За решеткой особый мир. В тюремных камерах нет ни плиты, ни микроволновки, ни много ещё чего из того, что мы привыкли видеть дома на кухне. Время от времени заключенные пытаются соорудить некоторое подобие плиты в виде изогнутой спирали, сделанной из разобранного кипятильника. На какое-то время сие дитя тюремной фантазии облегчает процесс приготовления пищи до тех пор, пока добровольно не перегорает или принудительно не изымается во время обыска, потому как из электроприборов тюремное начальство нормально воспринимает только кипятильник — вещь незаменимую в тюремном быту. При помощи кипятильника варят всевозможные супы и каши в тюремной шлёмке или тромбоне.

Процедура приготовления горячей пищи не отличается особой сложностью — в вышеназванную тюремную посуду заливается вода, засыпается что кому надо, туда же вставляется кипятильник — и содержимое, предварительно доведенное до кипения, варится нужное время. Процесс несложный и, в некотором смысле, коллективный, учитывая тот факт, что в камере розетка одна, а кушать или чайку попить хочется всем. Вот и торчит из розетки бесчисленное количество оголенных проводов. Арестанты толпятся вокруг них круглые сутки, наступая друг другу на ноги и периодически подпрыгивая от ударов тока. Тюремщики всё видят, всё понимают и по-прежнему упрямо запрещают передавать заключенным с воли тройники и удлинители. Арестанты, в свою очередь, упрямо проносят в камеры эти самые тройники и удлинители, добытые нелегальным путем в обход тюремных запретов.

По складу характера тюремщики — весьма любознательные существа. Их хлебом не корми — дай порыться в вонючих тюремных шмотках. Во время бесчисленных обысков (иногда по несколько раз на день) надзиратели проявляют недюжинную изобретательность, стремясь найти и отобрать у заключенных понравившиеся им предметы. Арестанты напрягают фантазию, как бы всё получше да спрятать (такое впечатление, словно из заключенных готовят профессиональных разведчиков для заброски на вражескую территорию). Вот так, в страстях и хлопотах, и протекает тюремная жизнь — одни ищут, другие прячут. Одним словом, все при деле.

Ещё один тюремный прикол можно озаглавить словом “товарка”. Заключенному периодически приносят в камеру список вещей и продуктов, среди которых он выбирает то, что хотел бы приобрести. Список сам по себе скучный, без какого-либо намека на разнообразие и оригинальность. Дабы читающий его не сильно раскатывал губы, в правилах Лукьяновской тюрьмы черным по белому сказано: заключенный, имеющий на тюремном счету деньги, имеет право потратить не более пятнадцати гривен в месяц, что на сегодняшний день составляет (в зависимости от колебаний курса) примерно то ли три, то ли четыре американских доллара. Кто установил это идиотское ограничение и для чего — как обычно, никому неизвестно, но тюремщики тщательно его соблюдают.

Вместе с тем, от отмены вышеназванного ограничения выиграли бы и заключенные, и тюремщики, как минимум, по следующим причинам:

— заключенные получили бы возможность питаться значительно лучше, в результате чего они были бы менее озлоблены. Сытый человек менее агрессивен, нежели голодный, а значит, уменьшилось бы количество тюремных конфликтов;

— как я посмотрю, среди заключенных немало обеспеченных людей, которые с удовольствием полностью отказались бы от тюремной баланды. Впрочем, выходцы из малообеспеченных слоев общества также тратили бы не пятнадцать гривен ежемесячно, а, как минимум, в раз пять больше. Следовательно, тюрьма сэкономила бы деньги за счет уменьшения затрат на приготовление тюремного пойла и неплохо заработала бы на объемах продаж как продуктов питания, так и полезных за решеткой вещей.

Однако это всё лирика. Мечты, мечты... Никому нет дела до того, как улучшить арестантскую жизнь, пусть даже и за счет самих арестантов. Тюремщикам глубоко наплевать на увеличение каких-то там объемов продаж, на какую-то прибыль... Они и так неплохо зарабатывают. Чем больше дефицита в тюрьме и чем больше у заключенных проблем — тем больше денег крутится в теневом обороте.

Что-то мы заболтались. Самое время сварить рис в тюремном тромбоне. Слышишь, романтик с большой дороги, к тебе обращаюсь! Сделай любезность — притормози возле двери и прикрой спиной сечку, чтобы попкарь не попалил, пока я заточкой лук порежу. Ты её, кстати, под какую газету засунул? Вон под ту, со статьей о различных диетах, гербалайфах и сжигателях жира? Ну и чудят же там, на свободе! Какой только чепухи не понапридумывают в то время, когда всё гениальное просто. Достаточно помочиться на дверь райотдела — и уже через пятнадцать суток десяти — двенадцати килограммов как ни бывало. Дешево и эффективно. Выйдешь на волю раньше меня — не забудь запатентовать как средство для похудения.

Глава 11. Интеллект и тюрьма

“Преимущество дураков в том, что они никогда не скучают без умных”

(мнение)

Зачем “человеку разумному” интеллект, и где именно он находится — знает не каждый. Впрочем, ничего странного в данном явлении нет. Если ты внимательно заглянешь вовнутрь черепной коробки, то наверняка заметишь, что челюсти занимают значительно больше места, чем малопонятное серое вещество, прозванное учеными мозгом. По всей видимости, Создатель, задолго до появления на свет скучной госпожи Науки, однозначно и недвусмысленно определил, что для человека является более важным, а что так, на всякий случай. Тем более, как подсказывает практика, подавляющему большинству homo sapiens мозговые извилины не помогают, а мешают полноценно жить и получать удовольствие от общения с миром.

Обычно слово “интеллект” ассоциируется с чем-то разумным. Например, с огромной библиотекой или полетом космических кораблей. Чего, естественно, никогда не скажешь о слове “тюрьма”. У людей, никогда не бывавших в местах “не столь отдаленных” и по роду деятельности весьма далеких от романтиков с большой дороги, тюрьма воспринимается не иначе как место, где “больно бьют” и постоянно насилуют в “одно интересное место”. Кстати, достаточно широко распространенное среди обывателей мнение о местах заключения.

На сей счет смею всех успокоить — мусора зверствуют, как правило, только в первые дни задержания, когда ревнивые подмастерья Закона выколачивают из граждан удобные для следствия показания. Что же касается нетрадиционной сексуальной ориентации, то на свободе (вопреки устойчивому мнению социологов) процент голубых и всяких там “неформалов” значительно выше, чем за решеткой. Все эти охи-вздохи по поводу “бьют и насилуют”, если кого и касаются, то таких закоренелых неудачников, каких ещё поискать надо, а вовсе не среднестатистических арестантов. За решеткой (в отличие, от свободы) уважающему себя человеку никто слова худого сказать не посмеёт, не говоря уже о чем-либо большем. И для этого вовсе не обязательно отправлять в реанимацию соседа по камере. Так сказать, в профилактических целях и для укрепления тюремного авторитета. Зачем? Достаточно спокойно сказать несколько слов.

Когда думаешь о тюрьме, сидя в вонючей камере, а не глядя на неё из покачивающегося на рельсах трамвая, то первое, что приходит в голову — так это сравнение с гнилым застывшим болотом, в котором ровным счетом ничего не происходит, где время, словно кусок засохшей грязи, прилипшей к потолку невесть когда. У пессимистов тюрьма ассоциируется с серым кладбищенским склепом, у оптимистов — с заброшенным островом, отрезанным от внешнего мира.

Болото, склеп, остров...

С болотом тюрьма ассоциируется чаще всего. Она похожа на него как внешне, так и по своей внутренней сути. Подобно вязкому, омертвевшему болоту, тюремные стены, как бы исподволь, незаметно, засасывают в трясину человеческий разум тех, у кого он ещё сохранился. Трезвомыслящий человек, не спеша прогуливающийся по тюремному дворику, похож на невесть откуда взявшегося Маугли, волею судьбы живущего в волчьей и, к сожалению, не такой благородной, как у Киплинга, стае.

В тюрьме происходит массовое отупение. Где-то там, на воле, лицам с явными признаками “ку-ку” рекомендуют лечиться, здесь же, за тюремной решеткой, быть дебилом вполне нормально, я бы даже сказал — престижно.

Об армии и тупости военнослужащих в народе ходит не меряно анекдотов. Однако, если бы существовали соревнования по идиотизму, то тюрьма обыграла бы армию, как профессиональный шулер сопливого дворового мальчишку. Я как-то на досуге задумался: почему же в таком случае о тюрьме, в сравнении с армией, анекдотов ходит значительно меньше? Потом понял. Для того, чтобы придумывать тюремные анекдоты, важно не только отлично знать местную жизнь, но и иметь хотя бы слабое подобие интеллекта для переваривания получаемой информации. А если в голове вместо серого вещества маргарин?

Тюрьма — это склеп, в котором люди похоронены заживо. “Мы как будто бы есть и как будто нас нет...”— в этом коротком обрывке из разговора заключенных — вся арестантская жизнь. Ты не знаешь, что стало с твоими близкими. Им неизвестно, что стало с тобой, что ты ешь, как спишь, о чем думаешь... Ты ушел из привычного течения жизни, взяв с собой только то, что на тебе было в момент ареста. Ушел, оставив память и надежду на то, что ты обязательно, во что бы то ни стало, вернешься.

Тюрьма — это остров, и в этом сравнении также есть некий смысл. Когда в XIX веке строили Лукьяновскую тюрьму, она находилась за городской чертой. С тех пор Киев вырос невероятно, и тюрьма оказалась в центральной части столицы, как грязный, вонючий памятник тоталитарным режимам.

Увы, это не тюрьма на Сейшелах. Там действительно — остров как остров, с приличным, калорийным питанием. Бананы и кокосы: ешь, сколько влезет. Пляж, достойный внимания. Правда, купаться разрешают только два раза в день. Никаких тебе решеток и колючей проволоки. Тюремщиков — так, для порядка, человека четыре, чтобы было кому на соседний остров смотаться, если арестанты чего-нибудь пожелают. Живут же люди! У нас почему-то никому в голову не приходит на Трухановом полуострове нечто “не столь отдаленное” возвести, хотя место, как будто бы, неплохое. Уж во всяком случае получше, чем прилегающий к Лукьяновскому рынку район.

...Однажды, накануне ноябрьских праздников, перебирая старые порванные газеты, сваленные плотной стопкой в углу камеры, я наткнулся на брошюру, написанную бывшим американским заключенным, переквалифицировавшимся в тюремной камере из вора в священника. Сама по себе брошюра так себе — обычная религиозная реклама, призывающая верить в Бога, ничем, собственно не отличающаяся от миллионов подобных брошюр, написанных под разными именами, но по одному и тому же трафарету.

Вместе с тем, в брошюре нашлась парочка любопытных мест. Читаешь описание американских тюремных ужастиков и диву даешься! У нас на воле редко кто живет так, как у них на зоне. Каждое утро свежие фрукты, чистые простыни, оборудованный тренажерами просторный спортивный зал, дабы не захирели дряхлые арестантские мышцы. Плохо им там, исстрадались бедолаги... Может быть, нам с ними поменяться местами, так сказать, для обмена опытом? Ведь ездят туда-обратно в рамках культурного обмена студенты, рабочие, вот уже и до военнослужащих дело дошло. Самое занятное то, что автор брошюры, будучи особо опасным рецидивистом (если верить тому, что он написал), находясь под особым контролем, имел возможность с первых дней пребывания в тюрьме выписывать и получать горы всевозможной литературы со всех концов света, какие только душа пожелает. Представляю, как бы повытягивались физиономии американских зеков, узнай они, что передавать заключенным Лукьяновской тюрьмы любые печатные издания строго-настрого запрещены. (Мало ли что арестанты в тех книжках понавычитывают?). Даже такой бестселлер, как уголовный кодекс Украины, и тот, если передадут, то только с высочайшего разрешения руководства. Для этого родственникам арестанта следует написать заявление на имя следователя, пойти к нему на прием, объяснить, зачем заключенному понадобилась та или иная книга (а если речь идет о юридической литературе, то что конкретно арестант собирается в ней найти). Процедура не одного дня и весьма хлопотная: следователи — птицы вольные, их никогда не бывает на рабочих местах, а потом им ещё заявление изучить надо. Не стоит преждевременно радоваться, если заявление всё же прочли и подписали. Теперь с ним нужно пойти на прием к руководству тюрьмы. Тюремщикам также нужно внимательно его изучить, прежде чем подписать, после чего привратник на входе должен получить соответствующее распоряжение сверху и внимательно рассмотреть передаваемую литературу. Вдруг между строк записана невидимыми чернилами секретная информация, способная увести следствие по ложному пути и “воспрепятствовать установлению истины по делу”?

В тюрьме безграмотность приветствуется и всячески поощряется, грамотных заключенных не любят нигде. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие арестанты, благополучно отсидев в ожидании суда несколько лет, так толком-то и не знают, сколько им светит согласно буквы закона. Отдельные персонажи настолько нелюбопытны, что не знают этого не только после приговора суда, но и после отбытия всего тюремного срока. Одним словом, не забивают голову посторонними мыслями.

К счастью, нелегально пронесенные в камеру книги надзиратели во время обысков не отбирают, а то и вовсе можно было бы взвыть от тоски. Впрочем, на что они им? Разве что бутылку водки сверху поставить. Как я заметил, к литературе во всех её проявлениях тюремщики относятся крайне скептически и равнодушно, а на книги без картинок смотрят и вовсе презрительно-удивленно. Зачем только люди на них деньги тратят? Тем более, что в тюрьме есть чудесная библиотека!

На тюремной библиотеке следует остановиться отдельно. Ничего похожего на свободе ты не видел — ни по форме, ни по содержанию. По количеству и богатству произведений литературы тюремная библиотека имеет все шансы получить Гран-при в номинации “за оригинальность”. Начнем с того, как она выглядит. Один раз в месяц открывается всё та же кормушка, и грустная, вызывающая жалость женщина неопределенного возраста с лицом, перепачканным дешевой турецкой косметикой, протягивает несколько пожеванных картонных карточек с перечнем литературы. Из них следует выбрать нечто и в ограниченном количестве. Спустя полчаса дама появляется снова в сопровождении такого же, как и она, грустного и худого заключенного, несущего под мышками стопку тюремного чтива. Взамен отобранных заключенными карточек в кормушку просовывается литература, и женщина неопределенного возраста исчезает, появляясь вновь лишь через месяц. Поменять выбранный журнал или книгу и теоретически, и практически невозможно — дама раньше вышеуказанного времени не появится, и звать её такое же глупое и бессмысленное занятие, как бороться с восходом солнца. Кроме того, достаточно часто выбранная карточка не совпадает с тем, что просунут в кормушку. Возмущаться нет ни малейшего смысла. Будешь шуметь — всё отберут и вообще ничего не получишь, а так хоть что-то.

Переходим теперь к качеству и содержанию тюремной “библиотеки”. Любая свалка макулатуры отличается от разносимой по камерам литературы, примерно как библиотека Оксфордского университета от этой самой вышеназванной свалки. По всей видимости, не принятую в переработку макулатуру привезли в тюрьму в начале семидесятых годов. Не выбрасывать же её, а так — пусть зеки читают, им всё равно делать нечего. Замусоленный журнал без начала и без конца, датированный более поздним периодом — годами эдак восьмидесятыми, воспринимается как музейная редкость. Кто знает — может быть, где-нибудь в загашнике у тюремщиков и стоят аккуратные ряды книг, чтобы было что показать проверяющим, но то, что к нам в камеру они никогда не попадут — в этом ни у кого из арестантов нет и тени сомнения.

Посему, как и во многих других тюремных вопросах, “спасение утопающих — дело рук самих утопающих”. Хочешь читать — напрягай адвокатов, тюремщиков, на худой конец — сокамерников (хотя будет лучше, если ты никогда и ничего у других заключенных просить не будешь — это неписаное правило желательно не нарушать. Во-первых, просьба может быть неверно истолкована со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во-вторых, малейшая зависимость от кого бы то ни было опасна). Пусть за определенное вознаграждение пронесут в камеру то, что ты считаешь для себя необходимым.

Человеческий мозг, как это ни печально, является неотъемлемой частью всего организма. Подобно любой другой части тела, он имеет свойство и развиваться в заданном направлении, и атрофироваться, если о нем позабыть, болтаясь круглые сутки на нарах, уперев равнодушный, немигающий взгляд куда-нибудь в трещину на потолке.

Заметить, как постепенно выходят из строя внутренние органы, легко — мозг получает и обрабатывает получаемые от всего организма импульсы, сигнализирующие о болевых ощущениях, об одышке, об угасании зрения. Что же касается деградации мозга, то заметить её невероятно трудно, потому что именно мозг контролирует весь организм, включая себя самого. Для того, чтобы трезво оценить, что же на самом деле происходит внутри собственной черепной коробки, необходимо обладать как минимум высокой степенью самокритики и самоконтроля, а также умением абстрагироваться. К сожалению, это не многим дано. Обычно люди плохо воспринимают неприятные новости и стараются не думать о них, вместо того, чтобы сделать разумные выводы и попытаться что-либо изменить как в себе, так и в окружающем мире.

Кстати, на данной особенности человеческой сущности построен достаточно часто встречающийся прием межличностных отношений. Состоит он в том, что подчиненный, стремящийся сделать карьеру, сообщает своему боссу только хорошие, приятные для слуха вести, стараясь подстроить ситуацию таким образом, чтобы всё плохое и неприятное говорил конкурент. Спустя какое-то время один подчиненный начинает ассоциироваться у шефа с чем-то хорошим, другой, соответственно, с чем-то плохим. При виде первого невольно поднимается настроение, при виде второго, даже если всё идет хорошо, возникает чувство напряжения и тревоги. Первого приближают к себе, второго отдаляют. У первого появляется реальная возможность продвинуться вверх по служебной лестнице, второй остается на прежнем месте, несмотря на то, что профессионально он может быть подготовлен значительно лучше, чем первый.

В тюремной жизни всё происходит точь-в-точь, как на свободе. Перед тем, как втереться в доверие, аккуратно забросят в разговоре (как рыбак крючок с леской) пару-тройку лестных, приятных для слуха фраз о том, как повезло окружающим с таким сокамерником как ты. Заглотнул наживку — всё, готовься. Скоро сожрут.

Когда находишься за решеткой и, к тому же, в состоянии постоянного нервного напряжения, не так-то легко сохранить способность думать разумно. Однако это непременное условие выживания. Чем лучше работает компьютер внутри головы — тем больше шансов с минимальными потерями выбраться на свободу.

Среди наиболее простых и доступных видов тренировки мозговых извилин первое место занимает заурядное чтение печатной продукции с последующим анализом прочитанного. Чем больше информации поступает в мозг — тем лучше. Где-где, а в тюрьме от переизбытка полученных знаний ты явно не заболеешь. В этом отношении положительным сдвигом в политике, проводимой тюремным начальством, явилось разрешение родственникам заключенных выписывать для арестантов некоторые газеты. Приходят они в тюрьму с опозданием (пока надзиратели их полистают) на несколько дней, часто теряются, но это всё пустяки. Ведь что-то да доходит до камеры! Обращаюсь к вам, друзья и родственники коллег по несчастью. Если кто-то из ваших уселся за решетку — поинтересуйтесь у местного тюремного руководства, можно ли ему выписать какое-то количество печатной продукции. Поверьте — не повредит. Что? Читать не умеет? Научится. Не все начинают изучение родного языка с букваря. Некоторые со статей уголовного кодекса.

Постепенно, размяв глаза на газетных статьях, можно перейти на печатную продукцию пообъемистей и потяжелее по весу. Обычно такую макулатуру называют книгами. Книги, в свою очередь, делятся на те, которые в твердом переплете, и те, которые в мягком. В тюрьме предпочитают иметь дело с книгами в мягком переплете — они легче по весу, а потому их проще таскать вслед за собой из камеры в камеру.

Первую книгу, которая попала ко мне в камеру легальным путем, наверняка можно отнести к разряду тяжелых — как по весу, так и по количеству вложенных в неё мыслей. Это были труды немецкого философа Иоганна Готлиба Фихте, написанные в конце XVIII — начале XIX веков. Справедливости ради замечу, что тюремное начальство разрешило передать мне две книги, но вторая (роман Джека Лондона “Смирительная рубашка”), к несчастью, была в мягкой обложке, и её на неопределенный срок забрали почитать мои адвокаты.

Более внимательно изучить творчество известного идеалиста я планировал ещё со студенческих лет. Однако, в силу того, что Фихте не тот автор, который легко усваивается в промежутке между бокалом пива и очередным телешоу, я никак не мог выкроить время, дабы целиком углубиться в чтение толстых томов с золотым теснением, стоящих на книжной полке моего рабочего кабинета. И тут на тебе — мусора подсуетились. Никогда ещё в моей жизни не было столько свободного времени, как в тюрьме. Никаких тебе телефонных звонков, встреч, беготни... Лежи себе на деревянном полу (как в КПЗ) или на нарах (как на Лукьяновке), думай о вечном. Правда, лампочка, круглые сутки горящая перед глазами, мешает спать и всякие там разные насекомые время от времени по лицу пробегают, как в передаче “В мире животных”, но это ещё ничего — жить можно, бывает похуже. Как ни крути, а самое время для чтения серьезной литературы, требующей определенной концентрации внимания. Единственное, что мешает углубиться в чтение (не считая мусоров с их воспаленным воображением и беспокойных соседей по камере) — так это опять-таки всё та же противная лампочка, которая мешает спать. Как для сна, то она горит достаточно ярко, как для чтения — невероятно тускло. Зрение при таком освещении садится капитально. О естественном, дневном свете мечтать не приходится — внутри камеры окна добросовестно заварены листами металла (так, чтобы до решеток, наваренных снаружи, невозможно было добраться), с просверленными в них тоненькими дырочками, типа — для воздуха. Толку от них мало, хотя... Какая-никакая, а вентиляция.

Долгое время труды Фихте были единственной книгой в камере. Пока мои глаза отдыхали, а мозговые извилины переваривали прочитанное, книгу читали сокамерники. Причем, не просто внимательно читали, а активно обсуждали чуть ли не каждую страницу, словно на научном диспуте. Ничего похожего я раньше не слышал — ни во время семинаров в стенах родного университета, ни во время обсуждения диссертационных работ на заседаниях ученого совета.

В первый день, так сказать, коллективного чтения я подумал, что меня разыгрывают, а когда въехал, что они действительно читают и понимают, что там написано, — растерялся от неожиданности. Чтобы понять мое состояние, следовало бы увидеть ту публику, которая находилась вместе со мной в камере предварительного заключения. Тогда бы все вопросы отпали автоматически. Представьте себе homo sapiens, который вообще никогда книг не видел и вдруг ни с того ни с сего взял от скуки сочинения Фихте и начал читать. Пусть по слогам, но читать! Зрелище уникальное в своем роде.

Постепенно мне открылся скрытый смысл происшедшего. Я отчетливо увидел, как у некоторых соседей по камере реализовывается возникшая на подсознательном уровне потребность в мобилизации (пусть даже путем банального чтения) определенных участков мозга, которые в дальнейшем могут помочь выжить в экстремальных условиях. Особенно ярко это проявилось у тех, кому кроме расстрела от “самого гуманного и справедливого” в мире суда ждать больше нечего.

Человеческий организм, словно индикатор, мгновенно реагирует на малейшие изменения в окружающем мире, подсказывая самому себе, какие силы следует активизировать в той или иной ситуации, а какие должны спокойно ожидать своего часа. Не нужно ничего выдумывать, нужно только слушать себя. Однако, человеческим существам больше нравится брести в темноте, чем идти по ярко освещённой дороге.

Я часто задумываюсь над тем, почему подавляющее большинство из ныне живущих так до сих пор и не осознало простейшую, казалось бы, истину — подобно тому, как каждая человеческая клетка является одновременно и самостоятельной единицей, и частью всего организма, так и сам человек — неотъемлемая часть исполинского тела Вселенной. Тела, для которого не существует ни времени, ни пространства, потому как названные измерения существуют только для его отдельных частей, но не для целого.

Я снова провожу параллель с человеческим телом, чтобы ты меня лучше понял. Подобно тому, как каждая клетка, находящаяся внутри человеческого тела, способна принимать и принимает информацию, поступающую к ней из всех уголков организма, так и человек способен видеть и слышать всё то, что происходит на любом другом конце планеты, всё то, что было пусть даже несколько тысячелетий назад, всё то, что будет как в близком, так и в далеком будущем. В этом нет ничего сложного. Нужно всего-навсего научиться слышать себя — вот и всё.

Все величайшие истины мира просты.

Самое сокровенное Знание лежит перед тобой, как на ладони. Открой глаза, протяни руку — и оно станет твоим.

Люди чаще всего теряют то, что имеют, и не получают того, что могли бы иметь, исключительно по одной-единственной причине — они не верят в то, что это может им принадлежать (даже тогда, когда оно им уже принадлежит). У людей нет веры, они суеверно боятся слышать едва различимые импульсы из глубин Бездны и сознательно делают сами себя слепоглухонемыми, а потом удивляются — откуда Нострадамус всё знал наперед? А, может быть, он был таким же, как все? Только вот, в отличие от окружающих, не боялся слышать себя, не боялся верить, открыв Господу свое сердце.

Учитель из Назарета мог идти по воде, потому что верил — Он может идти. Те, кто поверили, также смогли пойти за Ним вслед. Ты не в состоянии пройти сквозь многометровые тюремные стены потому, что сам не веришь в возможнось этого. Впрочем, ты даже не пытался поверить. Так — напряг воображение и снова расслабился, ворочаясь на тюремных нарах. Между тем, подобные умственные упражнения не имеют ничего общего с подлинной верой.

Не правда ли, странно вспоминать о том, что со мной было на КПЗ, о чем я там думал... Занятно перебирать в памяти воспоминания об одной камере, сидя в другой, не намного лучшей (если понятия “лучше” и “хуже” вообще здесь уместны). Разве что отдыхаем мы теперь на Лукьяновке, а не на Подоле.

В эту минуту там, за решеткой — глухая, беспросветная Ночь. Для нас весь мир перестал существовать, и осталась только одна реальность — тюремная камера размером в два с половиной шага в ширину и в четыре в длину. Камера для четверых зверски усталых, но несломленных человек.

Впрочем, здесь не так тесно, как может показаться на первый взгляд постороннему, не привыкшему к тюрьме человеку. Мир внутри нас ничуть не меньше того мира, который остался снаружи. К тому же, за решеткой легче, нежели на свободе, понять, что хотел сказать Фихте, когда писал о назначении человека.

...Перебирая в памяти различные упражнения, придуманные для развития интеллекта, невольно склоняешься к мысли, что наиболее эффективным и полезным тренингом является изучение иностранного языка.

Сама по себе идея чего-нибудь такое выучить в заключении далеко не нова. Языки осваивали многие знакомые нам исторические персонажи, коротая дни за тюремной решеткой. Да чего там далеко ходить? К примеру, Фрунзе освоил французский в ожидании исполнения смертного приговора. Тюремные надзиратели недоуменно хихикали, почесывая затылки. Они никак не могли взять в толк, с кем именно на том свете собирается разговаривать их арестант. Сам же Михаил Васильевич совершенно не планировал покидать планету в столь неспокойное и, вместе с тем, интересное для него время. Герой гражданской войны ни на мгновение не сомневался в том, что благополучно выберется из тюрьмы и расстреляет всех тех, кто вел себя с ним неучтиво. Что он, собственно говоря, и сделал впоследствии, неторопливо обдумывая, как бы получше объединить огромные территории в одно-единое государство. Ненавязчивое посвистывание пуль над головой совершенно не отвлекало командарма от возвышенных мыслей, а, скорее наоборот — как лунная ночь для поэта, благотворно воздействовало на нервную систему, вдохновляя на всё новые и новые подвиги.

В отличие от царской Малороссии, заключенным независимой Украины литературу без специального и высочайшего повеления не передают. Одни и те же учебники иностранного языка (преимущественно, английского), раздобытые нелегальным путем, гуляют из камеры в камеру, повышая интеллектуальный уровень их обитателей. Я, правда, не знаю ни одного, кто бы в совершенстве что-нибудь да выучил, но это, так сказать, вопрос третий. Главное, что отдельные лица настойчиво, месяцами, добросовестно учат один и тот же урок. Почему так долго? Обстановка не позволяет. К тому же, в заключении, в условиях массового отупения и откровенного дебилизма, компьютер в голове работает не так быстро, как на свободе.

Что поделаешь — в тюрьме особо выбирать не приходится. Многие интеллектуалы учат языки не по тем учебникам, по которым хотят, а по тем, какие есть в наличии у сокамерников. (Редко у кого есть свой собственный и, главное полный комплект учебных материалов. По крайней мере, я таких счастливчиков не встречал). Чаще всего бывает так, что у одного из сокамерников где-то под нарой валяется вводный курс английского языка, у другого — курс для более продвинутых, но уже не английского, а немецкого. Ничего страшного. Заключенные не отчаиваются. Поучили немножечко английский, теперь почитаем немецкий, пока в камеру не приедет продолжение английского учебника. То, что это самое продолжение может приехать года через два-три, никого не смущает. Всё равно сидим. Уже никто никуда не спешит.

Вместе с тем, и от такого изучения языков есть определенная польза. Чем глубже изучаешь язык другого народа — тем лучше начинаешь понимать поступки граждан, его населяющих. Ведь, в первую очередь, изучается не язык, а материализованная в языке манера мыслить, в которую каждый народ заложил своё особое отношение к окружающему миру. Ты как бы отходишь в сторону и начинаешь смотреть на многомиллионные народы, словно на отдельно стоящих людей, нередко связанных между собой кровными узами. Порой любящих и готовых к самопожертвованию. Порой ненавидящих и стремящихся стереть друг друга с лица земли на протяжении тысячелетий.

Даже самые незаметные, неброские изменения, происходящие в жизни народов, накладывают отпечаток на их язык. Нечто подобное происходит и с каждым отдельным человеком. Любое изменение в жизни, не говоря уж о более серьезных процессах внутри черепной коробки, отражается в обыденной речи. То, что не способен определить ни один рентгеновский аппарат, несложно установить, внимательно послушав, что и как говорит интересующий тебя пассажир.

Человеческие головы — словно компьютеры. Чем примитивнее их устройство — тем примитивнее речь. В случайных словах (которые никогда не бывают случайными), в обрывках брошенных в спешке фраз материализуются мысли. Людей выдают мелочи, как бы тщательно они не скрывали лицо. Умение замечать мелочи и, основываясь на них, безошибочно делать единственно верные выводы сродни искусству, освоить которое легче, если ты практикуешь изучение иностранных языков. При условии, что твои занятия проходят осознанно, а не превращаются в тупую зубрежку ранее незнакомых для слуха импортных слов.

Я смотрю на скучные лица сокамерников и думаю: а о каких, собственно, знаниях вообще может идти речь? Большинство заключенных читает по слогам, путаясь и запинаясь в словах, так до сих пор и не научившись грамотно выражаться на родном языке, а тут иностранный... Тех, чудом сохранившихся динозавров, которые всё ещё пытаются что-то учить, убивая зрение под тусклой тюремной лампочкой, волнует исключительно результат — научиться в совершенстве говорить и читать на другом языке, чтобы в будущем с выгодой для себя использовать полученные навыки. Если, конечно же, у них будет это самое будущее. К чему ещё ведет учебный процесс, никому нет ни малейшего дела. Никто из заключенных не намерен забивать голову сложными алгоритмами и уподобляться Икару, взлетевшему слишком высоко над волнами моря.

Когда невесть откуда появившееся вдохновение совпадает с не заполненными бытовухой минутами, арестанты берут в руки замусоленную ручку, тщательно разглаживают лист бумаги и начинают писать во всевозможные инстанции бесчисленные жалобы, протесты, прошения и, конечно же, письма родным и друзьям. Жалобы и прочее слуги закона просматривают безо всякого интереса, отмахиваясь от них, словно от назойливых мух. Чего совершенно не скажешь об арестантских письмах. Что-что, а эти литературные памятники читаются и изучаются с нескрываемым интересом. Все имена, упомянутые в письмах, фиксируются, так сказать, на всякий случай, затем выборочно проверяются. Все заключенные знают об этом, но что любопытно — многие из тех, кто угрюмо молчал на допросах, добросовестно описывают свои художества в посланиях сподвижникам на свободу. Понятно, что такие послания до адресатов доходят не сразу, а с опозданием месяца эдак на два, когда на них одевают наручники и предъявляют письма с неволи как вещественные доказательства, приобщенные к материалам уголовного дела.

Печальных примеров сколько угодно, но арестанты упрямо продолжают писать. То ли им не хватает внутрикамерного общения, то ли проклевываются литературные наклонности или просто от скуки — так сразу и не разберешь. Неужели непонятно, что в девяносто девяти случаях из ста тюремная почта контролируется операми? Очевидно, не понимают или делают вид, что не понимают, помогая хозяевам дергать марионеток за нитки. Вот и плывут по протянутому канатику (сплетенному из ниток со старого распущенного свитера) из камеры в камеру тюремные ксивы, незаметно увеличивая некоторым заключенным и без того не такой уж и маленький срок.

М-да... Никогда не предполагал, что придется окунуться в этот особый, ни с чем не сравнимый мир. Мир, в котором деградирует и нравственно разлагается каждый, вне зависимости от того, кто он — заключенный или тюремщик, добровольно выбравший жизнь сторожевого пса. У одних гуманоидов загнивание мозговых извилин проявляется быстрее, у других, наоборот, медленнее и более вяло — здесь играет роль тот факт, с каким внутренним стержнем человек пришел с воли. Мне жаль тех арестантов, кто по малолетке попал за решетку сырым куском человеческой глины и оформился как homo sapiens на дешевых казенных нарах. Такие обречены.

Тюремная камера — словно общий вагон остановившегося в темноте поезда. Люди коротают время за спорами, ссорами, разговорами, воспоминаниями, но, если брать по большому счету, каждому из пассажиров глубоко плевать на судьбы случайных и не случайных попутчиков. У каждого своя судьба, своя, не похожая ни на чью, дорога домой.

Интересно, а как ты поступишь, если ради того, чтобы выйти из вагона, необходимо будет растолкать пассажиров, стоящих возле выхода из него? Будешь ли ты церемониться со своими попутчиками? Будут ли они считаться с тобой, если им придется выбирать между твоей, чужой для них жизнью, и такой долгожданной свободой? Те, с кем ещё вчера ты делился последним куском хлеба? С кем ел, пил, мечтал, строил планы на будущее? Не лучше ли подумать об этом сейчас? Мало ли что может стрястись в этой жизни... Когда Судьба поставит нас перед выбором, времени для раздумий не получит никто.

Глава 12. Как относиться к сокамерникам

“В Раю такой климат!..

Но в Аду такая компания!..”

(мысли вслух)

В повседневной жизни люди нередко произносят слова: “ Это мой мир”. Невероятно простая, на первый взгляд, фраза слетает с уст привычно, легко. Обычно никто не задумывается над её смыслом, над тем, что именно входит в понятие “мой” или “наш” мир. Что? Может быть, вещи, к которым привыкаешь за долгие годы или один и тот же до тошноты надоевший вид из окна, без которого вдруг становится невообразимо горько где-нибудь на другом конце планеты?

Иногда постороннему человеку трудно понять, зачем беречь, казалось бы, бесполезную вещь, вместо того, чтобы выбросить её на свалку. Ему не понять, что ты хранишь не вещь, а воспоминания и мечты, материализованные в этом, как правило, ничего не значащем с точки зрения денег предмете. Дети насмешливо смотрят на старые вещи, воспринимая их как причуды стареющих родителей. Старики же смотрят на вещи и видят в них, словно в экране телеэкрана, часть своей, уже прожитой жизни. Чем старше становится человек, тем сильнее он прирастает к вещам, тем больнее ему расставаться с ними, словно он расстается не с предметами быта, а с самой Жизнью.

Предметы, словно острые спицы, на которые нанизываются мгновения, дни, годы, каждый наш шаг на земле... Впрочем, все эти вещи были бы ничто, если бы они не являлись декорацией для людей, населявших или населяющих в настоящее время наш мир. Люди — главная и чуть ли не единственная составляющая вышеназванного понятия. Именно от окружающих нас людей зависит, во что превращается земной путь — в сказочный Рай или в преддверие Ада.

Я очень хорошо помню свой первый день в Лукьяновской тюрьме, когда после ряда унизительных процедур наподобие полуторачасового обыска, снятия отпечатков пальцев, фотографирования, прожаривания одежды в специальной доисторической камере (чем-то похожей на ту, в которой сожгли Сергея Лазо), медицинского осмотра и сидения в прокуренном каменном склепе, меня завели в огромный пустой коридор и оставили одного. Надзиратель равнодушно кивнул: ”Иди” (словно я знал, куда мне идти), а сам побежал куда-то по своим делам.

За время нахождения в камере предварительного заключения я, как оказалось, успел отвыкнуть от такого огромного пространства, каким мне показался в тот осенний день тюремный коридор. Я неторопливо шел по бетонному полу, удивляясь, что меня ведут не в наручниках и без усиленной охраны с разных сторон. Откуда-то справа, сверху падал солнечный свет, преломляясь сквозь тюремные решетки и замазанные краской стекла, покрытые замысловатым узором из налипшей грязи и пыли. Слева — тяжелые, железные двери камер, из-за которых не доносилось ни звука. Я шел в пьянящей, оглушающей тишине. Никогда ранее я не испытывал такого пронзительного чувства холода, замешанного на удивлении. Ранее мне, как и многим другим, только казалось, что я знаю вкус одиночества. На самом же деле это ощущение было мне незнакомо. Тогда, в тюремном коридоре Лукьяновской тюрьмы, я впервые ощутил, как дыхание одиночества прикоснулось ко мне. Словно величественная и надменно-холодная Снежная Королева прошла рядом со мной.

Голос надзирателя донесся откуда-то из-за поворота:

— Тебе сюда!.. Алло!.. Ты где?

Я пошел на голос. Было заметно, что пару минут назад попкарь второпях засосал стакан водки и теперь доброжелательно зажевывал её куском колбасы, приглашая войти в каменный гроб.

— Теперь ты здесь будешь жить. Хе-хе... — как мог сострил тюремщик, запирая за спиной дверь.

Первое, что бросилось в глаза, настороженные взгляды с разных сторон. Оно и понятно: в тюрьме отдыхают далеко не самые миролюбивые граждане планеты Земля. Практически любой арестант, кем бы он ни был, является источником потенциальной опасности для всех остальных. Мало ли что кому взбредет в голову на нервной почве? Естественно, ни о какой психологической совместимости арестантов не может быть и речи. Только злость и раздражение, умноженные на замкнутое пространство.

Нетрудно догадаться, что с тюремных нар на меня смотрели отнюдь не прототипы героев книг из серии “Жизнь замечательных людей”. Подавляющее большинство коллег по несчастью — процентов эдак на девяносто-девяносто пять — это серая, безмозглая масса, не представляющая ни малейшего интереса с точки зрения перспективы её изучения. Изучать здесь нечего. Это опустившееся быдло, неудачники от рождения и остающиеся таковыми до конца своих дней. Они были никем на свободе, таковыми они остаются, находясь за тюремной решеткой. Наблюдать со стороны, как эти великовозрастные щенки играют в тюрьму, надувают щеки и пытаются корчить из себя тюремных авторитетов, просто смешно.

При желании, загнать таких в стойло не составит большого труда. Они понимают исключительно язык силы, смелостью и умственными способностями не отличаются. Вместе с тем, любому мало-мальски серьезному человеку с перспективой длительной отсидки или расстрела нельзя забывать о том, что под ногами постоянно крутятся провокаторы, готовые подставить челюсть и улететь в нокаут, как только предоставится такая возможность. Их за это спустя некоторое время выпустят по амнистии. Тебе же слуги правопорядка, радостно хлопая в ладоши, впаяют дополнительный срок: “Ну что — раскрутился ?”. Поэтому относиться к быдлу надменно и легкомысленно крайне опасно.

В тюрьме (особенно в тюрьме) нужен трезвый расчет. Иногда приходится быть как тростник, который наклоняется к земле, пережидая порывы ураганного ветра, а затем вновь выпрямляется. Порой выгоднее сжать зубы и молча уклониться от конфликта. Но при этом всегда следует быть готовым к тому, что наступит время, когда единственно правильным решением будет вступить в бой и раздавить противника. Мне приходилось встречать на жизненном пути дурачков, которые вежливое и спокойное обращение с ними воспринимали не иначе как слабость, а поиск взаимовыгодного компромисса — как откровенную трусость. Они наглели, их терпели до определенного времени, а затем уничтожали.

Вся эта мразь, с которой волей-неволей приходится сталкиваться за решеткой, этого, конечно же, не понимает. Большая часть из них попала в тюрьму по малолетке или возле того, а так как в украинских тюрьмах в ожидании суда приходится болтаться по несколько лет, то за решеткой на радость окружающим ребятишки и повзрослели. Их возраст колеблется от восемнадцати до двадцати четырех лет, по суду им грозит в среднем от трех до восьми, что по нынешним меркам сущий пустяк. Все они, будучи на свободе, употребляли всевозможное наркотическое дерьмо, естественно, самое доступное и дешевое, а попались либо на воровстве, либо на заурядном вымогательстве — колоться ведь надо за что-то. Временами занятно наблюдать за поведением таких вот “героев”, которые вырывали из рук престарелых бабушек и инвалидов на улице хозяйственные сумки, а теперь рассуждали за кружкой чифира о тюремных понятиях.

Опера сознательно подогревают перспективных кандидатов в “блатные”, играя на их самолюбии и помещая в такие камеры, где они могли бы заматереть и набрать силу. Это выгодно на перспективу. Таких уродов чрезвычайно удобно вербовать, из них получаются идеальные осведомители и провокаторы, чаще всего используемые вслепую во время разработки несговорчивого арестанта. Отсутствие здравого смысла, умноженное на недоразвитость серого вещества, отнюдь не способствует пониманию, какая им отведена роль в данном спектакле. Им кажется, что это они правят в своем маленьком, игрушечном мирке, на самом же деле их используют как презервативы — попользовались и — вперед, на помойку.

В то время как быдло ведет себя вызывающе и пытается на каждом шагу привлечь к себе внимание, то по-настоящему серьезные люди в глаза не бросаются. Они и так достаточно засветились, о них пишут в газетах, показывают по телевизору. Таким пассажирам незачем распускать пальцы веером и демонстрировать окружающим собственную значимость. Как правило, в тюрьме они ведут замкнутый образ жизни, у них нет фотографий с воли, нет ничего, что бы указывало на то, кем они были и кем будут по возвращению на свободу. После развала социалистической системы подобные персонажи редко залетают в тюрьму по второму разу, им вполне достаточно однажды побывать за решеткой, чтобы проанализировать ошибки и обезопасить себя на будущее. Если от них Удача и отвернулась на какое-то время, то это вовсе не значит, что навсегда.

Посмотри на Степаныча. Этот уж точно к неудачникам не относится, несмотря на легкую экстравагантность наряда. Когда я впервые увидел дядю Гришу, он не произвел на меня ну никакого впечатления. С какой стороны ни зайди — натуральный бомж, одетый в антикварное тряпье. Антикварное вовсе не потому, что оно когда-то было дорогим. Как раз нет, подобные новые вещи и на прилавках магазина никакой ценности не представляют. Суть в другом. Таких шмоток сейчас не найти. Их носили в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, а тут за окном новое тысячелетие как будто бы на подходе. Можно только предположить, какое количество чердаков пришлось облазить родственникам Степаныча, чтобы его одеть.

На воле дядя Гриша прославился тем, что, благодаря его скромным усилиям, две трети крупного рогатого скота, бегающего по бескрайним украинским колхозным полям, эмигрировали за границу. Предположительно, в арабские страны.

Пока руководство страны не перегрызлось между собой во время очередной дележки прибыли, всё шло, как по маслу. Гриша регулярно колесил по планете, загорал на лужайке возле двухэтажного частного дома в предместьях Берлина и планировал покупку квартиры с видом на собор святого Петра в Риме.

К несчастью, госпожа Фортуна — невероятно капризная дама. К тому же Гриша не в меру расслабился под теплыми солнечными лучами и совершенно не желал прислушиваться к раскатам грома над облаками. Однажды поздним вечером в дверь настойчиво постучали, и невоспитанные граждане в штатском настойчиво порекомендовали дяде Грише дать показания на кое-кого из руководства. Хозяин дома не менее настойчиво отказался и попытался было выпроводить непрошеных гостей. Гости, однако, не унимались. На дядю Гришу одели наручники и привлекли к уголовной ответственности за неуплату налогов. Удивленный участковый, присутствовавший во время обыска, нервно чесал лысину и всё спрашивал, наблюдая, как из квартиры выносят набитые купюрами картонные ящики из-под телевизоров:

— Степаныч, а откуда у тебя столько денег?

Григорий Степанович удрученно сопел носом и пожимал плечами:

— На старость откладывал...

Что любопытно — помимо найденных денег ревнивые слуги законности и правопорядка так ничего и не накопали. В материалах уголовного дела — сплошные догадки и предположения, что, впрочем, не помешало отправить дядю Гришу на долгие годы в тюремную камеру. Когда мы встретились, Гриша уже успел отсидеть два с половиной года, перенес инфаркт миокарда, приобрел кучу болячек, а дата предстоящего суда так и не была определена. Невзирая на удары судьбы, Степаныч присутствия духа не терял и, запивая валидол теплой водой, ежедневно выходил со мной на прогулку — бегать по периметру тюремного дворика:

— Два с половиной — это ещё ничего, — сопел Гриша, размахивая руками. — Вон Лупоглазый седьмой год суда ждет, совсем умаялся бедолага.

Лупоглазый сутками висел на верхней наре, не подавая ни малейших признаков заинтересованности жизнью. По всей видимости, крыша у него поехала давно — Лупоглазый или добродушно хихикал, или, что бывало чаще всего, впадал в уныние. Мы практически не общались друг с другом, но когда двадцать четыре часа в сутки находишься в замкнутом пространстве по соседству с человеком с больной психикой, у самого временами начинает “ку-ку” пробивать. Лично я вздохнул с облегчением, когда Лупоглазого перекинули в другую камеру. Тем более, что в хате его сменил некий Максимка с невинно-детским лицом и длинными, как у орангутанга, руками.

С Максимкой мы подружились достаточно быстро. Парень сразу смекнул, что светит ему согласно украинского законодательства достаточно много, следовательно, для того, чтобы дожить до свободы, явно недостаточно лежать на спине, тупо уставившись в потолок. Совместные занятия боксом в прокуренной анашой камере здорово отвлекали от тюремного быта. Нервный, чертовски злопамятный, в меру наглый и на удивление трезвомыслящий боксер попал за решетку благодаря болтливости подельников, которые быстренько сдали своего босса, как только за их спинами защелкнулись наручники. Максимке инкриминировали соучастие в убийстве бизнесмена, торговавшего нефтью, список же грабежей и разбоев был настолько длинным, что сами следователи устали его составлять.

Схема, по которой работал Максимка, была довольно проста. Знакомые проститутки регулярно поставляли ему информацию о богатеньких буратино, затем за потенциальной жертвой устанавливалось наблюдение. Спустя полторы-две недели в интересующую квартиру вламывались работники ножа и топора во главе с Максимкой, вынося из нее всё, что имело ценность. Причем дверь никогда не взламывали — хозяева открывали сами. Вариант сценария проникновения в квартиру выбирался в зависимости от конкретно сложившейся ситуации и подкупал простотой.

В многоэтажных домах электросчетчики чаще всего находятся на лестничных клетках, чтобы работникам ЖЭКа было удобно их проверять. Максимка с коллегами тупо выкручивали пробки и ждали, когда хозяин квартиры откроет бронированную дверь с бесчисленным набором хитроумных замков и выйдет на лестничную клетку. Дальше всё просто. Удар монтировкой по голове, связывание жильцов заранее припасенной веревкой и задушевный разговор на тему: “Где деньги лежат?”.

Если же электросчетчик находился внутри квартиры, то коллеги прятались на площадках между этажами, а Максимка с букетом роз ждал под домом хозяина, вместе с ним поднимался в лифте на тот же этаж (как будто бы шел в гости к соседям), а затем, как только отпиралась нужная дверь — удар по башке и всё, как в предыдущем варианте.

Самым остроумным проникновением в квартиру был сценарий с её затоплением. Однажды подружка (которой пообещали двадцать процентов от прибыли) вывела Максимку на ну оч-чень богатого пассажира. Проблема состояла в том, что потенциальная жертва входила в квартиру и выходила из нее в сопровождении телохранителя, электросчетчик находился внутри квартиры, а на приход всевозможных “сантехников из ЖЭКа” и им подобных хозяева принципиально не велись и дверь не открывали. Максимка, недолго думая, проник в квартиру этажом выше, связал жильцов, переоделся в домашние тапочки и спортивный костюм, открыл воду в ванной и стал ждать. Не прошло и полутора часов, как разгневанный хозяин интересующей квартиры снизу позвонил в дверь, за которой его уже ждал “племянник соседки, приехавший погостить из другого города”. Что произошло дальше, догадаться нетрудно. Максимка охотно откликнулся на приглашение спуститься вниз и посмотреть, “что там затопило”, вслед за ним, спустя пару минут, подтянулись сподвижники — кто с обрезом, а кто с монтировкой.

Убийство, за соучастие в котором Максимку арестовали, произошло без его непосредственного участия. Он детально разработал план проникновения в квартиру, прежде чем послать на дело друзей, сам неоднократно побывал в ней, всё разнюхал и разузнал. Сделать это было несложно, так как Максимке удалось втереться в доверие к проживавшей там семье. Те ничего не подозревали, потому как мальчик с детским лицом производил приятное впечатление благодарного человека, которого по просьбе общих знакомых, (не ведающих об истинных планах своего протеже) хозяин квартиры принял к себе на работу.

Максимка был убежден, что всё пройдет без сучка и задоринки. Так оно, собственно говоря, и вышло. Правда, не так чисто, как бы хотелось. Коллеги по работе волновались, и поэтому немножко перестарались. От удара топором по голове (по плану хозяина квартиры нужно было только слегка оглушить) череп раскололся на две части. Где лежат деньги и ценности, знал только хозяин (никому, даже жене, он не доверял местонахождение тайника). В бешенстве господа неудачники порубили тело на части, затем взялись за жену бизнесмена. У нее на глазах по диагонали вспороли живот десятилетнему ребенку (он выжил), а затем засунули её изящные пальчики в электромясорубку. Женщина и рада была бы всё рассказать, но она действительно ничего не знала. Так ничего и не добившись, грабители ушли из квартиры, прихватив с собой ценных вещей и золотых побрякушек на 4 475 долларов США. Ехать в другой город не захотели — лень, пошли продавать шмотки на местный рынок. На сбыте вещей их и взяли.

Непосредственно у Максимки, в отличие от подельников, был шанс выкарабкаться на свободу — против него не было прямых улик. Однако нервы сдали, закосить под случайного прохожего не удалось, а грызня с бывшими дружбанами несказанно обрадовала блюстителей правопорядка. Те едва успевали, подпрыгивая от удовольствия, записывать показания арестантов друг против друга.