– Разве что положу на подоконник. Кажется, там немного светлее. Так вы не против?

– Я обеими руками за, – уверил ее доктор Осмоловский. – Вы представляете солидное, уважаемое и, чего греха таить, любимое мной издание. И ваше появление, поверьте, пришлось как нельзя более кстати. Серьезный, написанный квалифицированным специалистом материал поможет сгладить скандальное впечатление, оставленное опусом вашего так называемого коллеги.

– Калеки, – вставил Быков, накрывая заварочный чайник сероватым, с застиранными желтыми пятнами, вафельным полотенцем. – Я имею в виду исключительно интеллектуальную ущербность этого типа. Физически он развит неплохо, и это меня радует: по крайней мере, если все-таки соберусь надавать ему по шее, совесть потом не замучает.

Осмоловский оставил эту хвастливую реплику без ответа, поскольку был занят другим, куда более важным делом. Он осторожно, чтобы ничего не повредить, рылся в ящике, где хранились извлеченные из могилы тамплиера находки – тщательно упакованные, бережно переложенные обрезками поролона и снабженные аккуратными ярлычками.

Не обнаружив пакета, в котором лежал драгоценный энклапион, профессор бросил на своего беспечно орудующего у плиты заместителя пронзительный взгляд, но присутствие столичной журналистки заставило его промолчать: разбросанные по всей комнате личные вещи Юрия Владимировича – это одно, а валяющиеся где попало золотые энклапионы двенадцатого века – совсем другое. Решив отложить серьезный разговор с Геной Быковым до более удобного момента, Осмоловский принялся методично, один за другим, осматривать ящики с так называемыми массовыми находками – черепками, бусами и разрозненными костями домашних животных.

Он осмотрел их все и уже взялся за последний – тот, в котором хранил блокноты с записями и зарисовками, мелкие инструменты, карандаши, рабочую документацию, дневник экспедиции, трубку, кисет и прочий мелкий хлам, – когда заметил, что в комнате уже некоторое время стоит какая-то странная, нехорошая тишина.

Подняв голову, Юрий Владимирович увидел, что журналистка Антонина Корсак тактично, напустив на себя приветливо-безразличный, отсутствующий вид, старательно смотрит в пыльное окошко. А Гена Быков, аспирант кафедры археологии, стоял у плиты, держа на весу чайник с кипятком, и смотрел на своего шефа с выражением немого вопроса в округлившихся глазах. Отвечая на этот вопрос, Осмоловский едва заметно отрицательно покачал головой и с удвоенной энергией принялся рыться в ящике. У Гены от изумления отвисла челюсть; постояв так еще секунду, он закрыл рот и осторожно поставил чайник на плиту. Покосившись на журналистку, которая по-прежнему делала вид, что вокруг нее ничего особенного не происходит, Гена присоединился к своему шефу и любимому учителю.

Они искали вместе еще четверть часа, вытряхнув на пол содержимое всех ящиков, переворошив одежду Осмоловского и сдвинув с мест всю мебель, сколько ее было в комнате. По истечении названного времени комната была перевернута вверх дном, но поиски ничего не дали: золотой энклапион исчез, а вместе с ним исчезли фотоснимки и карандашные зарисовки, на которых он был запечатлен, и даже сделанное профессором описание находки.

Гена Быков сел прямо на пол и громко, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес в пространство:

– А вот это уже не смешно.

Ему никто не ответил, и это был как раз тот случай, когда молчание служило знаком полного и безоговорочного согласия.

* * *

После обеда Ирина отправилась по магазинам – ей показалось, что купальник полинял и выглядит недостаточно шикарно для того, чтобы Глеб мог ею гордиться. Спорить Сиверов не стал, хотя не преминул заметить, что, с его, сугубо мужской точки зрения, наилучшим из возможных фасонов купальника служит его полное отсутствие. А поскольку ему лично купальник безразличен, то и покупается данный предмет туалета, следовательно, для постороннего люда, коему лицезрение его супруги без купальника воспрещено под страхом смертной казни.

Речь получилась чересчур длинной и запутанной, и он вздохнул с облегчением, сумев более или менее связно проговорить всю эту чепуху до конца. При этом он и сам, честно говоря, не совсем понял, что, собственно, хотел сказать, зато Ирина поняла его прекрасно – не столько умом, сколько женским чутьем, которое безошибочно подсказало, что идти с ней по магазинам супруг не желает, а желает, наоборот, поваляться в прохладном номере с газеткой, только не знает, как ей об этом поделикатнее сообщить. Поэтому она безапелляционно заявила, что такой, с позволения сказать, помощник и советчик в магазине ей ни к чему, что стать завсегдатаем нудистского пляжа она еще не готова и что, следовательно, отправится в свой шоп-тур в гордом одиночестве, предоставив всяким лентяям убивать время, как им заблагорассудится.

– Мы с тобой отличная пара, – заметил по этому поводу Глеб, с нескрываемым и, как показалось Ирине, немного преувеличенным, чуть ли не показным удовольствием задирая ноги на спинку кровати. – Помнишь, был такой фильм – "Прирожденные убийцы"? Один из нас будет убивать время, а другая – деньги...

Обуваясь в прихожей, Быстрицкая заметила на полочке под зеркалом мобильный телефон Глеба. Оглянувшись на дверь и убедившись, что муж ее оттуда не видит, она протянула руку и ткнула пальцем в первую попавшуюся клавишу. Телефон на это никак не отреагировал – слава богу, он все еще был выключен. Но уже само его появление на виду после почти трехнедельного заточения в боковом кармашке дорожной сумки служило явным признаком того, что отдых начинает Глебу надоедать.

Собственно, ничего иного Ирина и не ждала. Оставалось только удивляться, как Сиверов с его кипучей, деятельной натурой сумел продержаться целых двадцать дней, вставая с кровати лишь затем, чтобы, дойдя до пляжа, улечься в шезлонг. Отпуск близился к концу, и неожиданно возникший в поле зрения мобильник служил предвестником возвращения в Москву, как первый появившийся на березе под окном в разгар июльского зноя желтый листок предвещает недалекую осень. От этого сделалось немного грустно, и она подумала, что покупка нового купальника, пожалуй, была глупой затеей: на те несчастные несколько дней, что остались от отпуска, вполне сгодился бы и старый. Однако решение было принято, и менять его Быстрицкая не собиралась хотя бы потому, что тогда Глебу, а заодно и ей самой, пришлось бы ломать голову, придумывая, чем бы ее развлечь. Она вдруг почувствовала, что курортные развлечения уже стоят поперек глотки; потянуло домой, в Москву, хотя при этом Ирина осознавала, что, едва успев распаковать чемоданы, начнет скучать по ласковому морю и горячему песку пляжа.

Позади нее, в гостиной, послышался шорох газеты, а вслед за тем истошно завопил голосом ведущего какой-то телеигры включившийся телевизор. Ирина тихонько вздохнула: да, пора домой. Ведь так оно и бывает: сначала надоест отдых, потом человек, с которым отдыхаешь, а там и до беды недалеко...

– Я пошла! – крикнула она в открытую дверь гостиной, преодолев искушение уйти молча, не прощаясь.

– Счастливо, – приглушив звук телевизора, откликнулся Глеб. – Надолго не пропадай, ладно?

– Это уж как получится, – многообещающе произнесла она и вышла из номера, слыша, как телевизор у нее за спиной опять включился на полную громкость. Ее муж, как всякий нормальный человек, обладал целым букетом недостатков, но кем он никогда не был, так это ревнивцем.

Неожиданно такое отсутствие ревности показалось Быстрицкой обидным. Что же, выходит, ему безразлично, как жена проводит свободное время? Так, может быть, и она сама ему безразлична?

Поймав себя на этих мыслях, Ирина рассердилась. Это уже был сущий вздор, как на гнилом фундаменте, базирующийся на так называемой народной мудрости, которая гласит: "Ревнует – значит, любит". Вздор, вздор! Любить – это значит доверять, а муки ревности сродни мукам скряги, который бесится при одной мысли, что его могут обокрасть. Следовательно, ревность есть пережиток времен, когда к женщине относились как к движимому имуществу или, скорее, домашнему животному наподобие кошки, борзой собаки или породистой скаковой лошади. Тогда женская ревность является плодом эмансипации, которая узаконила право женщин относиться к своим мужьям и любовникам как к домашней скотине, которая особенно хороша тем, что ее можно доить...

Входя в сверкающий зеркалами и нержавеющей сталью скоростной лифт, Ирина хихикнула. Ну разве можно относиться к подобным мыслям всерьез? Не женское это дело – философия, и недаром среди известных, прославленных философов нет ни одной женщины. Наворачивать вокруг каждой мелочи целые горы глубокомысленных рассуждений, подкрепляя и обосновывая каждую, даже самую завалящую мыслишку, так называемой логикой, – типично мужское занятие. Женщины не рассуждают, а чувствуют, предугадывая надвигающуюся бурю задолго до того, как мужчины с помощью своей неповоротливой логики сделают вывод об изменении погоды на основе наблюдений за перемещением грозовых туч на небосводе, который совсем недавно казался безоблачным. Вздор, ах вздор! Это очень хорошее словечко – "вздор". Бесшабашное, задорное. Любая неприятность, если ее обозвать этим легкомысленным словечком, может показаться пустяковой, не заслуживающей внимания. А все почему? Потому, наверное, что подавляющее большинство наших неприятностей при ближайшем рассмотрении оказываются не чем иным, как самым обыкновенным вздором, и иного наименования попросту не заслуживают. Неприятность настоящую – такую, как, например, смерть близкого человека, – вздором уже не назовешь, язык не повернется. А несчастная любовь, потеря работы, недостаток денег или полное отсутствие проявлений ревности в поведении любимого мужа – неприятности, из-за которых люди частенько сводят счеты с жизнью, – самый настоящий вздор...

В результате Ирина все-таки прошлась по магазинам, получив от этого неожиданное удовольствие, и купила-таки купальник – купила именно потому, что ее желание сделать эту покупку шло вразрез с логикой, которая подсказывала, что за несколько дней до возвращения в Москву новый купальник нужен ей, как корове ласты. Купальник был шикарный, и, возвращаясь в гостиницу, Быстрицкая предвкушала, как продемонстрирует свое приобретение мужу. Она не сомневалась, что Глеб оценит купальник по достоинству, хотя подозревала, что его восторги будут не вполне искренними: мужчины с их хваленой логикой просто неспособны понять, как пара лоскутков материи, скрепленных между собой почти незаметным шнурком, может соответствовать эпитету "шикарно". Для большинства мужчин предмет дамского туалета, висящий на вешалке или лежащий на полке, остается всего-навсего тряпкой, не заслуживающей внимания до тех пор, пока она не будет надета женщиной. Да и после этого, особенно если результат им понравится, они в конечном итоге будут думать только об одном: как бы поскорее эту тряпку с женщины снять.

Посмеиваясь над своими мыслями, Ирина вошла в номер и замерла, прислушиваясь. Поначалу ей показалось, что Глеб в номере не один: из гостиной доносились два голоса, мужской и женский. Мужской, несомненно, принадлежал Сиверову, а вот женский, судя по скорости, с которой он говорил, и характерной напористой, безапелляционной интонации, принадлежал телевизионному репортеру. Вместе с тем реплики, изредка подаваемые Глебом, вполне соответствовали тому, что говорил женский голос, и Ирина испытала странное чувство. Предположений у нее было только два, и оба казались одинаково абсурдными: либо в их номере находилась посторонняя женщина с очень странной манерой речи, либо Глеб дошел до того, что начал беседовать с телевизором.

– Недавно появившееся в электронных средствах массовой информации, а также на страницах некоторых газет сообщение о сенсационной находке, сделанной столичными археологами на территории Псковского кремля, подтвердилось, – авторитетно, словно возвещая истину в последней инстанции, тараторил женский голос. – Неподалеку от ранее найденного фундамента древней церкви, датированного тринадцатым веком нашей эры, обнаружено захоронение, которое специалисты относят к первой четверти четырнадцатого века. Из захоронения извлечены останки рыцаря-крестоносца, принадлежавшего, по утверждению археологов, к ордену тамплиеров и при жизни занимавшего высокий пост...

– Черт знает что, – сказал голос Глеба. – Вам, конечно, виднее, но, по-моему, это стопроцентная утка.

– Каким бы неправдоподобным ни казалось данное утверждение, – спокойно парировал женский голос, – руководитель экспедиции доктор исторических наук Юрий Владимирович Осмоловский уверен, что обнаруженные им и его коллегами предметы материальной культуры позволяют утверждать, что найденное захоронение принадлежало именно магистру духовно-рыцарского ордена тамплиеров, или храмовников.

– С ума можно сойти, – вторя мыслям Ирины, относившимся, правда, к вещам далеким от археологии, произнес Глеб.

– Сейчас на экранах ваших телевизоров вы можете видеть место захоронения, а также часть фотографий, сделанных во время раскопок.

– Да, – сказал Сиверов, – смотрю. Вижу, да.

– История, и без того носящая сенсационный характер, приобрела скандальную окраску благодаря публикации, автор которой якобы со слов одного из участников экспедиции утверждал, что зашифрованный текст, нанесенный на внутреннюю поверхность обнаруженного в захоронении складного нательного креста – энклапиона, содержит описание места, где хранится так называемая чаша Святого Грааля, – продолжал уверенно тараторить женский голос.

– Угу, – отреагировал на это сообщение Глеб. – Читал. Вот и говорите теперь, что это не утка!

– Однако настоящий скандал разразился позднее, – пулеметной скороговоркой сообщила диктор, – когда обнаружилось, что золотой энклапион, представляющий собой огромную культурную и историческую ценность, бесследно исчез. Из помещения, где хранились находки, пропали также все фотографии и описания энклапиона. По данному факту возбуждено уголовное дело, правоохранительные органы приступили к расследованию...

– Я не удивлен, – заявил Глеб. – Нечего было орать о своей находке на весь свет. Да еще Святой Грааль приплели. Неудивительно, что нашелся псих...

– Судя по тому, что другие находки, среди которых есть немало ценных предметов и украшений из золота и серебра, не привлекли внимания грабителей, злоумышленников интересовал именно энклапион. Выдвинутые следствием версии пока не оглашаются, однако не приходится сомневаться, что руководству экспедиции во главе с профессором Осмоловским придется ответить на ряд вопросов. И едва ли не главным из них будет вопрос: а был ли энклапион? Ведь воры с удивительной тщательностью изъяли все доказательства его существования, не оставив нам ничего, кроме утверждений археологов, которые эксперты уже сегодня склонны полагать голословными. Так ли это, покажет следствие...

– Это уж как пить дать, – неприязненно хохотнув, сказал Сиверов.

– ...к которому, по словам руководства местного управления внутренних дел, будут привлечены самые квалифицированные кадры.

– Да, – вздохнув, сказал Глеб, – разумеется. Выезжаю. Считайте, что уже выехал.

Ирина заглянула в гостиную. Муж сидел в кресле перед включенным телевизором, с экрана которого как раз в этот момент исчезло до боли знакомое изображение приземистых, заметно сужающихся кверху башен Псковского кремля с островерхими шатровыми кровлями.

– До свидания, Федор Филиппович, – сказал Глеб, и Ирина с огромным облегчением убедилась, что говорит он все-таки в трубку мобильного телефона, а не в телевизор.

– Мы прощаемся с вами. О развитии событий вы сможете узнать из очередного выпуска нашей программы, – сообщила диктор, возникшая на экране вместо кремлевских стен.

Это прозвучало как ответ на последнюю реплику Сиверова, но, поскольку зваться Федором Филипповичем телевизионная ведущая никак не могла, Ирина решила, что Глеб беседовал, слава богу, не с ней, а с генералом Потапчуком. Она действительно испытывала облегчение, хотя до сегодняшнего дня выражения "слава богу" и "генерал Потапчук" в ее представлении сочетались далеко не лучшим образом.

По телевизору началась реклама. Глеб выключил его, отложил в сторону мобильный телефон, дисплей которого еще продолжал слабо светиться, обернулся и увидел жену. На его лице появилось выражение легкого замешательства, словно его застали врасплох за каким-то недозволенным занятием. В сущности, так оно и было, но Ирине не хотелось это обсуждать.

– Привет, – радостно улыбнулся Глеб. – Хорошо погуляла?

– Неплохо, – ответила Быстрицкая, роняя в свободное кресло фирменный пакет с ненужным купальником.

– А тут, понимаешь, такое дело... – знакомым извиняющимся тоном начал Сиверов.

– Понимаю, – перебила Ирина. – Ты позаботься о билетах, а я пока соберу чемодан.

Глава 5

Имя у Мигули было звучное, солидное – Аристарх. Несмотря на архаичность, Мигуле оно нравилось, поскольку придавало его владельцу хоть какую-то значительность – если не в глазах окружающих, то, по крайней мере, в своих собственных. Кроме того, в отличие от большинства других имен, переделать его на уменьшительно-ласкательный, пренебрежительный или какой-либо иной манер не представлялось возможным. Если Василия можно называть Васькой, Васяткой или Васенькой, Алексея – Лехой или Лешкой, Степана – Степкой, Стенькой и так далее, до тех пор, покуда в русском языке не кончатся суффиксы, то с Аристархом такой номер не пройдет. Кто не верит, пусть сам попробует хотя бы сократить это имя так, чтоб и язык не сломать, его произнося, и чтоб окружающим было понятно, что означает получившееся в результате такого сокращения корявое словечко.

Правда, Толку от этого солидного имени было мало, поскольку Аристархом Мигулю никто не называл, а называли по фамилии – Мигуля и Мигуля. Вот ведь дал господь фамилию! Никакой клички не надо. Даже в колонии, где Мигуля мотал срок за квартирную кражу со взломом и аналогичное противоправное деяние, совершенное в магазине райпотребсоюза, соседи по нарам, не говоря уж о вертухаях, окликали его исключительно по фамилии. И дело тут было даже не столько в ее звучании, которым она и впрямь здорово напоминала кличку, сколько в полном соответствии внешнему облику. Был он низкорослый, щуплый, носатый, вечно небритый и обтерханный, с красными, постоянно слезящимися и моргающими глазенками – Мигуля, по-другому и не назовешь.

Единственным достоинством, которое за ним признавали все без исключения, были его золотые руки – ловкие, умелые руки квартирного вора, виртуоза отмычки. Правда, отмотав срок и многое претерпев в зоне из-за своей несолидной внешности и покладистого характера, Мигуля ушел в глухую завязку – как говорится, покончил с преступным прошлым и стал на путь окончательного исправления. Вернувшись из мест заключения с подпорченным здоровьем и с перстеньком чушка-парашника, вытатуированным на среднем пальце правой руки, он поселился вместе с матерью в ее однокомнатной хрущевке. Тогдашний участковый, как ни странно, поверил в искренность высказанного Мигулей желания начать новую жизнь, да не просто поверил, а – небывалое дело – помог найти работу по специальности в слесарных мастерских. Там Мигуля очень быстро поднялся до шестого разряда, но бригадиром так и не стал, хоть и числился у начальства на хорошем счету, – всему виной выпивка, до которой он был великим охотником.

В свое время, не раньше и не позже, Мигуля схоронил старушку мать и зажил бобылем. Мастерские, где он работал, благополучно загнулись, не успев вовремя подставить свои дырявые паруса под ветер грянувших в России перемен. С полгода искал работу, а потом махнул на это безнадежное дело рукой и зажил, как получалось, перебиваясь случайными приработками – там открыть заевший замок, тут починить швейную машинку, здесь отпилить, там припаять, забор поправить, крышу залатать... Особо с таких заработков не разживешься, но на выпивку с немудреной закуской Мигуле хватало, а о большем он, в общем-то, и не помышлял. Жив – и ладно, сыт-пьян – и хорошо...

Мигуля шел знакомой улицей, держа курс на ближайший гастроном. Путь его лежал мимо забегаловки, где не так давно он неплохо провел время в компании археолога Гены и этого чудика, корреспондента из "Экспресса"... Как бишь его?.. Ну, неважно, чудик – он и есть чудик. Вот ведь бывают такие люди! Мигуля на них насмотрелся – и в зоне, и на воле, – которые про себя думают, что умнее да хитрее их на всем свете никого нету, а сами, что им ни скажи, всему верят. Вот и этот корреспондент такой же – развесил уши, машинку свою включил, чтоб ненароком чего-нибудь не пропустить, дурак-дураком. А Гена-археолог и рад – соловьем разливается, вешает этому олуху на уши отборную лапшу...

Честно говоря, Мигуля и сам далеко не сразу сообразил, что веселый и хлебосольный Гена давно перестал говорить по делу и, что называется, гонит порожняк. Момент, когда это произошло, Мигуля, грешным делом, прохлопал и только потом, заметив, что археолог украдкой посмеивается в бороду, смекнул, что к чему. А корреспондент, тот и вовсе ничего не учуял. Ну, так ведь жизнь его не била, откуда ж ему взяться, чутью-то?

Возле шалмана Мигуля притормозил, раздумывая, не промочить ли ему горло прямо тут. Вообще-то, когда у него водились хоть какие-то деньжата, он предпочитал не отираться среди людей, ловя на себе презрительные взгляды и рискуя в любой момент схлопотать по чавке, а затариваться спиртным в магазине и пить дома. В данный момент деньги у него были; были они у него и вчера, и именно по этой причине Мигуля сейчас колебался, не зная, то ли продолжить путь в магазин, то ли все-таки зайти в бар и хоть немного поправить здоровье.

Эти сомнения разрешились сами собой, когда сквозь пыльное стекло витрины Мигуля разглядел около одного из столиков широкую спину археолога Гены. Парень он неплохой, даром что москвич, однако встречаться с ним сейчас у Мигули не было ни малейшего желания. Про себя порадовавшись тому, что археолог сидит спиной и не может его видеть, Мигуля заторопился своей дорогой.

Шлепая разбитыми полуботинками по корявому асфальту тротуара, Мигуля размышлял о причинах, в силу которых ему было неприятно видеть симпатичного археолога. Гена ему ничего плохого не сделал, а вот Мигуля ему – таки да, сделал. Еще как! Ну, так куда ж было деваться при таком раскладе? Археологи сами же и виноваты! Правильно их дразнят: архи-олухи. Олухи и есть, да еще какие! Разве ж можно ценности так хранить? Школа – проходной двор, замок в комнате ногтем открыть можно, а ящик, где находки лежат, так и вовсе стоит на самом виду. Незапертый, что характерно. Это ж, если разобраться, прямое подстрекательство к совершению кражи! Со взломом, понял? Хотя какой это к чертям собачьим взлом! Спокойно пришел и взял, что надо, как в этом... в супермаркете.

Правда, шума это дельце наделало много – почитай, на всю Россию. Менты будто с цепи сорвались; дошло до того, что позавчера Мигулю скрутили прямо на улице, как какого-то уголовника, отволокли в отделение и без малого сутки продержали там, пытаясь выбить признание. Что за жизнь! Уж полтора десятка лет, как завязал, а они все никак отцепиться не могут. Правильно в зоне один умный человек говорил, когда Мигуля с ним своими планами насчет честной жизни поделился. Дурак ты, сказал, и уши у тебя холодные. Они ж только на словах твердят: на свободу, мол, с чистой совестью! А на самом-то деле они же первые тебе честно жить и не дадут. У нас в стране закон такой: если разочек оступился, получил судимость, значит, все, пиши пропало. Меченый ты теперь, так и будут до самой смертушки всех собак на тебя вешать...

Мигуля тяжело вздохнул. Полтора десятка лет в завязке... Ведь сколько возможностей было, сколько соблазнов! Пятнадцать лет продержался, копейки, да что копейки, гвоздя чужого не прикарманил! А теперь, значит, начинай считать с самого что ни на есть начала. Сколько там у тебя честной жизни после последнего дела набралось – неделя-то будет или нет еще? А? То-то, брат. И нечего на ментов волком глядеть, правильно они тебя замели, только вот расколоть не сумели. Что ж, и на том спасибо. Ну, Шлык, ну, тварюга! А с другой стороны, что Шлык? Водка виновата, и не водка даже, а сам Мигуля и виноват, что выпивки ему всегда мало, покуда мордой в землю не воткнется...

А вышло-то как? После того разговора в шалмане, где Гена-археолог про своего крестоносца рассказывал, Мигуля отправился искать, где бы еще добавить. Добавлять ему, строго говоря, было уже некуда, он и так еле-еле на ногах держался, и пиво с водкой пополам из него разве что через ноздри не выплескивалось. Но ведь такие вещи человек понимает только до первого выпитого стакана. Да и то в основном про других. Про себя-то всяк говорит: я, дескать, свою норму знаю! Вот тебе и норма, бараньи твои мозги...

Словом, кто ищет, тот всегда найдет. И видать, у Ми-гули на роду было написано наткнуться в этот день не на кого-нибудь, а именно на Шлыка, который сидел на скамеечке в сквере, где детские качели, и попивал "Клинское".

Шлык был, что называется, парень с винтом. Толком про него никто ничего не знал – кто такой, чем занимается, на что живет и сколько чего за ним числится. Верней всего, промышлял он то тем, то этим, ничем не гнушаясь. Однако ж менты его ни разу не повинтили, и судимостей он не имел – так, во всяком случае, сам говорил. Насчет судимостей Мигуля ему верил, а вот насчет отношений Шлыка с ментами малость сомневался. Наверняка, конечно, ничего не знал, но сомневался, ох как сомневался, что Шлык так уж и не имеет с ментами никаких дел. Похоже было на то, что на свободе Шлык гуляет только до тех пор, пока может хоть чем-то быть полезным оперсосам из уголовного розыска и лично их начальнику, майору Стрешневу Василию Ивановичу.

Короче, зная, что за птица этот Шлык, Мигуле лучше всего было бы пройти мимо и попытать счастья где-нибудь в другом месте. Но рядом со Шлыком, на той же скамеечке, стоял пластиковый пакет, сквозь который рельефно проступали округлые бока еще как минимум четырех бутылок. А Шлык, хоть и старательно корчил из себя крутого, никогда не отказывал, если у него просили глоток или затяжку; такая вот была у него странность, и странность эта, между прочим, отлично подтверждала догадки Мигули по поводу отношений Шлыка с родимой ментурой. Ведь неспроста же всякий раз, угощая Мигулю пивом или дешевой плодово-ягодной бормотухой, Шлык интересовался последними новостями: где, кто, с кем, почему и что им всем за это было? Так расспрашивает, словно неделями в городе не бывает и заскакивает сюда только затем, чтоб выпить с Мигулей и, как говорится, потрещать за жизнь. Нальет на червонец, а информации пытается вытянуть на сто баксов...

Мигуля, хоть и бывший, а все-таки зэка, стукача чуял за версту. Но именно поэтому в тот злополучный день он и не смог пройти мимо Шлыка: знал, что пиво у того даже просить не придется – сам предложит и даже бутылку откроет, чтоб Мигуле не мучиться.

Так оно, разумеется, и вышло: Шлык обрадовался Мигуле, как будто тот был его богатым дедушкой из Америки, предложил дернуть холодненького и собственноручно откупорил бутылку открывалкой, которую таскал на кольце с ключами вместо брелока.

Вот тут-то Мигулю бес и попутал. Как обычно, уже после пары глотков Шлык завел свою шарманку – мол, не слыхал ли Мигуля, что это за отчаянные ребята в районе завелись, которые что ни вечер у телок сумки да мобильники отнимают? Мигуля про это слыхал, да и помимо этого знал много всякой всячины, про которую ментам слышать было вовсе ни к чему. И вот, чтоб не сболтнуть лишнего по пьяному делу, он решил отвлечь Шлыка от интересующей его темы и пересказал ему разговор археолога Гены с этим припыленным корреспондентом из "Экспресса".

Золотой энклапион с таинственной зашифрованной надписью Мигуля, естественно, поместил в центр повествования, бессознательно начав прямо по ходу разговора придавать реальному событию чеканную форму народной былины. Он подробно объяснил Шлыку, что такое энклапион, как он выглядит, хотя самого слова вспомнить не смог, как ни пытался. Разве ж такое упомнишь, да еще спьяну? Уже потом, когда Мигулю мордовали в ментовке, оперсосы, которые его допрашивали, сами буквально через одного не могли это слово произнести, не сверившись предварительно с бумажкой. Видно, слова этого они в школе не проходили – ни в простой, человеческой, ни в той, где из нормальных людей ментов делают.

Пока Мигуля красноречиво распрягал про энклапион, пиво как-то незаметно кончилось. Шлык предложил добавить; Мигуля, в свою очередь, предложил составить ему компанию по дороге в магазин и в самом магазине – "чтоб продавщица не обидела", как он объяснил Шлыку, заливаясь пьяным хихиканьем. Шлык не возражал, но тут выяснилось, что Мигуля не может ходить. Сидеть может, говорить может, пить может тем более, а вот ходить – нет, не может, хоть ты тресни! И плясать не может – во, гляди! – и даже стоять. Ползти, наверное, может, но ползком до магазина и обратно выйдет долго, да и одежки жаль, она ведь тоже денег стоит...

Мигуля еще не успел до конца объяснить Шлыку, почему не может пойти с ним в магазин, а тот уже вернулся, нагруженный дешевым плодовым вином. Потом на горизонте, как назло, возник милицейский патруль, и им пришлось в срочном порядке передислоцироваться. По случаю экстренной ситуации к Мигуле временно вернулась способность самостоятельно, почти без поддержки передвигаться на своих двоих, и так, в обнимку, они отправились к нему домой, благо это было недалеко.

Потом они, кажется, играли в карты. Мигуля ставил на кон деньги, которыми его ссудил сам Шлык, и, несмотря на опьянение (выражаясь простым языком, он к тому времени уже лыка не вязал), все время выигрывал – раз за разом, раз за разом. Потом он отключился, а потом наступило утро, вернее, день, и вернулся Шлык с пивом для опохмелки и с сюрпризом на закуску.

"Бабки приготовил?" – спросил Шлык, когда Мигуля глотнул пива и немного пришел в себя. "Какие бабки?" – вяло изумился Мигуля.

Теперь изумился Шлык. "Как это "какие"? Ты ж мне русским языком сказал: зайди, мол, с утречка, я тебе тогда сразу все до копеечки и отдам". – "Пивка глотни, – посоветовал ему Мигуля. – Ты, видать, еще не проснулся, болтаешь во сне, сам не знаешь что". – "Сам проснись, – сказал Шлык. – Ты мне бабки должен, Мигуля. Забыл? Ну, так я тебе напомню".

И сунул под нос какую-то грязную бумажку в клеточку, на которой шариковой ручкой, корявым Мигулиным почерком со множеством орфографических ошибок, но вполне ясно и разборчиво было написано, что он, Мигуля, обязуется не далее как сегодня утром вернуть Шлыку долг в размере двухсот тысяч рублей. Число под этим текстом стояло вчерашнее, и подпись, как ясно видел Мигуля, была его собственная.

"Какой, на хрен, долг? – удивился он, уже понимая, что влип по самое не балуйся, но еще будучи не в силах до конца в это поверить. – Бога побойся, Шлык! Это ж больше семи косых зеленью, я что, больной – такие бабки занимать?" – "А ты и не занимал, – спокойно сообщил Шлык. – Ты мне их в очко проиграл. Не помнишь? "

Тут Мигуля действительно начал припоминать, что будто бы действительно что-то такое писал вчера под диктовку Шлыка и даже, кажется, с пьяным ухарством предлагал удвоить сумму – нам для друзей ничего не жалко, и вообще, деньги – грязь...

"Ну, так как? – прервал его воспоминания Шлык. – Сейчас бабки отдашь, или тебя на счетчик поставить? Ты видишь, какое тут, в документе, число стоит?"

Мигуля понял, что пропал. И что с того, что "документу", которым тычет ему в нос Шлык, грош цена? Никакой законной силы эта бумажка не имеет, так ведь и в суд ее никто нести не собирается! В суде одни законы, а там, где обитают Мигуля со Шлыком, – другие, свои. По этим законам долги, особенно карточные, надо отдавать вовремя. Иначе, как в старой песне, "никто не узнает, где могилка моя"...

"Где ж я возьму такие бабки?" – беспомощно произнес Мигуля. "Твои проблемы, – ответил Шлык. – Можешь хату продать. Только не тяни, мне деньги нужны, да и тебе лишние проценты в хрен не уперлись".

Все было ясно. Схема развода была простая, проще не придумаешь, и Мигуля, стреляный воробей, позволил вот так запросто провести себя на этой пустой мякине. Вот уж действительно, сменял жизнь на пару глотков бормотухи!

"Ловко это у тебя получается, – вяло запротестовал он, – хату продай... А сам я куда пойду?" – "Твои проблемы", – повторил Шлык. "Сука ты, Шлык, – поняв, что терять ему уже нечего, с горечью сказал Мигуля. – Своих обираешь, шакал? Ты же нарочно все это подстроил! Скажешь, нет?" – "Значит, бабок у тебя нету, – констатировал Шлык, пропустив это обвинение мимо ушей, – хату ты продавать не хочешь, а мочить тебя мне самому не резон. Да и мараться об тебя неохота. Ладно, дам тебе шанс по старой дружбе. Помнишь, ты вчера про какую-то цацку бакланил, которую вроде москвичи в кремле откопали? Золотая она, говоришь? Ну, так в чем проблема? Притаранишь ее мне, и в расчете! Я тебе еще и приплачу баксов сто, чтоб не обидно было".

Мигуля ненадолго задумался. Было ясно, что Шлык спланировал это все заранее, сразу же, как только услышал об энклапионе. Просто попросить Мигулю пойти в школу, где остановились археологи, и украсть цацку он, конечно, не мог: во-первых, Мигуля наверняка отказался бы, а во-вторых, тогда ему пришлось бы платить за работу, и платить настоящие деньги, а не вшивые сто баксов. А вещица, судя по всему, была не из дешевых. Ведь сам по себе кусок золота такого размера на семь косых зеленью не потянет. Значит, дело в другом. Что ж, на свете полно богатых придурков, готовых отваливать бешеные деньги за то, чтоб не просто хвастать перед знакомыми какой-нибудь старинной побрякушкой, но и рассказывать им при этом какую-нибудь байку – вот это, дескать, та самая пуля, которая выбила глаз фельдмаршалу Кутузову, а это – первая звезда Героя, которую получил летчик Кожедуб. Сам Мигуля таких людей не встречал, но знал, что они существуют, и расчет Шлыка, готового обменять почти что живые семь тысяч долларов на золотую цацку, которую можно легко спрятать в кулаке, был ему понятен. Судя по щедрости сделанного Шлыком предложения, навариться тот собирался капитально, но Мигули это уже не касалось: у него хватало своих проблем.

Словом, деваться все равно было некуда, и Мигуля на это дело подписался. А уже через двое суток отдал Шлыку цацку – как тот и заказывал, со всеми фотографиями и бумажками, подтверждающими ее подлинность, – а взамен получил свою расписку и обещанные деньги, и притом не сто, а целых двести долларов. А дельце-то, между нами, оказалось плевое, даже рассказать нечего. Чего тут рассказывать, когда не успеешь толком начать, а уж и заканчивать пора? Просто ведь как репа! Археологи на раскоп, Мигуля – в школу. И ни одна собака его не видела, даже вахтерша – она, коробка старая, в это время задний двор подметала. Да как мела-то! Попробовала бы она в зоне так мести, ей бы эту метлу живо засунули, откуда и не вынешь...

Затарившись в магазине всем, чем следовало, Мигуля двинулся в обратный путь. Шагал он теперь торопливо. Солнце давно уже перевалило за полдень, и выпить хотелось так, что хоть криком кричи. Правда, несмотря на спешку и снедавшее его нетерпение, Мигуля сделал изрядный крюк, чтобы обойти шалман, в котором, наверное, до сих пор сидел, запивая свое горе пивом пополам с водочкой, симпатичный археолог Гена. Не хотелось Мигуле с ним встречаться, ой не хотелось! Вот так оно в жизни всегда и получается: только это сойдешься с хорошим человеком, раззнакомишься, выпьешь по рюмочке под культурный разговор, а потом и оглянуться не успеешь, как либо он тебе подлянку швырнул, либо ты ему. И все, разошлись пути-дорожки, да не дай бог им снова сойтись!

Дома Мигуля первым делом налил стакан водки и выпил его залпом, как лекарство. Водка привычно обожгла пищевод и приятным теплом разлилась сначала по желудку, а уже оттуда пошла гулять по всему организму. Глаза у Мигули заслезились с удвоенной силой; он занюхал водку засаленным рукавом, шумно перевел дыхание и, не отвлекаясь на такие мелочи, как сервировка стола, зубами отхватил изрядный кусок от купленного в магазине колечка краковской колбасы. Жуя, он оглядел убогую, заросшую грязью, с отставшими обоями и отвалившимся кафелем кухоньку. По мере того как водка оказывала свое благотворное воздействие, окружавшая Мигулю убогая действительность буквально на глазах приобретала оптимистичную, радужную с жемчужным дымчатым отливом окраску. Угрызения совести, и без того не чересчур сильные, пошли на убыль и скоро исчезли совсем. А из-за чего переживать? Что он, старушку ограбил? Младенца задушил и с кашей сожрал? Да ничего подобного! Взял вещицу, которую другие люди до него нашли... Да какое там – нашли! Могилу ограбили, вот и вся их находка. Так-то искать любой дурак умеет.

Мигуля окрепшей рукой наливал себе второй стакан водки, когда в крошечной прихожей его однокомнатной хрущевки предательски скрипнула половица. Мигуля ничуть не испугался: дверь он запирал только на ночь, да и то не всегда, брать у него в квартире было нечего, и, если кто-то вошел без стука (звонок-то у него уж лет пять как поломался, а починить не доходили руки), значит, это свой человек, хорошо знающий, какие в этом доме заведены порядки. Может, кому-то замок надо починить, а верней всего, что кто-то из соседей-алкашей углядел в окошко, как Мигуля возвращался домой с двумя пузырями беленькой, и решил присоединиться. Что ж, это всегда пожалуйста, если человек хороший!

Аккуратно, чтобы не разлить, поставив бутылку и стакан на стол, Мигуля встал с шаткой табуретки и, вытянув шею, выглянул из кухни. В дверях прямо напротив него стоял совершенно незнакомый ему человек. Был он высок, широк в плечах и сравнительно молод – лет тридцати пяти, не больше. Несмотря на несусветную жарищу, на незнакомце были черные брюки, заправленные в высокие ботинки военного образца с окованными блестящим железом, прямо как у сварщика, носами, и кожаная мотоциклетная куртка, вдоль и поперек исполосованная металлическими змейками "молний". Под курткой была надета черная футболка, поверх которой лежала толстая, затейливо сплетенная золотая цепь. У него были длинные, как у бабы, волосы, почти до лопаток, светло-русые, густые, собранные сзади в роскошный лошадиный хвост.

– И-го-го, – сказал Мигуля первое, что взбрело ему в голову при взгляде на этот хвост. – Музыку я не заказывал, – добавил он, заметив в левой руке у незнакомца твердый пластиковый чехол, формой напоминавший гитару, – но все равно заходи. Или ты, мил человек, дверью ошибся?

– Нет, – с непривычным, одновременно твердым и тягучим акцентом заявил незнакомец. – Не ошибся. Если ты – Мигуля.

– Ну, я Мигуля, – ответил хозяин. – И что с того?

– Я приезжий, – сообщил незнакомец то, что и без этого сообщения было очевидно. – Хочу выпить. Не люблю пить один. Не люблю ресторан. Мне сказали, тут живет Мигуля, с ним можно выпить.

Он вынул из-за пазухи правую руку, в которой, к великой радости хозяина, оказалась литровая бутылка шведской водки. Это сладостное видение моментально вышибло из затуманенной алкоголем головы даже те слабенькие подозрения, которые поначалу там были.

– "Абсолют", – сказал незнакомец, у которого, похоже, была привычка объяснять то, что любой зрячий мог без труда увидеть своими глазами. – Можно мне войти?

– Милый ты мой! – растроганно пропел Мигуля, делая шаг навстречу незнакомцу и совершая энергичные приглашающие жесты обеими руками. – Ты еще спрашиваешь! Как говорится, заходи, гостем будешь. А если с бутылкой, так и за хозяина прокатишь...

Судя по вежливой улыбке, которой незнакомец встретил эту тираду, понял он ее едва ли на половину. Однако главное было понятно: хозяин не имел ничего против его визита. Уяснив это, гость ступил из прихожей в комнату, аккуратно прислонил к стене у двери свою гитару и остановился в нерешительности, не зная, куда двинуться дальше.

– Сюда, сюда давай! – указывая на дверь кухни, поторопил его Мигуля. – По-нашему, по-простому, без столового, значит, серебра... Заходи, друг любезный, дернем за знакомство! Так ты, значит, у нас проездом? Музыкант?

– Да, – вслед за хозяином проходя в кухню, ответил гость, – немножко. Рок-группа, да? Давать здесь концерт и уезжать. Ехать дальше, Екатеринбург. Рок-фестиваль, да? Много музыка, много девушки, много водка, немножко марихуана, понятно, да?

– Понятно, понятно, – почти силой усаживая гостя на шаткий табурет и шаря по всем углам в поисках еще одного чистого стакана, сказал Мигуля. – Говор у тебя смешной. Откуда ж ты такой нарисовался?

– Прибалтика, – сказал гость. – Латвия, да? Рига. Меня звать Юрис.