Вечером того же дня после очень сытного и веселого ужина в чайхане Турсунова Бондарович выруливал на трассу, ведущую в Карши.
Старик не подвел — доверенность действительно получилась отличная. Покойный Ахмет перевернулся бы в гробу, если бы знал, что спустя день после смерти он с радостью поручил своему убийце распоряжаться своим же автомобилем, даже с правом передоверия и продажи.
Бензобак «мицубиси» теперь был полон, и в багажнике тяжело и сытно плескались пять стандартных канистр, заполненных отличным высокооктановым «девяносто пятым» бензином, судя по приятному, чуть приторно-сладкому запаху — финским.
Банда даже не представлял себе, откуда в этой глуши могло взяться такое великолепное топливо — он мечтал получить хотя бы неразбавленный «семьдесят шестой».
На заднем сиденье в огромных свертках лежала провизия, заготовленная щедрой рукой чайханщика, честно заработавшего дополнительных сто долларов «к пенсии». Старик зачем-то сунул Банде несколько бутылок водки «Смирнофф» с синей этикеткой — пятидесятиградусной.
Парень смело вел теперь уже свою машину, не остерегаясь ни милиции, ни таджикской мафии, и «мицубиси» жадно и страстно поедала километр за километром, все дальше увозя своего нового хозяина от кошмара прожитых дней и все ближе подвигая его вперед, навстречу совершенно неизвестному и непредсказуемому будущему.
Он снова включил магнитолу, в который раз слушая одну и ту же кассету.
«Ну что ж! — улыбнулся Бондарович. — Будущее, несомненно, в тумане, но хуже, чем то, что хлебнул я здесь, вряд ли где еще увижу!»
«Даст Бог, так и будет!»
До Бухары оставалось километров триста По пустынной равнинной дороге «паджеро» с легкостью съедал такое расстояние часа за два…
Часть вторая
В ОМУТЕ
I
Шестой день пути клонился к вечеру.
Уже четыре тысячи шестьсот километров накрутил счетчик спидометра «паджеро» с тех пор, как Бондарович выехал из Дехканабада.
Как ни старался Сашка выжимать из довольно скоростного джипа весь максимум, на который тот был способен, средняя скорость в пути так и не превысила семидесяти километров в час. Да и то сказать — как можно было стать быстрее, когда никудышные узбекские дороги сменялись чуть ли не тропками каракалпакской степи, а те в свою очередь — нерегруженными сверх всякой меры шоссе Краснодарского края.
Как ни пытался парень полностью использовать две возможности своего довольно комфортабельного «коня», бесконечно меняя регулировку сиденья и руля, усталость смертельной тяжестью сдавливала плечи, спину, руки, оковывала дремой красные от постоянного недосыпанная ввалившиеся глаза.
Шyтки шутками, но шесть суток за рулем без сменщика-напарника и с минимальными остановками для отдыха, питания и дозаправки лишили бы сил любого человека, даже такого тренированного здоровяка, каким с полным правом мог считать себя Банда Правда, теперь от этого здоровяка, честно сказать, мало что и осталось За последнюю неделю он изменился неузнаваемо — осунулся, похудел Его глаза, и без того строгие и колючие, запали глубоко-глубоко, выцветшими голубыми хрусталиками сверкая из-под насупленных бровей Пыльные волосы свисали тяжелыми жирными прядями в невообразимом беспорядке, придавая их хозяину странный и страшный вид Милиционеры, таможенники, пограничники, которые попадались на его пути, с удивлением разглядывали Бондаровича, с недоверием вертя в руках его документы, и часто советовали водителю остановиться — поспать, отдохнуть Но еще чаще представители дорожной власти с задумчивым видом тянулись во внутренний карман кителя, красноречиво вытаскивая книжку квитанций на штраф «Э, дорогой, скорость превысил, надо платить'», «Вы не заметили знак, товарищ водитель, и в результате нарушили пункт такой-то правил дорожного движения Придется вам выписать штраф'» и т. д и т. п.
Вершиной нахальства инспекторов ГАИ ему поначалу показался случай в Ургенче Там местный инспектор долго чесал голову, не в силах выдумать подходящее в данном случае нарушение, а затем радостно воскликнул, тыча пальцем! в пыльный бок машины «Э-э-э, уважаемый, у тебя машина совсем грязный Нехорошо Экология, понимаешь, в опасности, а ты такой грязь в город везешь'» Увлекшись, гаишник подбежал к передку «мицубиси» и, просунув руку сквозь решетку мощного никелированного бампера, пальцем протер стекло блок-фары: «Ты смотри, и фары грязный совсем! Ты, уважаемый, аварийный обстановка создаешь. Совсем нехорошо!» Тогда Сашка с тоской взглянул на яркое солнце, в лучах которого он будто бы создавал аварийную обстановку запыленными фарами, и со вздохом расстался с двадцатидолларовой купюрой, которая тут же превратила его «паджеро» в исключительно чистый в экологическом отношении автомобиль.
