* * *

— О, — удивленно сказала Алла Петровна, проследив за направлением его взгляда, — Шинкарев, что это с твоими часами?

Сергей Дмитриевич сделал неопределенное движение рукой, словно собираясь спрятать за спину, но вовремя опомнился и взял себя в руки.

— Раскокал, — признался он. — Ухитрился как-то, даже сам не знаю как… Наверное, вчера с пьяных глаз за что-то зацепился.

— Эх, ты, — рассмеялась жена, — коровенок… Ну, ничего. Два переезда, как известно, равны одному пожару, так что мы, можно сказать, дешево отделались.

— Золотые твои слова, — сказал Сергей Дмитриевич, расстегивая ремешок часов и на всякий случай проворачивая заводную головку. Сам не зная зачем, он потянул ее на себя и переставил стрелки на половину одиннадцатого, потом поднес часы к уху и немного послушал.

— Ну что, тикают? — заинтересованно спросила Алла Петровна.

— Труп, — ответил он. — Политический, экономический и механический. В ремонт, что ли, снести?

— Вот еще, — фыркнула Алла Петровна, наливая себе кофе и усаживаясь напротив. — Если два переезда равны одному пожару, то два ремонта равняются одному хорошему удару молотком. Купи себе новые, а эти выбрось.

А лучше я сама тебе куплю. На день рождения, а?

— Хитришь, Лиса Патрикеевна, — заставляя себя улыбнуться, сказал Сергей Дмитриевич. Собственный голос доносился словно со стороны, проходя сквозь звенящую пустоту, которая пульсировала внутри черепной коробки. Сама же, наверное, мои часики и кокнула, чтобы голову над подарком не ломать.

— Ox, — вздохнула Алла Петровна, стыдливо опуская глаза, — и как это ты догадался?

— Дедукция, — важно пояснил Сергей Дмитриевич и принялся поедать омлет, не чувствуя никакого вкуса, словно туалетную бумагу жевал.

Разбитые часы лежали рядом с тарелкой и, как магнитом, притягивали взгляд. Запотевшее стекло пересекали три трещины, образовывая грубое подобие заглавной буквы «А». Неровный треугольничек стекла, заключенный внутри этой литеры, выпал, и теперь часы напоминали бессмысленно ухмыляющуюся рожу идиота. «Да нет, — подумал Сергей Дмитриевич, машинально набивая рот пищей, — почему же бессмысленно? Похоже, что как раз-таки со смыслом. С намеком, можно сказать».

Не переставая жевать, он взял часы со стола и переложил на подоконник: ему вдруг показалось, что покрытая мелкими бисеринками конденсата стеклянная рожа вот-вот перестанет ухмыляться и начнет говорить. Сергей Дмитриевич сильно подозревал, что ему вряд ли доставит удовольствие то, что он может услышать.

— Ну, что ты носишься с ними, как курица с яйцом? — спросила жена. Жалко?

— Да нет, — старательно контролируя голос, ответил он. — Просто лежат тут, как… Глаза мозолят.

Торопливо закончив завтрак, он оделся и вышел в прихожую. Жена гремела посудой на кухне и что-то напевала вполголоса. Сергей Дмитриевич открыл стенной шкаф.

Туфли стояли на своем обычном месте — внизу, на полочке для обуви. Вчера он забыл их вычистить, но!

«Вот именно, - сказал он себе, — но!.. Вчера туфли были сухими, а сегодня — пожалуйста! — хоть выжимай. И грязь на подошвах… Свежая, между прочим, грязь.»

Воровато покосившись в сторону кухни, он взял туфли и проскользнул в ванную. Удалив грязь и песок, Сергей Дмитриевич немного потер щеткой без особенной надежды на успех — туфли были такими мокрыми, словно в каждую из них залили по ведру. Шинкарев поморщился: перспектива проходить целый день в мокрой обуви не грела, а другой пары у него не было.

Не идти же на работу в зимних ботинках или, того смешнее, в сандалетах!

Куртка тоже оказалась влажной. Натягивая на плечи холодную, тяжелую кожу, Сергей Дмитриевич стиснул зубы с такой силой, что зазвенело в ушах. Сейчас он напоминал себе заезженную клячу, которая уныло тащится черепашьей скоростью, не реагируя на удары кнута, сыплющиеся на костлявый хребет. Как и эта кляча, он мечтал лишь об одном: чтобы все это поскорее как-нибудь кончилось. Хоть копыта откинуть, лишь бы перестали молотить. Он вдруг вспомнил беззаботные студенческие времена, шумные развеселые попойки, прогулки над Москвой-рекой и то, как они с Аллой впервые целовались на корме речного трамвая. Воспоминания были тусклыми, как старые фотографии, и такими же нереальными, как приключения героев прочитанной в детстве повести, словно юность привиделась во сне. Теперь казалось, что это было всегда: черные провалы ночей и мучительные утренние пробуждения, когда постепенно приходишь в себя и подолгу боишься открыть глаза, потому что впереди наверняка ожидают омерзительные открытия…

Вот утренние открытия помнились на удивление живо. Сергей Дмитриевич мог, не сходя с места, перечислить их все до единого в строгом хронологическом порядке, начиная с порезанных пальцев и лезвий в кармане и до разбитых часов и мокрой одежды. Впрочем, решил он, насчет сегодняшней ночи еще надо разобраться. Вполне могло быть, что он промок, провожая кого-нибудь из гостей, и часы разбились тогда же. В конце концов, он выпил и мог упасть в лужу. Это, конечно, неприятно, но не смертельно.

— Мать, — позвал он, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Я вчера никого не провожал?

— А что такое? — спросила Алла Петровна, выглядывая из кухни. — Ноги промочил?

Сергей Дмитриевич вздрогнул.

— Да нет, — небрежно ответил он и сразу же испугался: а вдруг она уже успела пощупать его обувь? — Просто никак не соображу, где я мог часы расколотить.

— Честно говоря, не знаю, — сказала жена. — Ты что же, вообще ничего не помнишь?

— Эбсолутно, — на американский лад ответил Сергей Дмитриевич.

— Вот артист… Я вчера так замоталась, что легла раньше тебя. Вы еще бубнили на кухне, когда я уснула.

 — Мы?

— Ты и Жанна.

— Жа… Какая Жанна?

— Жанна Токарева. Ну, ты даешь, Шинкарев! Ты же весь вечер вокруг нее увивался, как молодой. Вы на кухне о музыке беседовали. Я слушала, слушала, да и заснула…

— Увивался? Я? Хотя постой… вот черт! Надеюсь, ты понимаешь…

— Понимаю, понимаю, — рассмеялась Алла Петровна. — Если бы не понимала, то еще вчера устроила обоим веселую жизнь. А так… Ты же с кулаками не бросаешься, когда меня танцевать приглашают. И потом, вы так мило беседовали…

— О музыке? — тупо переспросил Сергей Дмитриевич. — Я же в ней разбираюсь, как свинья в апельсинах… Нет, ты серьезно? Вот черт, ничего же не помню… То есть, как танцевали, помню… хотя и смутно, признаться. А вот о музыке…

— Ого! — Алла Петровна снова рассмеялась. — Ты бы себя послушал! Просто музыкальный критик. Бэлза да и только.

— Обалдеть можно, — искренне сказал Сергей Дмитриевич. Он испытывал огромное облегчение, на дне которого все еще плескалось легкое беспокойство: провожая девушку до метро, он мог наговорить ей бог знает какой ерунды, а то и вовсе попробовать приставать. Если она пожалуется, может выйти неприятность. Впрочем, к неприятностям подобного рода он уже привык: врать жене Шинкарев не умел, и все его редкие ухаживания за знакомыми и сотрудницами неизменно заканчивались короткой бурной выволочкой, после которой Алла Петровна вела себя, как ни в чем ни бывало, а объекты ухаживаний Сергея Дмитриевича начинали шарахаться от него, как от зачумленного.

— Ага, — сказал он, — тогда ясно… Навернулся где-нибудь и часы разбил. Надо же было так нализаться!

— Не расстраивайся, — утешила его жена. — Дело житейское. Да ты и выпил-то всего ничего. Отдохнуть тебе надо, вот что. И не дома на диване, как ты любишь, а поехать к морю, пожариться на солнышке, пузо свое в соленой водичке пополоскать… Давай займем денег и смотаемся в какую-нибудь Грецию!

— Ну, это уже пошел радужный туман, — иронически заметил окончательно успокоенный Сергей Дмитриевич. — Ты еще про Майами-бич вспомни. Ладно, ты тут помечтай, а я побежал, не то и вправду опоздаю.

«А что, — думал он, торопливо сбегая по лестнице и здороваясь с поднимавшимся навстречу соседом, — может быть, плюнуть на все и закатиться на пару неделек на пляж. Отдохнуть по-настоящему, как встарь, дать копоти на всю катушку — глядишь, и полегчает.

Может быть, хоть на время отпустит…»

Думая так, он привычно охлопывал карманы, проверяя, на месте ли ключи, бумажник и прочее мелкое имущество, без которого современный человек чувствует себя не вполне одетым. В правом кармане куртки прощупывался какой-то рыхлый объемистый ком, которого раньше там не было. Все еще воображая себе, как он будет «давать копоти» где-нибудь на Кипре, Сергей Дмитриевич запустил руку в карман и ощупал лежавший там предмет. Оказалось, что это скомканные кожаные перчатки. Носить перчатки было еще не по сезону, но Шинкарев легкомысленно махнул рукой на эту странность: рано или поздно человек привыкает ко всему, и, живя в свихнувшемся мире, поневоле перестаешь удивляться окружающим тебя бессмысленным чудесам. Эка невидаль: напился человек и решил покрасоваться перед девицей в новых перчатках! Пьяному еще и не то может в голову прийти…

Он не стал додумывать мысль до конца: уж он-то знал, что именно могло невзначай прийти ему в голову.

Взять, к примеру, ту историю с наручниками, которые он в одно прекрасное утро обнаружил у себя под подушкой. Наручники были не из тех игрушек, которые можно купить в коммерческой палатке или секс-шопе — ничего подобного. Это были самые настоящие, сугубо утилитарные, тускло-черные стальные браслеты в черном же, застегнутом на кнопочку кожаном чехле. Точно такие же чехлы Сергей Дмитриевич тысячу раз видел на ремнях у омоновцев и патрульных милиционеров. Было совершенно очевидно, что наручники положил под подушку он сам, но оставался открытым главный вопрос, ответа на который Сергей Дмитриевич предпочитал не знать: как наручники попали к нему?

Он утопил чертовы браслеты в пруду заводских очистных сооружений. С удовольствием бросил бы в эту зловонную яму и само воспоминание о них, но это, увы, было невозможно. Сергей Дмитриевич время от времени задумывался о том, каково пришлось милиционеру, у которого он стащил наручники: бедняге, наверное, сильно нагорело. О том, каким-образом можно украсть чехол с наручниками с пояса у вооруженного и натренированного стража порядка, он предпочитал не думать.

Оттянув собачку кодового замка, он вышел на улицу. Тучи куда-то ушли, и над Москвой вставало неяркое осеннее солнце. Позади, мягко чмокнув, захлопнулась дверь. Сергей Дмитриевич глубоко вдохнул полной грудью и с шумом выпустил воздух, очищая организм от остатков алкогольных паров. Машинально взглянул на левое запястье, но часов не было. Впрочем, и так было ясно, что нужно поторапливаться; он потратил слишком много времени на разговоры.

Сергей Дмитриевич еще раз вздохнул и торопливо зашагал в сторону узкой, похожей на пробитый в скале железнодорожный тоннель арки, которая вела со двора на улицу. Проходя мимо старого, выкрашенного в защитный цвет «лендровера», который, как он знал, принадлежал соседу по лестничной площадке, Сергей Дмитриевич скользнул по машине равнодушным взглядом и вздрогнул, с трудом заставив себя идти в прежнем темпе.

Низко просевший на спущенных шинах вездеход напоминал подбитый танк. Сходство усугублялось защитным цветом и нарочито утилитарным, лишенным всякого изящества дизайном машины. На передней дверце красовалось выцарапанное каким-то острым предметом короткое неприличное слово, которого, насколько мог припомнить Сергей Дмитриевич, вчера не было. Конечно, он не приглядывался к соседской машине специально, но готов был поклясться, что вчера, когда возвращался с работы, «лендровер» был в полном порядке. Помнится, Сергей Дмитриевич привычно позавидовал соседу: когда-то он мечтал как раз о такой машине — мощной, с высокой проходимостью и откровенно военно-полевой внешностью. Он понимал, конечно, что мечта была несбыточной — при его зарплате им с женой никак не удавалось скопить хотя бы на «Жигули», — но несбыточность является основным свойством настоящей мечты. Мечта, которую можно осуществить — это не мечта, а цель, четкий план, подлежащий неукоснительному выполнению…

Не удержавшись, он обернулся от самой арки и снова взглянул на «лендровер». Зрелище внушало печаль.

«Черт возьми, — думал он, торопясь к метро. — Вот так разрисовали… Видно, кому-то мой сосед здорово насолил. Или просто молодежь развлекалась? Или, или это была не молодежь?»

Он не стал додумывать эту мысль до конца, между делом поймав себя на том, что за последний год научился мастерски контролировать процесс мышления. Это мы будем думать, а вот это не будем… Просто виртуоз, да и только, с холодной язвительностью восхитился он собой. Вот уж, действительно: правая рука не ведает, что творит левая…

Похоже было на то, что все начинается сначала — переезд ничего не решил и ничему не помог, скорее даже наоборот: теперь вместо простоватого Паши Иваницкого соседом Сергея Дмитриевича стал этот непонятный парень в камуфляже. Не поймешь даже, кто он: эфэсбэшник, военный, милиционер или просто чудаковатый бездельник. И имя у него какое-то странное Иннокентий?.. Ипполит?.. Да нет же, Илларион. Илларион Забродов, вот как его зовут. И очень похоже на то, что под руку этому Забродову лучше не подворачиваться.

«Господи, — подумал Сергей Дмитриевич, — да что же это за напасть? О чем это я думаю? Я же рассуждаю, как непойманный преступник… Это не я! Со мной такого просто не могло случиться! Мне бы и в голову такое не пришло. За что же на меня свалился весь этот бред?»

Он вспомнил, что в школе его дразнили Тютей, а в армии Мешком за полную физическую беспомощность и заложенную, казалось, прямо в генетическом коде безобидность. Всегда, сколько себя помнил, он был типичным мальчиком для битья, козлом отпущения для любого идиота, у которого чесались кулаки или язык.

Конечно, время издевательств давно прошло — взрослые люди пользуются другими приемами, когда хотят вытереть ноги о ближнего своего, — но он-то остался прежним! Он, Сергей Дмитриевич Шинкарев, просто не мог быть главным героем того бесконечного фильма ужасов, который какой-то чокнутый киномеханик крутил, похоже, прямо внутри его головы…

«Попросить, что ли, жену привязывать меня на ночь к кровати?» подумал он и невесело усмехнулся. Алла Петровна обладала острым, трезвым умом и завидной интуицией. Такая просьба породила бы у нее множество вопросов, и дело непременно кончилось бы для него психушкой независимо от того, какие ответы она получила бы на свои вопросы. Любовь любовью, но кто, скажите на милость, отважится заснуть под одним одеялом с психом? Как в том анекдоте: Вася проснется, а голова в тумбочке…

«Я знаю, чем все это кончится, — с холодным отчаянием подумал Сергей Дмитриевич. — Либо меня поймают, либо я наложу на себя руки. Второе кажется более реальным. Что-то непохоже, чтобы кто-то собирался меня ловить…»

Человек, когда-то откликавшийся на обидное прозвище Мешок, на секунду замер перед входом в метро, тяжело вздохнул и, безвольно опустив плечи, пошел навстречу судьбе.

Глава 4

— Грехи мои тяжкие, — со вздохом сказал майор Гранкин, ковыряясь в пачке. Выудив наконец сигарету, он вставил ее в угол своего скорбно изогнутого книзу рта и принялся чиркать спичками. Сигарета ни в какую не желала раскуриваться, но майор упорно жег спичку за спичкой.

— Она же у тебя рваная, — потеряв терпение, сказал следователь прокуратуры Ипатьев.

Майор вынул сигарету изо рта и внимательно оглядел со всех сторон.

— Да, — с сожалением сказал он, — действительно.

Жалко, черт побери. И что это, скажи ты мне, за день такой сегодня? С самого утра сплошная непруха.

— Сам виноват, — отозвался Ипатьев, с интересом наблюдая за тем, как майор пытается заклеить слюной лопнувшую по шву сигарету. — Что за дурацкая привычка: таскать сигареты в заднем кармане? Да брось ты ее, что ты, в самом деле, как крохобор!

— Ни хрена подобного, — на секунду прерывая свое занятие, ответил Гранкин. — Ишь, чего выдумал — брось! Она у меня загорится, как миленькая. Мы к ней применим Ипатьевский метод…

— Какой еще метод? — насторожился Ипатьев.

Словосочетание было знакомым — что-то такое было на заре перестройки, а то и раньше, связанное с каким-то другим Ипатьевым, — но что оно означало, он припомнить не мог, как ни старался.

— Ипатьевский метод, — повторил майор Гранкин. — Ты что, не в курсе? Ипать ее будем, ипать!

— Вот дурак, — с обидой сказал следователь довольному майору. — Сам мент, и шуточки ментовские…

Мы о деле говорить будем или нет?

— О деле? — с неохотой переспросил Гранкин, критически разглядывая окончательно расползшуюся сигарету. Придя к неутешительному выводу, он смял ее и сунул в пепельницу, немедленно возобновив неторопливое ковыряние в расплющенной пачке. — О деле… — со вздохом повторил он. — Понимаешь, Леша, не хочется мне говорить об этом деле. Ну, что о нем говорить?

Ведь типичный же «глухарь», висячка мертвая, проклятущая, распротухлое дерьмо…

— Так уж и «глухарь»? — с сомнением спросил следователь.

— Ну, а что же еще? Ни мотива, ни следов, ни отпечатков… Сумочка на месте, кошелек на месте, сережки в ушах — ограбление отпадает. Да и взять-то у нее, в общем, было нечего…

— Изнасилование? — предположил Ипатьев.

Гранкин в ответ только горестно покачал головой.

Он, наконец, вынул из пачки более или менее целую сигарету, придирчиво оглядел ее со всех сторон, даже понюхал зачем-то, поморщился и закурил, окутавшись вонючим облаком дыма.

— Твои соображения? — спросил следователь, видя, что майор не собирается нарушать молчание.

— Соображения простые, — с неохотой отозвался тот. — Говно дело, вот какие у меня соображения. Похоже, у нас в околотке завелся-таки псих, и хрен мы его выловим, пока он сам на чем-нибудь не проколется.

Ни одной же зацепки!

— Ты мне это брось, — строго сказал Ипатьев. — Что значит — ни одной зацепки? Насколько я понял, паспорт был при ней.

— Ну и что? В паспорте же не написано, кто ее в решето превратил… Старушка-мать ничего не знает, трясется только и все норовит головой об стенку…

Ипатьев поморщился.

— Это все лирика, — нарочито сухо сказал он. — Что она говорит?

— Да ничего не говорит! Сказано же, ни хрена она не знает. Ну, обычная бодяга: домашняя девочка, скрипка под мышкой, никаких вредных привычек, никакой наркоты, никаких мальчиков… С репетиции на запись, с записи на работу, с работы домой — все по графику, как в трамвайном парке.

— А где она работала?

— В казино… как его, черт… — Майор полез в карман, долго копался и наконец извлек потрепанный блокнот. Полистав страницы, он отыскал нужную и некоторое время, мучительно морщась, пытался разобрать собственный почерк. — Вот зараза, — пожаловался он, — пишу, как доктор… Ста… Ага! «Старое Колесо», вот.

— Скрипачка? В казино?

— Я тоже удивился. Что, думаю, за притча? А они, Оказывается, завели у себя струнный квартет. Для солидности, надо полагать. Ну, и для успокоения нервов, опять же…

— Н-да, — с непонятной интонацией вставил Ипатьев. — О темпора, о морес!

— Чего? — не понял Гранкин.

— О времена, о нравы, — перевел следователь. — Слушай, а почему ты так уверен, что это сделал псих?

— Да ни в чем я не уверен! — Майор порывисто взмахнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой. С кончика сигареты сорвался кривой столбик пепла и откатился под стоявший в углу сейф. Ипатьев неодобрительно проводил его взглядом. — Ни в чем я не уверен, — уже не так экспансивно повторил майор, затягиваясь сигаретой. — Только что же еще прикажешь думать? Девчонка, у которой не было ни врагов, ни денег, ни информации… ничего не было, кроме скрипки!., вся истыкана обыкновенной отверткой. Сорок три дырки, между прочим. Кто это, по-твоему, мог сделать, если не псих?

— Значит, мотива нет? — задумчиво переспросил Ипатьев.

Гранкин покряхтел, ерзая в кресле, и с неохотой уточнил: