать его на ствол.

— За чем же дело стало? — спросил он. Генерал замахал на него руками.

— Шутки у тебя, Глеб Петрович, сегодня и впрямь какие-то странные. Да хозяйка меня вместе с этим петухом в суп засунет!

— Ценный экземпляр? — спросил Глеб, возвращая пистолет на прежнее место.

— Что ты! Производитель! С утра до вечера этим делом занимается, прямо как в том анекдоте про грузина…

Услышав про грузина, Глеб слегка помрачнел, и Федор Филиппович понял, что сморозил лишнее. По этому поводу его тут же охватило стариковское раздражение, Какого дьявола?! Что ему, впервой терять близких людей? Тоже мне, кисейная барышня!

Каким-то шестым чувством угадав настроение генерала, Сиверов снова улыбнулся.

— А вы неплохо устроились, Федор Филиппович, — шутливо заметил он. — Виноград, петухи поют, хозяйка… Она хоть ничего? Я имею в виду… ну, э-э-э…

Он пояснил свое невразумительное высказывание, нарисовав руками в воздухе нечто, по форме напоминавшее виолончель или, скорее, контрабас. Вид у него при этом был самый что ни на есть заговорщицкий.

— Мальчишка, — проворчал Потапчук. — Голодной куме все хлеб на уме. Смотри, все Ирине расскажу!

— Нападение — лучший способ защиты, — констатировал Сиверов. — Вот позвоню вашей жене, опишу, как вы тут устроились, и вам живо станет не до Ирины.

— Напугал ежа иголками, — парировал генерал. — Года мои уже не те, чтобы таких звонков бояться. Кстати, о разговорах. Расскажи-ка лучше, где тебя целый день носило?

Глеб открыл рот, но тут распахнулась ведущая с веранды в дом дверь, и на пороге показалась квартирная хозяйка генерала Потапчука — дородная, когда-то, видимо, очень красивая казачка с сильной сединой в черных волосах и с живыми не по возрасту глазами, которыми она без стеснения пожирала Федора Филипповича. Судя по этому взгляду, хозяйка была вдовой и имела на своего постояльца определенные виды — не столько всерьез, сколько из чисто спортивного интереса. В руках она держала поднос, на котором Глеб не без удовольствия заметил объемистый графин синего стекла, две родственные графину рюмки и такое же синее блюдо, где горой лежали краснобокие яблоки.

— Извините, если помешала, — обращаясь к генералу, пропела хозяйка. — Я на минуточку только. Не могу я, когда мужики всухомятку разговаривают. Вот, угоститесь, чем бог послал.

— Да мы непьющие, — неуверенно запротестовал Федор Филиппович.

Глеб благоразумно промолчал. Срочной работы у него как будто не предвиделось, а в свободное время он себя к непьющим не относил. К тому же, синий графин выглядел чертовски заманчиво, да и обижать радушную хозяйку ему ни капельки не хотелось.

— Как это — непьющие? — искренне удивилась казачка. — Больные, что ли? Или вера не позволяет? Так непохожи как будто… Вы попробуйте, вино какое! Это вам не бурда фабричная! Свое, из своего винограда! Не вино — лекарство! От всех болезней помогает. Выпьете — на двадцать лет помолодеете, помяните мое слово!

Глеб с трудом удержался, чтобы не помянуть «не те года». По свирепому взгляду, которым наградил его Потапчук, он понял, что генерал без труда угадал его не слишком почтительные мысли. Поняв, что сопротивление бесполезно, Федор Филиппович рассыпался в благодарностях. Как опытный чекист и неглупый, умудренный жизнью человек, он умел казаться сердечным и при этом не затягивать ненужные разговоры, так что минуту спустя очень довольная собой и гостями хозяйка скрылась в доме, оставив на столе поднос с угощением.

Глеб до краев наполнил синие рюмки. Чокнулись молча.

Вино действительно было очень недурное. От него сразу стало тепло и захотелось петь, смеяться и громко, на весь сад, говорить о чем-нибудь приятном. «Эге, — подумал Глеб, прислушиваясь к своим ощущениям и к шороху листвы за перилами веранды, — а ведь я здорово вымотался! Или это винцо из того же погребка, что и спирт, которым угощались те бедняги на аэродроме?»

От этой мысли петь и смеяться сразу расхотелось. Глеб поставил рюмку, взял с блюда яблоко и с хрустом впился в него зубами.

— А что у тебя с правой рукой? — ворчливо поинтересовался Потапчук.

Не переставая сочно хрустеть яблоком, Глеб вопросительно поднял брови.

— Говорят, что левой рукой чокаются только с врагами, — объявил генерал.

Сиверов сделал вид, что поперхнулся.

— Однако, — с трудом проглотив непрожеванный кусок, удивленно сказал он. — Это что-то новенькое! С каких это пор вы стали подвержены суевериям, Федор Филиппович? Да еще таким, которые бытуют исключительно в среде хронических алкоголиков…

— Ох, и распустил я тебя! — заметил генерал. — Ну, допустим, на субординацию тебе плевать, но надо же хотя бы возраст уважать! Вот уже и в алкоголики меня записал…

— Я?! — возмутился Глеб.

— Ладно, ладно, — проворчал Потапчук. — Не люблю я эту пустопорожнюю болтовню, острословие это на пустом месте… Так чем ты был занят целый день?

— Изучал быт и нравы хронических алкоголиков, — сказал Глеб.

Потапчук грозно нахмурился, но Слепой опередил его.

— Честное слово, я и не думал шутить. Так, разве что совсем чуть-чуть… На самом деле, Федор Филиппович, это совершенно не смешно, скорее уж, наоборот. Понимаете, билет — это хорошо, но, как вы сами только что сказали, ответа придется ждать долго. Но я видел вертолет. Даже если у этих ребят имелся свой пилот, что само по себе довольно редко, то был же кто-то, кто им этот вертолет дал! Вертолет — не иголка, его за лацканом пиджака не спрячешь. Словом, как только рассвело, я отправился искать аэродром и, представьте, нашел. Довольно убогое местечко, но кое-какая техника имеется. К сожалению, расспросить тамошнее начальство мне не удалось. Когда я туда прибыл, начальство как раз выносили. Вперед ногами, что характерно. Я там немного потерся в толпе сочувствующих. Специально расспрашивать аборигенов не рискнул, но в таких местах всегда бывает достаточно разговоров, так что информацию можно воспринять непосредственно, буквально всей поверхностью кожи.

— Понес, — негромко вставил генерал, взял графин и наполнил рюмки.

— Виноват, — сказал Глеб, — ваша правда. А это вино — коварная штука, вы заметили? Вас еще не тянет спеть со мной хором «Подмосковные вечера»?

— Не ори, — сказал ему Федор Филиппович. — И что это за молодежь пошла? Пробку понюхают, и готовы…

— Хронические алкоголики, — горестно согласился Глеб. — Я бы сказал, генетические. Впитавшие сивушные масла с молоком матери… Так вот, путем осмотического впитывания сиву… эээ… информации мне удалось узнать, что начальник местного аэропорта и его закадычный дружок, пилот того самого вертолета, любили вечерком пропустить по стопочке прямо на рабочем месте. Говорят, они и днем мимо рта не носили, но это в данном случае неважно. Словом, в последний раз их видели живыми около восемнадцати часов по местному времени. Утром их нашли в кабинете руководителя полетов уже холодными. На столе — два стакана, колбаса, хлеб и солдатская фляжка со спиртом. От этого спирта они, похоже, и преставились. Откуда он взялся, никто, понятное дело, не знает.

— И кто брал вертолет, тоже никому не известно, — закончил за него Потапчук. — Слушай, это какие-то бешеные твари! Отморозки, беспредельщики! Чем они, интересно, думают?!

— Тем же, чем и мы с вами — головой, — сказал Глеб, задумчиво вертя рюмку в пальцах левой руки. Он сидел, отдыхая, в предельно расслабленной позе, свесив под стол правую руку и внимательно глядел в свою рюмку, словно надеялся найти на дне ее ответы на все мучившие его вопросы. — Да, на первый взгляд они действуют, как взбесившиеся маньяки, но мне кажется, что безумием тут и не пахнет. Они действуют не по правилам, они рубят все концы и при этом ведут себя так неосторожно, что мы почти ловим их за фалды. Но вот именно — почти! Почти видели, почти поймали, почти знаем, кто они…

— А «почти» в нашем деле не считается, — в тон ему заметил генерал. — Ох, не знаю, Глеб Петрович, Как-то все это лирикой попахивает, причем такой, знаешь, с сумасшедшинкой.

— А как же иначе? — как-то вдруг переставая горячиться, негромко сказал Глеб и пригубил вино. — А разве вам не кажется сумасшедшей идея в разгар курортного сезона спустить на побережье самый настоящий сель? На первый взгляд — безумие, а кто-то имеет с этого безумия очень неплохие деньги. Ну чем не гений?

— Да какой там гений, — морщась, как от зубной боли, проворчал Потапчук. — Обыкновенный отморозок с богатой фантазией и быстрой реакцией. Работать мы не умеем, вот нам повсюду какие-то гении и мерещатся. Гении людей не убивают.

— Гений и злодейство несовместны, да? — рассеянно переспросил Сиверов. Глаза его бесцельно блуждали по колышущейся завесе виноградных плетей, следя за танцем пылинок в косых солнечных лучах. — Это сказал поэт. Зато другой поэт ввел в обиход выражение «злой гений», Кто из них был прав? Кстати, можете гордиться. Агата Кристи, например, тоже придерживалась вашей точки зрения. «Преступник всегда ниже, а не выше самого обычного человека». Что-то в этом роде…

— Так, — сказал генерал и со стуком поставил на стол пустую рюмку. — Значит, теперь мы будем пить красненькое из синеньких рюмочек и беседовать об изящной литературе.

— Об изящной словесности, — лениво поправил Глеб, по-прежнему вертя в пальцах рюмку и любуясь янтарными гроздьями винограда.