— Почему жаль?! — дернулся он.
— Пропали записи… Я сдуру делал их в чистом журнале для дежурств, тетрадки и всякая чистая бумага были там в дефиците… А когда мы службу кончили, перед отправкой домой устроило нам начальство досмотр: не везем ли с собой что-то неположенное? Как раз новый командир там появился, въедливый такой… Увидел он журнал, чуть не лопнул от ярости: «Как вы смели! Кто позволил! Секретная документация!» Я говорю: «Там же ничего секретного, только личные записи, вроде дневника…» А он: «Сама форма журнала секретная!» Пришлось на глазах у него кинуть журнал в кочегарку…
— А нельзя было быстро как-нибудь переписать?
— Не оставалось времени… Да и нужды не было. По правде говоря, я успел сделать копию на компьютере, был там у одного парня ноутбук, начальство про это не знало. Вот я по ночам и перепечатывал в укромном уголке. Увез с собой дискету… Но тут опять беда. Дома как-то понадобилось мне скопировать срочный материал, а чистой дискеты под рукой не было. Я всю эту историю про Венеру стер, подумал: «У меня же в компьютере. на жестком диске она есть». А потом оказалось: нет этого файла. Или я забыл переписать его с дискеты, или он слетел непостижимым путем…
— И что?! — со стоном сказал Вовка. — Теперь уже… никак?
— Никак… Сперва сильно жалел, а потом подумал: может, и правильно. Для себя я это и так все помню, а что текста не осталось — значит, рука судьбы. Не хватало еще возомнить себя писателем…
— Но ты же все равно!..
— Что?
— Это… работал в журнале.
— Я же верстальщиком работал и дизайнером! Это не литература!
— А сочинять больше ничего не пробовал?
— Было два раза. Сдуру опять же… Написал два рассказика. Один как мы искали зимой в тайге двух потерявшихся ребятишек. Второй как в пионерском лагере был у нас ручной лосенок… Даже напечатали их в городской газете. Под рубрикой «Голоса молодых». Я перечитал, ахнул от стыда: такое косноязычие… Поклялся, что больше ни за что на свете…
— А может, зря? — очень серьезно сказал Вовка.
— Ну вот, еще один советчик…
— А кто был до меня? Тетя Лидия? — спросил он с подковыркой.
— «Тетя Лидия» ничего такого не советовала, хватило ума. Кстати, про историю, что в армии сочинил, она и не знает, только про рассказики… А советовал весной один редактор. Из нового издательства «Птицелёт». Позвонил как-то в журнал, начал: «Иван Анатольевич, у нас затевается новая серия для школьников, я помню два ваших рассказа. Может быть, есть еще? Мы бы с радостью…» Еле его убедил, что я с этим делом завязал наглухо…
Вовка больше не уговаривал меня. Почесал правой сандалией левую щиколотку и сумрачно попросил:
— Тогда рассказывай дальше. Пускай хоть я буду знать, что там случилось… Посмотрели на Венеру-то?
— Посмотрели. Но до того… Давай расскажу сначала про Матвейку. Он там, пожалуй, самая главная фигура…
— Давай! — Вовка подтянул колени и уткнулся в них подбородком.
— Матвейка в ту пору, как и Ташка, окончил первый класс. Учился он не в Тальске, а в каком-то северном городке, родители на год уехали туда по договору, на работу. И вот он вернулся. Вернулся пока один (то есть отец привез его и укатил обратно). Родителям надо было доработать там еще три месяца, а Матвейку вывезли оттуда, из холодного климата, сразу, как начались каникулы. Жил он пока у двух незамужних тетушек…
Фамилия у него была Гранатов. Когда Матвейка знакомился и называл фамилию, он всегда говорил: «Это не от слова «граната», а от слова «гранат», есть такой драгоценный камень». Но там, где он учился, первоклассники не знали, что такое гранат, а что такое граната, конечно, знали. Мало того, кто-то из них где-то узнал, что в старину гранаты были с фитилями, которые полагалось поджигать перед броском. И вот к Матвейке прилипло прозвище Фитиль. Мол, такой же он тонкий и длинный. И жилось Матвейке с таким прозвищем и с такими одноклассниками несладко. И северный город казался ему неласковым. Поэтому Матвейка охотно возвратился в Тальск, хотя и понимал, что будет скучать по маме и папе…
Я опять опасливо помолчал, спохватившись, что затронул у Вовки печальные струнки. Но он сказал нетерпеливо:
— Дальше…
— А в Тальске, в детском саду еще, было у Матвейки другое прозвище: Каруза-Лаперуза. Но оно было не обидное, а наоборот, уважительное такое. Дело в том, что он хорошо пел… Вообще-то Матвейка был стеснительный человек, и когда ему приходилось выступать на утренниках, он сперва тоже стеснялся. Но только несколько секунд. Потом набирал в грудь воздуха, и стеснение пропадало. Говорил Матвейка всегда негромко, даже сипловато. Но когда он начинал петь, в горле у него будто лопалась мыльная пленка и голос звучал очень чисто. Не сильный голос, но чистый такой и… воспитательницы говорили «за душу берет». А воспитательница Матвейкиной группы, Ирина Григорьевна, как-то сказала: «Ну, ты у нас просто Карузо». И объяснила, что был в Италии такой всемирно известный певец. А Виталька Лемехов — человек не вредный, а просто веселый — тут же срифмовал: «Каруза-Лаперуза». Дело в том, что недавно в группе было занятие про дальние морские плавания и все помнили: жил когда-то на свете такой капитан — Лаперуз. А у Матвейки, надо сказать, была тяга ко всему морскому. Он и в детский сад ходил всегда с каким-нибудь «морским отличием» — то якорь на кармашке, то значок-кораблик… В общем, прозвище к Матвейке приклеилось, и он им тихонько гордился…
В этой истории я сочинил отдельный эпизод, как после сказки под мостиком Матвейка пришел в Ташке и они долго сидели и вспоминали детсадовские времена — иногда со смехом, но больше с грустью об ушедшем дошкольном детстве. И вообще настроение было грустноватое и похожее: у обоих родители где-то далеко. А потом они договорились, что вечером встретятся снова, Матвейка придет к Ташке ночевать. Они ведь очень давно дружили и в детском саду были почти как брат и сестренка, и теперь, наскучавшись друг без друга целый год, хотели подольше оставаться вместе… Ну, и была для этой ночевки еще одна причина. У Матвейкиных тетушек (тети Клары и тети Лиры) сломался телевизор, а в тот вечер должны были показывать фильм «Командир счастливой «Щуки», про подводную лодку во время войны с немцами…
— Ага, я помню… — шевельнулся Вовка. — Хорошее кино.
— Матвейка его очень любил. И больше всего любил он то место, где на концерте в военном клубе выступают ребята и мальчик поет «Вставай, страна огромная…» Так поет, что у взрослых моряков даже слезы на глазах. Матвейку в этот момент тоже щекотали слезинки, и он незаметно стискивал кулаки, и ему казалось, что это он сам поет боевую гордую песню. И очень мечталось ему, что однажды он по правде выйдет так на сцену, в такой же, как у мальчика, матроске, и запоет перед моряками. Но понимал, что едва ли такое когда-нибудь случится, да и матроски у Матвейки не было…
В общем, пришел он вечером к Ташке. Тетя Клара и тетя Лира поохали, но отпустили его. Они считали, что нельзя слишком сильно опекать племянника, а то потом их упрекнут: вырос, мол, у двух старых дев не самостоятельный мальчик, а беспомощная девица… Вообще-то в ту пору, когда не было родителей, Ташка ночевала в семействе Бриса, но на сей раз объявила, что они с Матвейкой будут спать у нее в комнате и ничуточки не боятся.
Мама Бриса покормила их, постелила Матвейке на раскладушке, и он с Ташкой стал смотреть кино. Ташка смотрела, конечно, не с тем «замирательным придыханием», как Матвейка, но она понимала его и поэтому весь фильм просидела рядышком без болтовни и суетливости. И сделала вид, что совершенно не заметила повлажневших Матвейкиных глаз… После кино строгий Брис навестил двух друзей, выключил телевизор и велел: «На горшок и спать». Они посмеялись и улеглись. Но, конечно, лежали по отдельности недолго, скоро Ташка шепнула: «Иди сюда». Всякие разговоры взрослых, что «ах, это нехорошо, так не полагается, вы же мальчик и девочка» они считали дуростью. Почему не полагается? Они были люди с долгим детсадовским прошлым и еще в том прошлом не раз укрывались одним одеялом, чтобы пошептаться о сокровенном, порассказывать всякие истории, а то и уговорить друга не плакать, если какая-то беда. Случалось такое и в послеобеденный «мертвый час», и по вечерам на детсадовской даче… Вот и сейчас Матвейка устроился рядом с Ташкой, она натянула на себя и на него широкую простыню, и они стали шепотом говорить о нынешних делах. Матвейка сказал, что ему понравилась сказка про Тимми, разбитое зеркало и паровозик. Жаль только, что не до конца… Ташка напомнила, что конец Брис расскажет завтра: ведь договорились встретиться под мостиком снова. Матвейка сказал, что это хорошо. А еще сказал, что он рад знакомству с Брисом, потому что у того есть морской инструмент секстан, в который можно будет посмотреть на Венеру, а может быть, потом и на звезды.
Ташка спросила, будет ли Матвейка загадывать желание, когда станут смотреть на Венеру.
Матвейка признался, что будет.
«А какое? — шепнула Ташка. — Я вот хочу съездить с мамой и папой к морю, хоть на недельку. И чтобы у меня был новенький купальник лунного цвета, как у русалки… А ты?»
Они оба знали, что вообще-то не следует говорить о желаниях, которые собираешься загадать. Но от друга какие тайны! Особенно когда в комнате загадочные серебристые сумерки и такой доверительный Ташкин шепот… И Матвейка таким же шепотом (и отвернувшись, потому что все-таки стеснялся признаваться в сокровенном) рассказал про свою мечту. Про то, что хочет петь, как мальчик из кино…
Ташка шепнула: «Это обязательно сбудется». Тепло дунула Матвейке в затылок и, кажется, стала засыпать. И Матвейка… И ему приснилось, будто он все еще такой же маленький, но уже командир подводной лодки. И так же, как командир счастливой «Щуки», остался один на капитанском мостике — чтобы спасти подлодку и боевых друзей. Сейчас лодка уйдет на глубину, а он окажется один в гибельной пучине… И вот лодка погружается, погружается, уже не видно палубу, уже рубка вся в воде и волны перехлестывают через мостик, гребешки бьют по коленям. Вода теплая, Матвейке не холодно и не очень страшно. И на душе гордая такая печаль… И вот он уже по пояс в воде, по грудь, но тут его снизу, из глубины, подхватывает упругая сила. Оказывается, это примчались на помощь капитану Гранатову дельфины! Теперь уже совсем не страшно! Дельфины перебрасывают его, как мячик, со спины на спину и мчат к дальнему острову. Сгущается вечер, и над островом белой звездой вспыхивает маяк…
— Вот такой сон, Вовка… И такой он был, этот Матвейка Гранатов. Он и по правде, в моем детстве, был такой, только звали его… да неважно как. Матвейка, вот и все.
— Да, неважно, — согласился Вовка. — Ну а с Венерой-то что? Посмотрели они?
— Да, конечно… Каждый день они приходили на трубу под мостик и решили, что оттуда и будут наблюдать это редкое явление. Оставалось до него еще несколько дней, и Брис учил ребят держать секстан, наводить на солнце, двигать алидаду (есть на секстане такая штука, вроде маятника)… А потом они с Инкой продолжали сказку. Рассказывал в основном Брис, он умел придумывать. Были в сказке разные приключения у Тимми и гномов, блуждания в подземельях, новые попытки построить паровозик, хотя осколок зеркала еще не нашли…
— А потом нашли?
— Да, но об этом Брис поведал уже после «венерианского» дня. А в этот день мысли у них были не о сказке. Об астрономии… С утра ребятам повезло, небо было безоблачное…
— Не то что у нас, — вздохнул Вовка. — Ну, ладно, у нас еще… — Он взял мою руку, глянул на циферблат. — Еще четыре часа, может, развеет…
— Будем надеяться… И вот около одиннадцати часов Брис навел на Солнце прикрытый фильтром объектив (этих фильтров там целый набор), пошевелил алидадой, помолчал с полминуты и выдохнул: «Есть…»
Потом смотрели все по очереди и видели на фоне густо-лилового неба (опять же — фильтр такой) неяркую белую тарелку Солнца, а на ее верхнем крае черную дробину…
— Ты так рассказываешь, будто сам видел это, — одобрительно заметил Вовка.
— Дробину представить нетрудно, а на Солнце через фильтры я смотрел не раз…
— И я…
— Значит, и ты можешь представить… Потом Брис передал секстан Ташке: во-первых, она младше других, во-вторых, девочка, надо соблюдать этикет… После нее — Матвейке. Ну и дальше — Инка, Баллон… Договорились, что по первому разу будут смотреть минуту, не спеша считали до шестидесяти…
— И каждый загадал желание?
— Конечно. Про два я уже сказал. Брис загадал, чтобы у него исправилось нарушение слуха и он после школы сумел поступить в мореходку. Инка — чтобы ей на день рождения подарили большущий и дорогой набор французской акварели. Баллон — чтобы отец пореже пил и ушел с дурацкой работы на заводе, где дармовой спирт… Потом они смотрели на Солнце и Венеру еще, еще, и это не надоедало. Будто космос приблизился к ним вплотную со всеми своими пространствами и тайнами… А еще в них проникло убеждение, что желания обязательно исполнятся. Потому что в движении Венеры через солнечный диск тоже была обязательность.
Они смотрели в секстан по очереди целый час, наверно. А потом набежали облака. Сперва не очень густые, но скоро брызнул дождик, ударил в широкие щели между досками над головами. Инка растянула над всеми прихваченный из дома (на всякий случай) большущий кусок полиэтилена, и они посидели вот так, в тесноте и уютном шорохе дождя. И Брис даже рассказал про очередное приключение Тимми и его друга, гнома-мальчишки по имени Юкошка… Затем собрались домой. И тогда Матвейка набрался смелости (не сразу, но набрался) и спросил Бриса: не может ли тот дать ему на денек секстан? Чтобы он, Матвейка, мог потом, когда разойдутся облака, еще посмотреть с балкона на Солнце, а потом на звезды, а завтра утром, когда в небе будет висеть ущербный месяц, то и на него. И подвигать алидадой. Он, Матвей, будет очень осторожен, честное слово!
Брис ответил, что можно. Матвейка Гранатов был уже не просто знакомый пацаненок неполных восьми лет, а товарищ. К тому же у них обоих была в душе привязанность к морякам и кораблям.
Когда шли от оврага, дождик перестал. Компания таяла. Первым свернул на свою улицу Семакова Баллон, который ворчал на погоду («Такое утро было клёвое, а сейчас как остывшая баня, бли… то есть лепешка…» — «Баллон, я тебя убью!»). Затем ушли в свою хрущевку Ташка и Брис, через квартал Инка сказала: «Матвей, пока», и тот зашагал один, помахивая пластиковым пакетом с секстаном… И вот тут, Вовка, начинаются довольно драматические события…
— Ага, я понял, — шепнул он.
— Недалеко от двухэтажного дома, где жили Матвейкины тетки, он увидел, что в облаках разрыв и в него вот-вот выкатится солнце. Матвей остановился. Дело в том, что его уже с полчаса грызло сомнение. Матвейка вспомнил недавнее мамино письмо, где она сообщала между прочим, что папа из-за простуды пока не ходит на работу. Матвейка был человек с воображением — порой чересчур активным. Накануне, читая письмо, он не очень встревожился (судя по всему, простуда была не сильная). Но сейчас Матвейку вдруг начало грызть сомнение: а что, если болезнь усилится? Тогда может быть всякое! Угодит папа в больницу, застрянет там на долгое время, и не вернутся они с мамой в августе… и возможно, это потому, что он, Матвейка, потратил нынешнее желание на свои мечты о песнях, а не на заботу об отцовском здоровье! Чем он раньше-то думал, балда такая!
Когда забрезжило солнце, Матвейка понял: можно все исправить! Ведь Венера-то еще на солнечном диске! Надо только взглянуть на нее снова и перезагадать…
Кругом никого не было. Матвейка прислонился к забору, дождался солнышка в облачном разрыве, вытащил секстан, умело направил его в нужную точку. Венера была, разумеется, на месте — куда она денется раньше срока!
«Пусть папа скорее поправится и больше не болеет…»
Вот и все!.. Но в этот миг чьи-то крепкие пальцы схватили Матвейку за локоть. Рядом оказался широколицый белобрысый парень. Глаза у парня были безжалостные — Матвейка это увидел сразу. И ослабел, пискнул только.
Парень одной рукой держал Матвейку, а другой выхватил секстан.
«Ты где взял эту штуку, малёк? Ну-ка, отвечай, как на дознании».
Матвейка залепетал, что секстан ему дал знакомый мальчик.
«Не ври, пацан! Ты эту вещь где-то украл! В магазинах их не продают, это военно-морской секретный прибор… Придешь с родителями на угол Октябрьской и Красных Партизан, там Штаб отряда содействия милиции…»
Парень выхватил у Матвейки пакет, сунул в него секстан и пошел прочь. Решительный такой.
«Отдайте, пожалуйста», — хныкнул вслед Матвейка, но парень не оглянулся. Наверно, даже и не слышал. Матвейка несколько секунд стоял, замерший от отчаяния. Потом хотел кинуться следом, вцепиться, завопить, но рядом с тротуаром остановился пыльный «рафик» с надписью «Милиция». Из «рафика» вышел милиционер с капитанскими погонами, окликнул парня. Они о чем-то поговорили, как знакомые, потом оба сели в машину, и та укатила…
Матвейка не посмел кинуться к ним, пока стояли. Он был перепуган. Ясно было, что парень и вправду из милиции. А что, если секстан и в самом деле секретный? А что, если дознаются, чей он, и Бриса посадят в колонию?
Куда было бежать за помощью? Ну не к тете же Лире и не к тете Кларе, они только заохают. Матвейка кинулся к Брису и там разревелся без удержки. Еле его успокоили. Дома оказалась мама Бриса. Она была человек решительный, умыла Матвейку и тут же с ним и с Брисом отправилась на угол Красных партизан и Октябрьской. Никакого милицейского штаба там не оказалось. На трех углах были двухэтажные жилые дома, а на четвертом кафе «Лотос». Зато неподалеку располагалось отделение милиции номер четырнадцать, куда, ухватив ребят за руки, и направилась отважная мама. Отделением заведовал капитан, но не тот, что уехал с парнем. Мама заговорила с капитаном бесстрашно и с напором. Это что же делается? Какой-то тип останавливает на улице ребенка, отбирает ценную вещь, пугает мальчика до полусмерти и уезжает на милицейской машине!..
Капитан, конечно, сказал, что ничего не знает. Какой «тип», какая машина? Номер запомнили? Будто Матвейке в тот момент было до запоминания номера! Он только сказал, что капитан, говоривший с парнем, был лысый — он снимал фуражку и вытирал блестящую голову платком. Начальник отделения сказал, что не помнит в городской милиции ни одного лысого капитана. Вот если мальчик встретит на улице его или парня, отобравшего секстан, пусть проследит за ними, а потом приходит сюда. Мама Бриса сказала, что ловить преступников должны не мальчики, а сотрудники милиции, а то они только гоняют старушек, торгующих на улице свежей зеленью. Начальник отделения сказал, что не только. Час назад угнали машину одного из заместителей главы города, поэтому вся милиция «стоит на ушах». Впрочем, если гражданка так настаивает, то пусть оставит заявление — «разберемся».
Мама оставила. Но было ясно, что разбираться милиция не станет и секстан не найдет (как, скорее всего, и машину)…
Понятно, в каком горе был Матвейка. И в отчаянии, и в стыде. Из-за того, что не просто лишился секстана, а при этом еще безобразно струсил (так ему казалось). Несколько раз по дороге домой (то есть к Брису) он снова ударялся в слезы, и его успокаивали как могли. Мол, не такая уж большая потеря. А кроме того, может быть, секстан и найдется…
5
А потеря была большая. Во-первых, сам секстан, заслуженный штурманский прибор, морская вещь. А во-вторых, память о хорошем друге, старом капитане…
У секстана два зеркальца — круглое и прямоугольное. Прямоугольное легко достается из рамки, надо только оттянуть зажимы. И вот в секстане Бриса, между зеркальцем и металлической подкладкой, хранилось то, что было для него дороже самого прибора. Это визитная карточка Василия Васильевича Баталина, капитана первого ранга в отставке, и его маленькая фотография. Причем снят был Василий Васильевич в возрасте двенадцати лет, но уже в полной морской форме, в бескозырке и с медалью «За боевые заслуги»…
— Он был юнгой, да?
— Да. Тут такая история… Наш Тальск — город небольшой, но река Талья — большая. Еще в девятнадцатом веке там образовалось известное во всей России пароходство и возник судостроительный завод. А во время войны с фашистами на этом заводе строили бронекатера, такие небольшие плоские суда с башнями от танков. То есть мониторы. Они воевали на реках и в прибрежных морских акваториях. Отправлять их в районы боевых действий по воде было хлопотно и долго — это ведь по многим рекам и северным морям. Поэтому за катерами приходили поезда с платформами. Вот так — сперва на колесах, а потом уже, поближе к боям, на воду…
За катерами присылали, конечно, моряков. И вот с одной такой командой в сорок третьем году махнул на фронт четвероклассник Вася Баталин… Кстати, был он совсем не отчаянный мальчик, скорее наоборот. И очень жаль ему было оставлять маму и двух старших сестер (отец погиб еще в сорок первом). Но… тут все сказалось: и стремление попасть во флот, и желание отомстить за папу…
— И его не прогнали назад?
— Сперва прятался, а когда нашли, решили, что дело это хлопотное, далеко уехали… Да и пожалели. К тому же когда в боевом экипаже появляется мальчонка, это всем греет душу, напоминает о доме. Недаром столько было сыновей полков… В общем, зачислили в юнги на катер. Был он сигнальщиком, а потом в пулеметном расчете. Воевал, как все, хотя, конечно, берегли его, в самый огонь старались не пускать… Однажды спас он сорванный взрывом флаг, за что и получил медаль…
Воевал Вася Баталин на белорусских реках, а в конце войны оказался на Одере, побывал в Берлине. В мае сорок пятого решило командование отправить его в Нахимовское училище, но тут Вася сказал честно и бесстрашно:
«Нет. Война кончилась, теперь я хочу к маме». Васю поняли, демобилизовали. Отправили с сопровождающим в Тальск. Было ему в ту пору тринадцать лет…
В учебе он, конечно, отстал, но потом догнал одноклассников, тем более, что мама была учительница. А когда окончил школу… тут опять позвало его море. Уехал Вася в Ленинград, поступил в военно-морское училище. Служил на подводных лодках, получал награды и звания, но однажды лодка, которой он командовал, потерпела аварию. А было это в нейтральных водах, недалеко от Скандинавии… В ту пору не полагалось, чтобы иностранцы знали о наших подводных крейсерах. Считалось, что в случае чего лучше героически пойти ко дну, чем выдать себя. Но… капитан Баталин помнил, как отчаянно ждала его мама, когда он мальчишкой воевал на мониторе. И он знал, что так же матери ждут домой его матросов-подводников, совсем молодых ребят. Приказал всплыть и позвал на помощь норвежское судно…
Плохо ему пришлось потом, чуть под суд не отдали. С флота уволили, конечно… Потом, через несколько лет, новое командование разобралось, оправдали его, даже очередное звание присвоили, но в военный флот Василий Васильевич уже не вернулся. Служил на речных теплоходах, а в ту пору, когда подружился с Брисом, преподавал он в судостроительном техникуме…
Почему старый капитан подружился с мальчишкой? Наверно, потому, что Брис напоминал ему самого себя в детстве, еще до побега на фронт. Они вместе гуляли по Тальску, Василий Васильевич показывал Брису разные места, где когда-то играл с приятелями. Кстати, овражек с заброшенным мостиком показал тоже он… Брис часто сидел у капитана по вечерам, они вели беседы про все на свете, а иногда и молчали, уткнувшись каждый в свою книжку. Бывает, что и молчание не хуже дружеского разговора… А потом Василий Васильевич уехал, оставил Брису подарок…
— А они переписывались? — спросил Вовка.
— Да… Но я не сказал тебе сразу. Через полгода из Иркутска пришло Вовке письмо, что Василий Васильевич умер от воспаления легких. Сын его написал. В письме-то и были снимок и визитная карточка. На обороте снимка Василий Васильевич, уже больной, успел написать: «Боре Туринцеву — моему другу Брису — в знак нашей общей любви к родному Тальску. Каперанг В.Баталин».
Ну, не будем про слезы Бриса, это и так понятно…
— А секстан нашелся? — нервно спросил Вовка. Видно, всерьез его забрала эта история.
— Нашелся, но… Тут надо опять про Матвейку. Про Карузу-Лаперузу… Он погоревал, погоревал и малость успокоился. Тем более что никто его не укорял, жалели только… Опять ребята собирались под мостиком, Брис (иногда вместе с Инкой) придумывал дальше сказку про осколок чудесного зеркала, и наконец она стала близка к финалу. Паровозик был почти построен, а осколок — вот-вот найдут…
Но оказалось, Матвейка только снаружи сделался спокойным, а внутри он все равно переживал историю с секстаном. Иногда он ходил по улицам, надеясь встретить белобрысого парня или лысого милицейского капитана, но не встретил. И тогда он…
Вот представьте такую сцену. Идут по улице Брис, Инка, Баллон и Ташка и удивляются (и тревожатся даже): почему Матвейка не появляется среди них третий день и почему сегодня его не оказалось дома? Тетушки всполошились: «Ах, он ушел гулять с утра! Он разве не с вами?»
Идут, голову ломают и вдруг видят: навстречу им какая-то женщина ведет Матвея Гранатова за руку. Тот еле переставляет свои журавлиные ноги, голову опустил, губу закусил, а на плече несет синюю блестящую гитару. Гитара была знакомая, а женщина… тоже знакомая, но только для Ташки. Ташка сразу же узнала бывшую детсадовскую воспитательницу Ирину Григорьевну. Та была женщина добрая, только всегда немножко взволнованная. И тут она сразу взволнованным своим тоном сообщила, что ведет Матвейку домой, к тетушкам («раз мама и папа где-то ездят»), потому что… «Знаете, чем занимался наш Каруза-Лаперуза? Он на улице у рынка пел под гитару песни и собирал деньги!»
«Во, блин, фокусник!» — высказался Баллон с оттенком восхищения, а Инка машинально пообещала, что Баллона убьет.
Ребята убедили Ирину Григорьевну, что сами разберутся с бродячим певцом. Инка и Брис пообещали это очень убедительно, и бывшая воспитательница передала им пленника с рук на руки.
Разбирались недолго. Каруза-Лаперуза не стал упираться и признался, что пел ради денег. Чтобы насобирать их и купить новый секстан. А если секстаны нигде не продают, то купить что-нибудь другое, тоже морское и ценное, например, модель корабля. Чтобы утешить Бриса, а себе заработать окончательное прощение.
Ни ругать, ни упрекать Матвейку не стали, такие уж были это друзья. И насмешничать не стали. Объяснили только, что поступал он очень неразумно. Мог попасть в милицию или в руки какой-нибудь шпаны, которая накостыляла бы ему по шее и отобрала гитару и собранные деньги. Кстати, насобирал он немало, потому что народ слушал его хорошо. Потом хватило каждому из друзей на несколько порций мороженого.
— А ты там не боялся? — с уважением спросила Матвейку Ташка. Тот посопел и сказал, что да, сперва боялся, но когда начал петь, то страх «куда-то утёк». А еще он сказал честно, что задумал петь ради заработка, но потом «стало получаться ради песен, потому что кругом стояли и слушали…»
«Дело в том, что песни у тебя хорошие», — сказала Инка, чтобы утешить Карузу-Лаперузу (кстати, все уже знали это его прозвище).
Матвей признавал только старые песни, военных времен. Где он их столько узнал, как держал в памяти, это загадка. Наверно, даже для него самого… А нынешние песни, в которых и слов-то нормальных нет и когда певец скачет и блеет и чуть ли не толкает в рот микрофон, будто грызет черную грушу, — их Матвей Гранатов презирал…
— Значит, он пел под гитару? Он умел играть? — спросил Вовка (а за окнами по-прежнему было пасмурно).
— Да ничего он не умел. Знал только несколько аккордов. Научился у нового приятеля. У взрослого… Про этого человека я тоже сочинил немало, но сейчас расскажу покороче, а то не кончу историю до вечера…
Поделиться книгой: