– Ну, Италия – это же действительно интересно. И я бы с удовольствием съездил...

– Еще бы! – саркастически усмехнулась Кашицкая. – Я тоже сначала вроде успокоилась, даже обрадовалась, думала, вот повезло Виталику! Только странным мне показалось, что меня ни о чем не предупредили... Ну, а потом и вовсе непонятные вещи стали твориться: проходит полмесяца, месяц – о Виталике ни слуху ни духу. Бывало, про себя думала, задержались, может, по каким-то причинам. Но когда прошло два месяца после того, как я выписалась из проклятой больницы, я не выдержала и пошла прямо к директору детского дома...

– Пелагея Брониславовна! – перебил ее Самойленко, весь напрягшись от волнения, предвкушая, что именно сейчас услышит нечто важное, а может, и самое главное для своей будущей статьи. – Если можно, с этого момента, пожалуйста, поподробнее.

Меня интересуют конкретные даты, по возможности, все имена и фамилии, а также должности тех официальных лиц, с кем вы имели дело.

– Да-да, я понимаю, – сразу же согласилась женщина, с готовностью кивнув. – Значит, так Я выписалась из больницы двадцать второго марта. В тот же день пошла в детдом. Директора детского дома зовут Геннадий Степанович Трофимчук. Это детдом номер пять. Но он меня так ни разу и не принял, я всегда разговаривала только с его заместителем, Натальей Андреевной Герасименко.

– Так, – для верности Николай продублировал диктофонную запись на листке бумаги. – Вы выписались двадцать второго марта, а вернуться из Италии дети должны были?..

– В двадцатых числах апреля. Так сказала мне Наталья Андреевна. Я ей звонила после выписки чуть ли не каждый день, а девятнадцатого мая не выдержала и снова пришла в детский дом.

– И вы снова разговаривали с Герасименко?

– Да, сначала с ней. Но когда она в очередной раз начала рассказывать о том, что, возможно, погода на горных перевалах в Альпах или в Карпатах не дает возможности автобусу с детьми пробиться сквозь заносы назад, на Украину, я как-то вдруг почувствовала, что она лжет. Или что-то скрывает от меня, не договаривает. Я встала и, пройдя через приемную, буквально вломилась в кабинет Трофимчука.

– Так! – Самойленко даже поерзал на стуле, стараясь придвинуться поближе к рассказчице, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Трофимчук сидел за столом, перебирал какие-то бумажки и явно не ожидал моего появления. "Что вам угодно?" – спросил он очень строго, взглянув на меня из-под очков. Но как только узнал, что я опекун Корабельникова (это фамилия Виталика, по отцу), он сразу же изменился в лице. Да и поведение его тут же переменилось. Куда только строгость его девалась! Он резко вскочил из-за стола, быстро зашагал по комнате из угла в угол, почему-то сразу вспотел и даже открыл окно. Жарко ему, видите ли, стало! В общем. Николай, не знаю почему, но я сразу поняла, что случилось нечто страшное, непоправимое – он молчал, бегая из угла в угол по кабинету, а я как дура стояла перед ним, ожидая ответа.

– И что же он в конце концов вам сказал?

– Не поверите!

– И все же?

– Он вдруг остановился напротив меня, потом подошел ко мне почти вплотную да как зашипит: "Что ты, дура старая, таскаешься сюда? Что ты звонишь без конца? Тебе что, делать нечего? Что ты можешь дать мальчику? Свою дурацкую пенсию в пятнадцать долларов? Свое здоровье дряхлое? Да ты уже в могиле одной ногой! Ты со своими бесконечными больницами хочешь ему заменить отца и мать? Ну скажи, что тебе надо? Неужели ты добра не хочешь своему племяннику? Он в Италии сейчас, живет в семье вполне обеспеченных людей. Они любят его, окружают лаской и заботой. Он ни в чем не нуждается. Понимаешь? Он живет лучше, чем жил бы у тебя. Он живет даже лучше меня. Мои дети такого комфорта не имеют. Так неужели ты не хочешь ему добра? Чего ты ходишь? Чего ты хочешь?"

– Круто! – только и смог выговорить Самойленко.

– Я от такого натиска совсем растерялась, не знала, что и ответить. Пролепетала что-то про свое опекунство, про законы, про то, что, кроме Виталика, у меня никого больше на этом свете не осталось...

Рассказ нелегко давался Пелагее Брониславовне, и она в очередной раз поднесла платочек к глазам, вытирая невольно выступившие слезы.

– А он мне в ответ кричит: "Нет у тебя больше опекунства. Лишили мы тебя этого права. И законы все соблюдены, все с ними в порядке. Имей это в виду! Не можешь ты ребенку дать все, что ему необходимо для полноценного развития. У него теперь новые родители, он счастлив с ними там, в Италии. Его усыновили. Неужели ты этого до сих пор не поняла?"

– Что, прямо так, открытым текстом? – Самойленко не верил своим ушам.

– Да! Прямо так и заявил.

– И что же вы?

– А что я? Я совсем растерялась, слова толкового подобрать не могу. Стою как дура...

– Ну, я думаю! – хмыкнул репортер, пожав плечами. – Такое услышать!

– Так вот. Я начала лепетать что-то вроде того, что, мол, буду на него жаловаться, буду в суд подавать. А директор мне в ответ матом: "На хрену видел я тебя с твоими жалобами и судами. Сдохнешь, сука, через день, а ходишь здесь, людей пугаешь. Да хоть Господу Богу жалуйся – племянника своего уже не вернешь. Обратного хода делу не дашь".

– Так и сказал?

– Да, именно так он и сказал! – горячо подтвердила Пелагея Брониславовна. Самойленко в ответ только задумчиво покачал головой:

– Раз такой смелый, значит, это не случайно. Значит, неплохое прикрытие сверху у него есть.

– Вот об этом я, Николай, и хотела рассказать, когда к вам сюда шла.

– Да-да, простите, что перебил. Продолжайте, пожалуйста, Пелагея Брониславовна!

– После этих его слов у меня просто дух захватило. Я стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и не находила сил, чтобы издать хотя бы звук. Наверное, и Трофимчук в этот момент понял, что явно перегнул, и тут же попытался исправить положение. Он стал говорить о том, что лично он и в его лице вся администрация детского дома к поездке детей в Италию вообще не имеют ни малейшего отношения. Что, мол, организовывал все это отдел народного образования горисполкома совместно с одесским отделением фонда "Чернобыль. Дети в беде". Говорил, что именно у них находятся все документы, связанные с поездкой, и что у них и надо спрашивать, куда делся Виталик Корабельников. Ну, и так далее...

– А вы пробовали обращаться в эти организации?

– Конечно!

– И что же?

Теперь Коля Самойленко не просто слушал посетительницу, а чутко ловил каждое слово, стараясь ничего не пропустить. Его уже охватил азарт охотника, и теперь каждую-заминку, каждую паузу в рассказе Пелагеи Брониславовны журналист воспринимал как препятствие, тормозящее его журналистское расследование, которое – а почему бы и нет? – может стать очередной сенсацией. И он торопил, он нетерпеливо подгонял Пелагею Брониславовну поскорее продолжить свой печальный рассказ.

– В чернобыльском фонде со мной вообще отказались разговаривать...

– Кто?

– Секретарь президента фонда Светлана Григорьевна Васюченко.

– Почему?

– Она сослалась на то, что они ни при чем, ничего не организовывали и вообще ничего не знают. А вот в гороно у меня состоялся интересный разговор. С документами и фактами. Именно после него я и пришла к вам, Николай, потому что помню ваши материалы об украденных детях. Только вы, наверное, и сможете мне помочь.

– Так рассказывайте же!..

* * *

Как только молодая женщина в белом халате (как оказалось впоследствии, его лечащий врач) убедилась, что Самойленко наконец пришел в себя, она вышла в коридор и через мгновение вернулась с высоким парнем, который безуспешно пытался спрятать под белым халатом милицейскую форму.

– Вот он. Но только смотрите, долго не беседуйте. Больной еще слишком слаб после операции, – кивнула женщина в белом на Самойленко и вышла из палаты, оставив их наедине. Впрочем, это "наедине" было весьма относительным: в палате, кроме Николая, лежали еще четверо больных.

– Добрый день. Инспектор Николайчук, – коротко представился милиционер, и Коля тут же отметил про себя его молодость. "Парень небось только-только из школы милиции. Кроме пьяных трактористов да лохов деревенских на мотоциклах, страшнее преступников никогда и не видел", – отрешенно, как будто дело не касалось лично его, подумал Самойленко.

– Я расследую аварию на шоссе, в которой вы пострадали, – продолжал между тем инспектор, – и мне необходимо задать вам несколько вопросов, важных для моей дальнейшей работы. Вы сейчас в состоянии отвечать? Врач мне позволил с вами побеседовать.

– Да, я могу ответить на ваши вопросы.

Голос Николая прозвучал глухо и надтреснуто – это были его первые слова за последние двое суток, и Самойленко почувствовал, как острой болью отозвалось в груди каждое произнесенное им слово.

"Плохо дело. Ребра! – он был достаточно опытным, точнее, достаточно ломанным и битым, чтобы самостоятельно поставить себе диагноз. Витебская десантная дивизия, затем знаменитая "рязановка" да афганские госпиталя научили его чувствовать чуть ли не каждый свой орган, и теперь, забыв на время о посетителе в форме, Николай внимательно прислушивался к собственному телу, стараясь определить, какие еще травмы он получил в той дурацкой аварии. – Нога? Что с ней? Почему я ее совсем не чувствую?"

– Ваше имя? Где проживаете? Дата и место рождения? – буднично задавал привычные вопросы инспектор.

– Самойленко, Николай Казимирович. Шестьдесят шестого года рождения. Из Одессы. Живу в Минске, Слободская, сто двадцать, семьдесят девять.

Каждое слово давалось Николаю с трудом и болью, он часто останавливался, мучительно выговаривая свои анкетные данные. Действие наркоза ослабевало, и боль усиливалась с каждым мгновением, становясь невыносимой. Губы слипались и, казалось, вот-вот лопнут от жуткой сухости во рту.

Голова гудела, трещала, готовая в любой момент взорваться изнутри, словно мыльный пузырь. К тому же его сильно тошнило.

"Сотрясение, как пить дать", – поставил он себе еще один диагноз, уловив знакомые уже ощущения.

– Очень хорошо, Николай Казимирович, мы так и думали, – будто издалека донесся до него голос милиционера. – Мы определили вас как владельца машины – по номерам двигателя и шасси, а также по техпаспорту. Мы сверили ваши данные по картотеке в Минске, в ГАИ.

– Так зачем спрашивали?

– Надо было во всем убедиться. Ведь при вас не было с собой паспорта. Ладно, я не для этого, собственно... Николай Казимирович, предварительное следствие установило, что вы тормозили с большой интенсивностью, но избежать столкновения так и не сумели. К сожалению, второй участник дорожно-транспортного происшествия скрылся с места аварии.

– Как же?..

– На месте происшествия остался только полуприцеп, под который и угодила ваша машина. А тягач – исчез. Сейчас тягач и его владельца по поручению районного ГАИ ищут сотрудники уголовного розыска.

– Это был "КамАЗ".

– "КамАЗ"? Вы точно запомнили?

– Да.

– Очень хорошо... А номера помните?

– Нет, конечно. Издеваешься...

– Ну, почему же – мало ли что. А может, вы запомнили, какого цвета была кабина?

– Вроде, красная. А вообще... черт ее знает... Слушай, инспектор, мне очень хреново. Может, ты пока оставишь меня в покое? – чуть не взмолился Николай, бросив тоскливый взгляд на этого энтузиаста в форме.

– Что? А, да, конечно. Мне, правда, врач разрешил с вами побеседовать. Но если вы себя так плохо чувствуете, что не можете ответить...

– Очень плохо.

– ...тогда допрос я проведу позже, – будто и не расслышав Самойленко, безапелляционно закончил милиционер. – Для нас очень важны ваши показания, гражданин Самойленко. По полуприцепу ничего установить не удалось. Он еще три года назад списан с одной из минских баз. Его давно уже должны были распилить на металлолом. Откуда он взялся – не понять. Кто хозяин – не вычислить, кто был за рулем – тем более. Так вы, Николай Казимирович, точно помните, – что это был "КамАЗ"?

– Да. И отцепись наконец...

– Ну, что ж. Спасибо, – милиционер встал и захлопнул блокнот, в котором что-то помечал по ходу разговора. – Кстати, гражданин Самойленко, должен вас предупредить, что предварительное расследование и моделирование ситуации на месте позволили установить, что вами были нарушены правила дорожного движения – вы превысили скорость. Второй участник дорожного происшествия, возможно, тоже нарушил правила проезда перекрестков. Но вы виноваты. Несомненно... Впрочем, об этом мы еще с вами не один раз побеседуем. А пока что выздоравливайте, гражданин Самойленко.

Инспектор как-то очень злорадно ухмыльнулся, смерив незадачливого водителя "БМВ" презрительным взглядом, и Николай вдруг понял, что искать тот проклятый "КамАЗ" милиция особенно и не будет – вину за аварию спишут на самого потерпевшего. Сам виноват – и делу конец. Все логично.

Николаю вдруг захотелось съездить по уху этому наглому менту, и он устало закрыл глаза, лишь бы не видеть его самодовольную рожу...

* * *

Странное чувство испытывают рядовые учителя, когда попадают в коридоры исполкомовских отделов народного образования – отсюда, из этого логова чиновников от учебы, исходит обычно все самое неприятное, что только есть в работе учителя: планы, программы, проверки, аттестации, комиссии... Наверное, похожее чувство испытывал знаменитый разведчик Исаев, он же Штирлиц, бродя по коридорам гестапо: повсюду – враги, но нужно делать вид; что это – коллеги.

После выхода на пенсию Пелагея Брониславовна надеялась навсегда вычеркнуть из своей жизни это мрачное здание, но теперь без визита к Антоненко, начальнику городского управления народного образования, ей не обойтись. Именно на него возлагала она свою последнюю надежду. Ведь он здесь – полновластный хозяин и авторитет, и только он сможет помочь ей разобраться во всем случившемся с ее Виталиком.

И тем не менее, поднимаясь по лестнице на третий этаж, Пелагея Брониславовна вновь испытала знакомое чувство неприязни к этому зданию и обитателям его многочисленных кабинетов.

– Я к Сергею Антоновичу, – с порога объявила она секретарше, входя в приемную начальника гуно. – Он на месте? Мне можно к нему пройти?

Бочком пробираясь к двери в кабинет начальника гуно, Кашицкая говорила быстро, без пауз между вопросами, как будто своей решимостью хотела подавить сопротивление секретарши и пробиться к заветной цели. Но секретарь у Антоненко была опытная и много повидавшая.

– Подождите, женщина!

Секретарша, как ужаленная, вскочила со своего места, готовая броситься на защиту дверей своего шефа, за которые вход был воспрещен.

– Вы по какому делу? Из какой школы? Или детского сада? Вам назначено?

– Я пенсионерка. Пришла по личному делу. Мне нужно обязательно с ним поговорить, – Кашицкая кивнула на дверь Антоненко, но уже не так настойчиво, как минуту назад. Решимость Пелагеи Брониславовны сильно ослабла при виде этого непоколебимого стража начальника гуно, и теперь вместо требовательного тона в ее голосе появились противные ей самой просительные нотки.

– Он сейчас сильно занят, – наоборот, будто набираясь сил, категорически заявила секретарша.

– А когда освободится?

Секретарша уже успела понять, что моральная победа ею одержана, что первая атака незваной посетительницы отбита, и теперь с чувством исполненного долга и восстановленного спокойствия снова опустилась на свой стул, и прежде чем ответить, с царственной небрежностью, не глядя шлепнула несколько раз по клавишам печатной машинки.

– Не знаю. У него очень важные дела, не терпящие отлагательств. А когда он освободится, Сергей Антонович мне что-то не докладывал, – чрезвычайно довольная своим ответом, она смерила Кашицкую уничтожающим взглядом.

В другое время, быть может, Пелагея Брониславовна завелась бы и уж как-нибудь сумела бы поставить зарвавшуюся молодку на место, но сегодня ее мысли и чувства были слишком заняты племянником, чтобы распыляться на подобные мелочи.

– Ничего, я подожду его здесь, в приемной. Можно? – робко спросила Кашицкая, кивая на стоящие вдоль стены рядком стулья.

– Пожалуйста, – милостиво разрешила секретарша. – Сидите здесь, сколько хотите.

– Спасибо.

– Я доложу о вас, как только Сергей Антонович освободится.

– Спасибо, – повторила Кашицкая, устраиваясь на стуле и расстегивая плащ.

– Но я вас должна предупредить, что вам, может, очень долго придется ждать, – уже почти совсем миролюбиво закончила секретарша, едва ли не с сочувствием глядя на пожилую посетительницу.

– Ничего, я подожду. Дело у меня очень важное. Я обязательно должна увидеть Антоненко, – убежденно проговорила Пелагея Брониславовна, упрямо указав на закрытую дверь начальника гуно...

В кабинет Антоненко она попала только к вечеру.

Маша (именно так звали верную секретаршу, которая, кстати, оказалась не такой уж вредной девчонкой и даже угостила Пелагею Брониславовну кофе) на минуту вошла в кабинет своего шефа и тут же появилась снова, сделав приглашающий жест:

– Заходите, он вас примет.

Антоненко сидел за огромным столом, уставленным телефонными аппаратами и заваленным кипами бумаг. Он откровенно грустно смотрел на посетительницу, устало подпирая голову руками:

– Я вас слушаю.