Какое?

Но я уже знал — какое. Вовка очень хотел остаться здесь. Навсегда. То есть на долгую человеческую жизнь, до старости. Ему не нужны были те радостные поля. Потому что он оказался на них вопреки всякой логике, раньше срока…

И он ждал вчера — это мне тоже теперь было ясно, — что я загадаю такое же в точности желание: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, чтобы Вовка остался…»

«Вовка, но ты же понимаешь: это все равно было невозможно…» — беспомощно подумал я.

«Я понимаю… — словно откликнулся он издалека. То ли со своих полей, то ли все еще летящий среди непонятных пространственных измерений, в своей длинной рубахе и с белой грудой перьев за плечами. — Я понимаю… Только я думал, что если два сильных одинаковых желания сольются в одно, тогда… может быть, оно все же сбудется… Ведь не так уж часто Венера проходит по солнечному диску…»

«Вовка, но я же не знал, что такое возможно… Я… Почему ты не сказал мне заранее?»

«Про это не говорят, — отозвался он из дальних далей. — Да ладно, не изводись. Ты прав, ничего бы все рано не получилось…»

«Зато… я… я постарался, чтобы там тебе на пути попался твой дом…»

«Не попадется, Ваня. Как он может оказаться там, если он здесь? Я же объяснял: с собой туда ничего не унесешь…»

«Вовка, прости…»

«Да ты что! Ты же ни в чем не виноват! И я ни в чем не виноват! Все было сделано как надо…»

«Стоп, — сказал я себе. — Не было никакого разговора. Прекрати выдумывать, шизофреник! Ты же так совсем полетишь с катушек…»

Я выбрался из лога. И «прекратил выдумывать». Но состояние было такое, словно внутри у меня безнадежно скулил выброшенный из дома щенок.

Теперь спешить было некуда (щенку все равно где скулить), и я, помятый, в порванных брюках, поехал домой на автобусе.

И приехал.

И что было делать?

Я лег на тахту и стал разглядывать Вовкиных бабочек… Нет, он в самом деле был художник! Какие краски, какая фантазия… Правда, я ничего не понимал в энтомологии и не мог определить, где бабочки, которые есть на самом деле, а где придуманные…

Да какая разница!

Тем более что все равно они остались в альбоме и не будут летать вокруг Вовки там. «Туда ничего нельзя унести с собой»…

Щенок перестал скулить, подрос и завыл. Негромко, но уже как взрослая собака.

Я захлопнул альбом, встал, пошел в ванную и начал привинчивать к стенке купленные Лидией пластмассовые полки. Хлипкое сооружение вроде угловой этажерки. Лидия давно наседала на меня: привинти да привинти. Работа была долгая, нудная: сверлить дырки, вгонять деревянные пробки, вкручивать шурупы. И я был даже доволен, что она такая, — помогает протянуть время и отвлекает от мыслей о Вовке. Хотя не очень-то отвлекала…

Позвонила Лидия, сказала, что не придет на обед.

— Приготовьте себе суп-скороспелку и пюре из порошка, сварите сосиски… Как поживает наш сорванец?

— Нормально, — сказал я нормальным голосом. До вечера говорить Лидии про Вовкин уход не стоило.

Полки были привинчены. Я вернулся в комнату и распахнул окно. Среди листьев клена опять сидел на суку серый и косматый кот Елисей. Морда у него была грустная — видимо, проблемы с Нюркой.

— Кыса, иди ко мне, — сказал я.

Елисей подумал и прыгнул на подоконник — мы были давно знакомы.

— Хочешь сосиску?

Елисей хотел.

Я дал ему сырую сосиску. Елисей деликатно скушал ее на кухне и пришел в комнату, прыгнул на тахту. Улегся прямо на Вовкин альбом. Я хотел шугануть кота но передумал. Может быть, от альбома идет какое-то доброе излучение и Елисей ощущает его? Ладно, пусть ощущает…

Я сел на вертящийся стул, покрутился. Включил компьютер. Пес, который подвывал у меня внутри, выжидательно притих. Я стал опасливо искать файл с повестью «Паровозик и волшебное зеркало». Как же Вовка назвал-то его? Я даже не успел спросить… А, вот! «Karuza»…

Начал читать. И заранее сжался от стыда. И от понимания, как отнесутся к этому косноязычному бреду в издательстве «Птицелёт». И зачем я только дал Вовке слово!.. А как было не дать? «Потому что иначе будешь предателем»…

Я будто наяву услыхал его перемешанный со слезами шепот.

Помотал головой… Сжал зубы и окунулся в текст.

Ну да, ну, конечно, стыд… Но… в конце-то концов, не многим хуже тех чахлых рассказиков, которые приносили в «Звонкое утро» заикающиеся от страха юные авторы… А кроме того, как бы это ни было написано, а ребята вот они — снова со мной. Брис, Инка, Баллон, Матвейка, Ташка… И нескладный, несчастный Вахтёркин. Я придумал ему счастливую судьбу, не ту, что была у его прототипа, ну и пусть. Он заслужил…

Читал я, задавив желание глянуть в конец раньше срока… И вот она, последняя страница. И…

«Как тебя зовут, паровозик?» — спросил Брис.

Мальчик, нагнувшись, посмотрел направо, налево. На каждого. Опять погладил яблоко. И сказал очень серьезно:

«Меня зовут Вовка».

Все стали смотреть на Баллона.

«Ну и что? — не растерялся Баллон. — Тоже неплохо…»

Я даже улыбнулся. Чуть-чуть. И подумал, что когда буду перечитывать эти строчки, то словно снова встречусь с Вовкой.

«Ну, утешай, утешай себя», — словно кто-то холодно сказал мне со стороны. Я скрипнул зубами и цыкнул на пса, чтобы тот опять не начал подвывать. И заставил себя думать о делах: как Махневский начнет «обратную раскрутку»? В том, что начнет, я не сомневался (уже начал), но в какой форме, с помощью каких решений и документов?

Махневский словно услыхал меня, позвонил. На мобильник.

— Иван… Вот что. Полезно бы встретиться, обговорить кое-что…

— Давай, — сказал я сразу. Встреча, видимо, в самом деле была необходима. К тому же я понял, что не чувствую к Стасу никакого зла. И потому, что он сдал свои позиции, и… потому, что от него ушел Егор. Мы были теперь как бы товарищи по несчастью.

— Где и когда? — спросил он.

— Давай только не сегодня…

— Завтра. Идет?

— Ладно, завтра. Ближе к вечеру…

— В семнадцать устроит?

— Давай.

— И где? — опять спросил он.

— А в твоей конторе что? Нельзя?

— Не хотелось бы, — признался он. — Может, в той кафешке, где бывали в прежние времена? В «Лолите»?

Я не удержался, хмыкнул:

— Ностальгия куснула, что ли?

— Вроде того, — сказал Стас.

Если не помнить того, что случилось, можно было представить обычного Стаса — стрижку ежиком, разлапистый нос, белесые ресницы, сохранившиеся с детства конопушки. Голос — в точности тот, что в студенческие времена.

Я хмыкнул снова:

— Вроде бы не по чину тебе ходить в такие забегаловки…

— Хрен с ним, с чином. Значит, замётано?

— Только не приводи своих амбалов.

— Охрану, что ли? Оставлю где подальше… Ну, до завтра?

— Ага…

Я нажал кнопку отбоя и оглянулся на кота. Елисей мявкал. Он просился из квартиры. Покидать ее через окно он не хотел. Я выпустил его через дверь и увидел, что из лифта вышла Лидия.

Ого, а я и не заметил, что уже вечер.

— Привет, Елисей, — сказала Лидия. — Привет, Иван. А Вольдемар дома?

И я ответил сразу:

— Ушел. Насовсем.

— Ну что ж… — умудренно произнесла Лидия, когда я все рассказал. — Это должно было случиться. Не сегодня, так завтра…

Ее рассудительность и твердокаменность меня покоробили, как скрип железа по стеклу. Я сжался, я не хотел ссоры.

Мы сидели на кухне. Я с отвращением жевал обеденную сосиску, которую Лидия наконец сварила — к ужину. Лидия глянула на меня из-за кружки с компотом. (Как взрослый человек может любить компот? Да еще из сухофруктов!)

— Ты только не напейся…

Я вытаращил глаза:

— С какой стати!

— Знаю я тебя…

Ей всегда казалось, что я могу напиться в стельку из-за каких-нибудь переживаний. Ну да, было такое, но всего раза два в жизни, а она… Ответить ей?

Но снова во мне заскулил щенок, и стало все равно… Я ушел к компьютеру, опять открыл файл «Karuza». И ушел в текст, как в спасение…

Сидел часа два. Странно, что Лидия ни разу не вошла, не стала ни о чем расспрашивать. И не стала рассказывать о своих делах, о своих клиентах, которые, как на подбор (по моему убеждению), были взяточники и кретины. Впрочем, понятно — сегодня не такой вечер…

А какой?

Я пошел в спальню. Лидия сидела на кровати. Был включен торшер, потому что на улице стемнело — не от обычных сумерек (они в июне совсем жиденькие), а от собравшихся дождевых облаков. Лидия что-то шила… Хотя вовсе не «что-то». Я узнал сразу Вовкину футболку. Лидия красными нитками зашивала на ней дырку.

Она посмотрела на меня.

— Вот… не успела вчера.

— Зачем? — одними губами спросил я.

— Не знаю… — Лидия отложила шитье на подушку. — Ваня, сядь рядом.

Я сел.

Лидия тихонько прислонилась к моему плечу.

— Ваня, я ведь все понимаю. Я тоже… стала привыкать, что вот вроде бы есть у меня племянник… а может, и не племянник даже… Но что поделаешь. С теми законами не поспоришь…

— Да уж… — по-дурацки отозвался я.

Лидия умница и молодец. И я был благодарен ей за ее признание, за ее понимание. И чувствовал, как люблю ее. И сидеть бы так и сидеть, утешая себя тем, что мы рядом друг с другом. Тем более, что «с теми законами не поспоришь».

Но… нет, я понимал, что «не поспоришь», только и сидеть не мог. Я должен был что-то делать. Пусть глупо, без всякой пользы, но хоть что-то …

Что?!

— Извини, я сейчас… — И ушел в свою комнату.

Оглянувшись на дверь, я достал из ящика и сунул в карман пневматическую хлопушку «Пикколо» (и коротко посмеялся над своим ребячеством). Затем я набрал на мобильнике номер домашнего телефона. Он тут же обрадованно заквакал на всю квартиру. Я снял трубку.

— Кто?.. А чего это на ночь глядя?.. А завтра никак?.. Ну, Костя, что за фантазии!.. Черт бы вас побрал! Хорошо, буду…

И я вернулся к Лидии.

— Травкин звонил. Говорит: какая-то неожиданная ситуация-информация, надо обсудить срочно. Придется ехать…

Лидия смотрел понимающе, будто заранее знала про такой звонок.