Потом он пытался мыть машину в каждом более или менее большом городе, но когда уже в Элисте инспектор заговорил с ним про местный налог, которым, видите ли, облагаются все транзитные автомобили с объемом двигателя больше полутора литров, нервы у Сашки сдали окончательно, и, обменяв на десятидолларовые купюры две сотни баксов, Банда продолжал свой путь спокойно и без проблем, с легкостью утрясая все экологические, аварийно-транспортные и прочие проблемы, заодно помогая местным властям поддерживать уровень жизни их инспекторов ГАИ на должном уровне.
Настоящий праздник начался только тогда, когда Сашка пересек границу Украины.
Хохлы, и на самом деле оказавшиеся довольно хитрым народом, все же умели поддерживать в своей стране порядок, к тому же не были избалованы ни жуткими взятками, ни вездесущим, казалось бы, на просторах бывшего СССР духом баксов. Украинские гаишники спокойно и невозмутимо объясняли Бондаровичу его нарушения (которые, честное слово, на самом деле были!) и действительно начинали составлять самый что ни на есть настоящий протокол. Нет, их, конечно же, можно было уговорить пяти- или десятидолларовой бумажкой, но однажды под Белой Церковью с Бандой приключился случай, который надолго остался в его памяти, в самом лучшем свете выставив образ украинского гаишника.
Дело было так. На лесном участке шоссе Сашка заметил знак «Дорожные работы» и сразу же ограничение скорости сначала до шестидесяти, а затем и до сорока километров в час. Сбросив слегка скорость, парень присмотрелся и совершенно резонно решил, что дорожные работы, видимо, кончились асфальт лежал новый, обочины разровняли, — а потому прибавил газу, доведя стрелку спидометра на этом прекрасном новом покрытии километров до ста сорока.
«Вот ведь, — еще подумал он тогда, — все везде одинаково — работы окончены, а временные знаки не убраны!»
Но не успел он толком насладиться кайфом быстрой езды, как на очередном повороте заметил желтую с синей полосой «восьмерку» и парня в форме, поднявшего жезл.
— Превышаете скорость, водитель, — строго произнес сержант, проверив и возвращая Бондаровичу документы и права. — Сколько шли? Только честно!
— Километров сто тридцать, — вздохнул Банда, на всякий случай чуть приврав, и привычным жестом полез в карман за очередной купюрой.
— Да, классная машина — мечтательно протянул тем временем гаишник, обходя со всех сторон «мицубиси».
— Понимаешь, сержант, смотрю — вроде ремонт окончен, а знаки снять забыли, — привычно начал оправдываться Банда, одновременно размышляя, сколько же лучше дать.
— Знаки действительно забыли снять, вы правы, — неожиданно согласился с ним инспектор и, взяв под козырек, произнес совершенно удивительную тираду:
— Вы свободны, водитель. Но я вам делаю замечание — для закрытых поворотов скорость вы выбрали все Же слишком высокую.
И, улыбнувшись, добавил:
— А на такой тачке и в самом деле — не грех разогнаться!..
Он повернулся и пошел к своей «'канарейке», а Банда еще несколько мгновений удивленно смотрел ему вслед, сжимая в руках десятидолларовую бумажку. За все время своей долгой дороги он впервые видел такого странного стража порядка.
Банда давно уже, еще в Бухаре, решил, что первым делом съездит к Вострякову. У него можно было перевести дух, собраться с мыслями и решить, что делать дальше. У него в конце концов можно было спрятать на время оружие, не показываясь в Москве с таким арсеналом…
Весь последний день пути Банда шел без остановок, с каждым километром чувствуя приближение заветной цели своего путешествия и не желая терять ни минуты, мечтая поскорее достигнуть Сарнов.
Конце концов он даже боялся, что если остановится, расслабится, то может просто не найти в себе сил продолжить путь.
Он уже пересек границу Ровенской области оставалось проехать километров сорок — минут двадцать пять езды! — когда машину вдруг подбросило и мелко-мелко затрясло. Руль буквально рвался из рук, не помогал даже отличный гидроусилитель. Подвеска вся ходила ходуном, и Сашка почувствовал, как плохо на скорости сто тридцать километров в час вдруг стала держать дорогу его «мицубиси» — через каждые пятьдесят метров она подлетала, как на мини-трамплинах, а потом внезапно ныряла вниз и в сторону, чуть ли не вылетая на обочину.
Бондарович резко сбросил скорость.
Он шел на запад, и низко висящее заходящее солнце слепило его, не давало совершенно никакой возможности разглядеть дорогу. Последний час он вел автомобиль практически на ощупь, только по блеску металла замечая встречные и впереди идущие машины.
И вот теперь эта свистопляска доконала его. Не было больше сил удерживать руль, не было желания всматриваться воспаленными глазами в блестящее полотно шоссе, щурясь от нестерпимо ярких лучей солнца.
Сашка нажал на тормоза и выключил двигатель, всей грудью подавшись вперед и положив голову на скрещенные на рулевом колесе руки.
Тишина немного успокоила его Он вышел из машины и чертыхнулся, уразумев причину такого резкого изменения в поведении джипа — асфальт кончился, и он ехал теперь по совершенно уникальной брусчатке: дорога была выложена плоскими огромными камнями, довольно плотно подогнанным ми друг к другу. Впрочем, это «довольно плотно», может, и годилось для начала века, но сегодня такое покрытие совершенно не позволяло хоть на сколько-нибудь реализовывать скоростные возможности современных машин.
Банда закурил и обессиленно сел прямо на дорогу, на теплые еще камни, привалившись спиной к грязному колесу своего джипа и вытянув ноги поперек шоссе.
«Все, здесь меня и найдут. Может, предсмертную записку накорябать?» — невесело пошутил сам с собой Сашка, разглядывая белесое и чуть розоватое вечернее небо, ровный ряд деревьев вдоль дороги и бесконечные шеренги виноградников, тянувшихся до самого горизонта.
Но, перекурив минут пятнадцать и собравшись с силами, парень встал и снова уселся в машину, с ненавистью берясь за вконец опостылевшее рулевое колесо…
Честно говоря, свой первый вечер в Сарнах он вспоминал впоследствии довольно смутно.
Все разрывалось на какие-то отдельные, оторванные друг от друга кусочки.
Вот он колесит по городу, с трудом соображая, какого цвета сигналы на светофорах…
Вот он вроде бы находит улицу с таким избитым, но как нельзя лучше подходящим в данном случае названием — Садовую…
Вот он спрашивает у деда, сидящего на лавочке у ворот, как найти дом номер такой-то, а в ответ дед интересуется, кого именно Банда ищет, потому как тут все знают друг друга по имени, а не по номерам, и при имени Олежки Вострякова уверенно машет вдоль улицы, тыча пальцем в крону большущего дерева: «Вон там, под тем вязом ихний дом…»
Вот Сашка стучит уже в высоченные ворота с навесом, и лай собаки прерывается сердитым и таким знакомым окриком бывшего лейтенанта…
Вот калитка открывается, и парень чувствует, как сильные руки сдавили его в объятиях, отрывая от земли, и закружили на месте как мальчишку…
«Мамо, подывися, хто приихав!.. То ж Банда!..
Это же он меня от смерти тогда спас, мамо! Я же тебе рассказывал про него тысячу раз…»
Он помнил, как встревоженно Олег расспрашивал, здоров ли он, испуганный видом своего бывшего командира.
Помнил, как мать Олежки, Галина Пилиповна, звала его за стол, а услышав отказ, участливо поинтересовалась, стелить гостю в хате или в саду, под яблоней…
Помнил, как попросил Олежку, загнавшего машину с улицы во двор, старательно закрыть все двери…
А больше он ничего не помнил — только дотронувшись головой до подушки, Банда сразу же уснул крепким и тяжелым сном — тем сном, который принято называть мертвым, в который человек проваливается, как в колодец, и спит тихо и беспробудно — без сновидений и без движений…
— Рота, подъем! Тревога!
Крик ворвался в сон неожиданно и резко, сразу же напомнив что-то очень далекое и одновременно очень привычное…
«Ты что — охренел совсем?! «Духи!» А ты дрыхнешь!» — мелькнуло в голове у Банды, и он вскочил с кровати, не успев толком даже открыть глаза.
— Отбой тревоге! Товарищ гвардии старший лейтенант, разрешите доложить — завтрак готов! — ржал, стоя перед ним, сверкая белозубой улыбкой, Востряков в десантном тельнике и с полотенцем на плече. — Ну не злись, не злись… На, держи, Банда, рушник, пошли мыться. А то ж ты на черта как две капли воды смахиваешь.
— Сам ты черт! Такой Сон прогнал, — попробовал возмутиться Банда, но, вспомнив, что ему в эту ночь так ничего и Не приснилось, взглянул на солнце и на часы — «Ого, ничего себе — двенадцать!
Полсуток продрых!» — и сладко потянулся. — Ох, красота-то какая!
— Пошли-пошли, «красота», мыться будем. Я уж баньку протопил, позавтракаешь — ив парилку. Ага?
— Отлично. Олежка, блин, дай-ка я тебя обниму как следует, а то вчера…
— Ладно тебе! Видел я, какой ты вчера был…
Они подошли к умывальнику, но Востряков зачерпнул кувшином воду из стоящего рядом ведра:
— Бери, Банда, мыло на «соске»… Да ты куртку-то, старлей, снимешь?
Бондарович расстегнул куртку, с радостью сбрасывая пропотевшую тяжелую одежду с плеч.
— Ого! — присвистнул Востряков, разом заметив наплечную кобуру с «узи» и «вальтер» за поясом. — Стой-стой, старлей, так не пойдет!
Он снова накинул куртку Банде на плечи, встревоженно оборачиваясь на окна дома.
— У тебя, брат, смотрю, война еще не кончилась? — серьезно спросил он, пытливо заглядывая Бондаровичу прямо в глаза.
— Теперь, Олежка, вроде кончилась… А потому к тебе и приехал, наверное. Воевать надоело — во! — Банда энергично рубанул себя рукой по шее.
— Так-так… Ну ладно, расстегни кобуру, сними, сложи все в куртку и закрути поаккуратнее. Не стоит, чтобы мама все это видела.
— Конечно…
Бондарович быстро разоружился, а затем сбросил и тельняшку, во всей красе продемонстрировав свой хорошо развитый загорелый торс.
— Загарчик, никак, южный? — пытливо прищурился Востряков, рассматривая Банду.
— Южный… У меня к тебе., разговор больший… и серьезный… — фыркая и пыхтя, обливаясь водой, начал Банда. — Очень серьезный разговор, Олежка…
— Ладно-ладно, поговорим… Но потом. А сейчас пошли в хату, мама нас уже заждалась. Небось весь завтрак остыл, пока ты тут плескался, — накинув Банде на шею полотенце, сказал Вострявков. — Пошли и скруток свой прихвати, не стоит ему здесь без присмотра валяться!
Несколько часов просидели они потом в бане, попивая пиво и вспоминая Афган. Затем покатались на машине Вострякова — старом «Опеле-асконе» — по Сарнам. Банде очень понравился этот небольшой и тихий зеленый городок. Съездили и на фирму Олега, где подобрали для Банды одежду — джинсы, тенниску, кроссовки, ветровку…
Вечером они снова сидели в саду, где Галина Пилиповна накрыла шикарный стол — вареная картошка, огурчики, грибки маринованные, жаренная с лукой свинина и сказочно пахнущее, тающее во рту подкопченное сало с аппетитными мясными прослойками. Под такую закуску не грех било и выпить, и когда первая опустошенная бутылка «Казацкой» ушла под стол и Банда сходил в свой джип за подаренной Турсуновым «Смирновкой», языки ребят стали ворочаться более быстро и разговор у них получился пооткровеннее. Мать вскоре ушла в хату спать, оставив хлопцев наедине.
— Так ты не женился еще, Олежка?
— Да ну! Ты же видел — бизнес не позволяет, все времени нет с девками хороводиться, — засмеялся Востряков. — А ты, старлей, гляжу, тоже неокольцованный? Знать, зазнобушку еще не отыскал?
Банда отрицательно замотал головой.
— Расскажи, как ты? После госпиталя-то домой сразу поехал? Долго отходил?
— Ну, — Востряков сочно хрустнул огурцом, — сначала в Термезе валялся, ты же знаешь. Потом в Москву перевезли, грудь плохо заживала. Мне ж гады легкое тогда задели… Комиссия признала — не годен к строевой, а я и рад — надоело до чертей зеленых! Рапорт на увольнение по состоянию здоровья — и домой!.. Давай, Банда, за тех, кто там остался, — молча, стоя, по-нашему, как там. Помнишь?
— Давай!
Они выпили, помолчали, закусывая, и бывший лейтенант продолжал:
— Приехал — слабый-слабый, мать аж за голову схватилась. Ноги болят, дыхания никакого, голову при перемене погоды ломит — жить не хотелось..
Вернулся, словом, сынок — грудь в орденах, да самой груди нету… Наплакалась она по ночам!. Я ведь все слышал, подолгу заснуть не мог.
— Я тоже, Олежка, пока к тишине привык, к темноте, спокойствию, по полночи без сна валялся..
— Ну я и говорю… Но знаешь, полгода своего молока попил, — кивнул Востряков в сторону хлева, — воздухом родным подышал, а мать тут по бабкам побегала, какие-то травы на ноги и на грудь клала, какие-то заклинания надо мной старушки пошептали, так, поверь, Бог или черт помог, но…
Тьфу-тьфу! Вроде полный порядок теперь!
Поделиться книгой: