Словно осторожный песец, Быстрая Молния потрусил назад. Весь этот шум таил в себе угрозу — опасность, моментально выветрившую из его головы то, ради чего он поднял свой голос. Он бежал не торопясь, но отступал широкими кругами, далеко обегая замерзший корабль; и во время одного из таких кругов его нос почуял след. Он переступил было через него на шаг, но вдруг остановился, точно подстреленный. След отпечатался на мягком снегу, наметенном ветром под небольшой торос, и запах его был совершенно ясен. Это не был песец. Это не был волк. Это не была эскимосская собака. И тем не менее это была собака! Разница между вновь обнаруженным запахом и всеми другими, какие он только знал, взволновала Быструю Молнию так, как не мог взволновать его даже замерзший корабль. Тайна этого запаха заставила его застыть в неподвижности на много долгих минут. От тщательно принюхивался к нему. Он сунул нос в отпечаток лапы, издававший запах, и тело его внезапно затрепетало в неожиданном чудесном пробуждении. Здесь незадолго до него, в одиночестве, под холодными и сверкающими небесами в поисках чего-то неведомого пробежало незнакомое создание, чье существование сразу наполнило его душу новыми неясными желаниями и стремлениями. Это новое чувство подкралось к нему медленно, настойчиво, призывая его, подгоняя, вторгаясь в его душу чудесным ощущением понимания и познавания чего-то давно забытого, чего он никогда не знал. И он повиновался.

Следы повели его назад, к берегу. И там, в миле от корабля, перед ним выросла мрачная и угрюмая пирамида, сложенная из камней. К пирамиде была прикреплена свинцовая пластина, а на ней виднелась надпись. Если бы Быстрая Молния умел читать, он бы прочел:

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ДЖОНА БРЕЙНА,

СОТРУДНИКА СМИТСОНОВСКОГО ИНСТИТУТА

УМЕР ЯНВАРЯ 4, 1915.

„Так сказал Господь Саваоф: обратите сердца вашина пути ваши».

Книга Прор. Аггея, Гл. I. 5, 7.

Но ни пирамида, ни свинцовая пластина ничего не значили для него. Он обратил на них внимание просто потому, что следы, по которым он шел, были здесь довольно многочисленны, а запах их ощущался сильнее. Снег был буквально испещрен ими. Тут и там виднелись гладкие проталины в тех местах, где Светлячок, шотландская овчарка, приходя сюда, подолгу лежала у могилы своего хозяина. Только этот хозяин, чьи сокровенные воспоминания умерли вместе с ним, мог рассказать, что означали для него имя и преданность собаки. Где-то, давным-давно и очень далеко от этого скованного морозом побережья застывшего моря, была женщина, которую он любил называть «своим Светлячком»; женщина подарила ему колли, шотландскую овчарку, и он перенес на нее всю свою нежность и дорогое имя; теперь женщина за много тысяч миль отсюда ждала и молилась о них — о той, которая осталась без хозяина, и о том, который был мертв.

Быстрая Молния заскулил. Он обошел вокруг надгробья, обнюхал его и, встав на задние лапы, уперся передними о пирамиду так, что смог прикоснуться носом к свинцовой пластине. И собака мертвого человека делала то же самое. Она поднималась к пластине множество раз, так что царапины от ее когтей виднелись на камнях и на снегу. Быстрая Молния нашел место, где она лежала подле своего хозяина в последний раз. На этом месте он обнаружил волоски желтой шерсти, и запах здесь по сравнению с другими местами был совсем свежий. Быстрая Молния медленно побрел по ее последнему следу, уходившему прочь от надгробья. След не вел обратно к судну, но уходил дальше вдоль побережья. В полумиле отсюда находилось утоптанное лапами место, где Светлячок долго стояла, словно в глубоком раздумье. Дважды от этого места след поворачивал так, как если бы она собиралась вернуться к кораблю, но всякий раз меняла свое решение. Она уходила все дальше и дальше, удаляясь и от корабля, и от могильного надгробья.

В течение часа Быстрая Молния шел по следу, не пытаясь догнать ее, хотя и чувствовал, что приближается. Это был блуждающий след. Он петлял тут и там между большими сугробами снега и нагромождениями льда и только на открытых пространствах шел прямо, без отклонений и колебаний, и всегда на запад. Часто его отмечали места с вытоптанным снегом, где Светлячок останавливалась и подолгу стояла в нерешительности. Охотник, узнав след собаки, определил бы сразу, что она либо потерялась, либо что-то ищет. И в самом деле: след этот был следом ищущим — след собаки, разыскивающей своего хозяина или свой дом. В трех или четырех милях от пирамиды, у края колоссального нагромождения прибрежного материкового льда, равнина заканчивалась. Быстрая Молния со своей осторожностью и инстинктивным недоверием к морю повернул бы в сторону твердой земли, но след овчарки свернул в противоположном направлении и привел его к самому краю замерзшего океана. И здесь он шел прямо на запад. Быстрая Молния ускорил преследование. Запах следов Светлячка, не успев остыть, ощущался теперь еще более отчетливо, и он пустился бежать мелкой рысцой, пристально вглядываясь в искрящийся мрак перед собой, с трудом сдерживая скулящее повизгивание в дрожащем от нетерпения горле.

И тут он внезапно увидел ее. Она стояла на вершине небольшого тороса из прозрачного льда не далее пятидесяти футов от того места, где он остановился. Сияние месяца и звезд, казалось, сконцентрировалось в яркий свет театральной рампы, направленный на нее, — свет еще более интенсивный благодаря окружавшему ее хрустальному льду. Она стояла, повернувшись боком к Быстрой Молнии, — стройное, прекрасное создание с длинной золотисто-желтой шерстью, придававшей ее телу шелковистый блеск. Голова ее — напряженная, вслушивающаяся, всматривающаяся, направленная в сторону моря — казалась камеей, вырезанной на фоне неба. Быстрая Молния замер, словно пораженный громом, внезапно оглохнув и окаменев. За всю свою жизнь не видел он ничего подобного этой собаке из дома женщины за две тысячи миль от, сюда. И запах ее отличался от всех других запахов, какие когда-либо будоражили его кровь. Не запах волка и не запах собаки из эскимосского иглу — это был новый и чудесный аромат для его ноздрей; и в то время как тело его оставалось неподвижным, словно высеченное из камня, томление его души, не удержавшись в груди, вылилось в глухом и негромком вое. Мгновенно Светлячок обернулась к нему. Он снова подал голос и шагнул к ней, медленно и нерешительно, словно испрашивая разрешения приблизиться. Светлячок на своей ледяной вершине ничего не ответила. Глаза ее сияли. Золотисто-желтая, мягко поблескивающая, она ждала, всей своей позой призывая его, очаровывая и соблазняя, но не издавая ни звука. Еще десять секунд, и Быстрая Молния стоял под ее ледяным троном; все инстинкты ухаживания вспыхнули в нем, переполнив его сердце до предела. Шерсть на затылке у него поднялась дыбом; он шел, как танцор на пуантах, с высоко поднятой гордой головой, подпевая себе низким глухим голосом; тело его, казалось, двигалось благодаря пружинам, а не мускулам. Его великолепие как бы бросало вызов стоявшему над ним прелестному существу, лишенному хозяина, и колли горящими глазами следила за каждым его движением. Затем Быстрая Молния услышал ее тихий ответный голос. Это был жалобный стон беспредельного одиночества, мольба о дружбе, ответ на его призыв.

Сердце Быстрой Молнии радостно затрепетало. Его и овчарку разделял крутой десятифутовый склон гладкого льда, и в своем возбуждении он предпринял героическую попытку вскарабкаться на него. Он энергично вонзил когти в неподатливый лед и фут за футом пополз наверх, пока не добрался почти до самой вершины. Но тут он поскользнулся, потерял равновесие и кубарем скатился к подножию, ударившись о лед с такой силой, что даже взвизгнул при падении. Он поднялся несколько обескураженно и с безразличным видом посмотрел в сторону от Светлячка: дескать, мол, ничего и не случилось. Затем он обежал вокруг ледяного холма и нашел место, где Светлячок сама вскарабкалась на свой пьедестал. Подъем не представлял никаких трудностей. Когда он достиг вершины, Светлячок ожидала его, лежа на животе, положив голову между передними лапами. Быстрая Молния с полминуты стоял над ней, ни разу не удостоив ее взгляда, но устремив свой взор далеко в открытое пространство замерзшего моря. Впрочем, он ничего не видел, так как ни на что не смотрел, глядя практически в никуда. Тело его почти ощутимо трепетало от восторга. Сейчас, в этот момент своего торжества, ему было невыносимо трудно сохранять достоинство: хотелось прыгать, лаять, кувыркаться и вообще валять дурака. Некоторое время стоял он так, не двигаясь, затем медленно опустил взгляд на колли. Сверкающие глаза Светлячка неотрывно следили за ним из уютной ложбинки между золотисто-желтыми передними лапами. Никогда не видел он у волков таких глаз, как у нее. Они не бегали, не прятались, не хитрили. Они смотрели на него прямо и твердо, — влажные озера, наполненные лунным светом. И в них было нечто такое, что говорило с ним о самом сокровенном и доселе неразгаданном. Он склонил голову. Его нос ощутил шелковистую мягкость длинной желтой шерсти на затылке овчарки и затем коснулся ее носа. Тихий и нежный голос задрожал в горле Светлячка. Ответом на него был голос Быстрой Молнии.

Через двадцать поколений волков Быстрая Молния встретил наконец родственную ему душу.

Спустя некоторое время, пройдя несколько миль все в том же западном направлении, Быстрая Молния и Светлячок достигли границ материкового льда. Они не торопились в своих скитаниях, и Быстрая Молния давно оставил мысль о главенстве в выборе дороги. Светлячок быстро отстранила его от этого занятия. С тактом и умением, свойственными в подобных ситуациях ее полу, она присвоила себе право в довольно широких пределах выбирать пути, которым должен был следовать ее новый приятель. И Быстрая Молния, переполненный счастьем от ощущения новой, только что зародившейся дружбы, сознавал, что было бы невежливо спорить с ней о таких пустяках в первые часы их медового месяца. Так что куда шла овчарка, туда следовал и он. Для него это было приятной переменой, хотя инстинктивно он чувствовал заключавшуюся в ней опасность. Ведь Светлячок была в такой же степени чужой в его диком и свирепом мире, как и он был бы на улицах большого города. Высокомерно и простодушно, она попросту не сознавала опасностей этого мира. Гладкая, лоснящаяся и прекрасная, она никогда не ощущала жестоких мук голода. Она не знала, что жизнь среди этого заброшенного мира снега и льда на каждом шагу требует постоянной настороженности охотника. На борту судна она знала лишь две опасности: угрозу со стороны диких собак-маламутов и от «джентльменов в белом» — полярных медведей. Однажды раненый медведь чуть не убил ее, и с тех пор овчарка запомнила белое чудовище как самое ужасное из всех, живущих на земле. Но медведь, как известно, приходит из моря, а здесь у нее под ногами была прочная и твердая опора.

Наконец овчарка решительно свернула ко входу в исполинскую трещину в стене ледяной горы, узким и глубоким ущельем уходившую в самые ее недра. Быстрая Молния сделал попытку отозвать ее. Инстинкт подсказывал ему необходимость избегать подобных ловушек. Но Светлячок, поколебавшись долю секунды, дала ему понять, что, если он не желает следовать за нею, она пойдет одна. Быстрая Молния добродушно потрусил за ней. Однако дурное предчувствие не покинуло его. Он насторожился и стал более внимательным. Основание трещины поднималось вверх наподобие крутой горной тропинки, и они упорно карабкались по ней, пока на высоте двух или трех сотен футов не остановились снова. Лунный свет наполнял ущелье. Он сверкал и искрился, отражаясь от ледяных стен, бесчисленных сосулек и гигантских ледяных утесов высоко над их головами. Его яркость среди этих мерцающих стен не уступала яркости бледного северного солнца, но Быстрая Молния был нечувствителен ко всему этому великолепию, безразличен к его чудесам. Пока они стояли здесь, его предчувствие уступило место подозрению, подозрение — ощущению медленно, но неотвратимо приближающейся реальности. Он почуял запах! Когда Светлячок сделала шаг, намереваясь продолжать путь, он тихо заскулил. В его голосе появилась новая нотка. Она удержала и остановила овчарку. Она заставила ее поднять голову и без каких-либо других объяснений, кроме магнетического контакта, возникшего между ней и Быстрой Молнией, подсказала ей, что сюда, в трещину, кто-то проник.

Целую минуту простояли они неподвижно, и в эту минуту до них донесся звук: клик, клик, клик, — как будто кто-то быстро постукивал по льду металлической палкой. Спустя еще несколько секунд в их поле зрения появился Уопаск, огромный полярный медведь. Пока Уопаск перебирался через крутой выступ у входа в трещину, обоняние Быстрой Молнии полностью ощутило его запах. Это был особый запах, запах, который Быстрая Молния не смог бы забыть никогда, — сильный мускусный дух медведя, того самого, с кем он дрался в эскимосском иглу много дней тому назад! И Светлячок, увидев Уопаска, узнала в нем существо, которого она боялась больше всего на свете!

Уопаск, почуяв так близко добычу, остановился. Дурной медведь, каннибал, чудовище, отведавшее вкус человеческого мяса задолго до того, как Быстрая Молния преградил ему дорогу в иглу, — сейчас он стал еще злее. Зазубренный наконечник эскимосского копья глубоко вонзился ему в плечо. Напрасно пытался он избавиться от него. Упрямая железная заноза заставила его хромать, сделала его еще более злобным и жестоким. И снова Быстрая Молния услышал глухое и зловещее рокотание грома в глотке медведя. Он ответил рычанием, и в унисон ему раздался жалобный и испуганный вой золотисто-желтой шотландской овчарки.

Она больше не была гордой и победоносной представительницей женского пола. Она дрожала. Она тесно прижималась к Быстрой Молнии, своему защитнику, своему господину, своему единственному другу в этот ужасный час.

Точно так же, как Быстрая Молния понимал бессмысленность открытой борьбы там, у иглу, так он сознавал это и теперь. Другого выхода не было. У них оставался единственный путь к возможному спасению: отступление дальше наверх, вдоль по сужающейся трещине. Он повернулся, но без панической поспешности. Толчком плеча он указал Светлячку направление, и она пустилась бежать мелкой рысцой, а когда он последовал за ней, — помчалась со всех ног. Сзади до них доносилось костяное постукивание длинных когтей Уопаска, и этот звук заставлял овчарку стрелой мчаться сквозь лунный свет. Трещина становилась все более узкой и неровной. И тут, совершенно неожиданно, они достигли ее конца. Казалось, будто они бежали вдоль гигантской ледяной бутылки и наконец добежали до ее дна. Вокруг с трех сторон ледяные стены возвышались на сотню футов вверх, обрывистые, крутые и гладкие. Быстрая Молния мгновенно оценил ситуацию. Он не был испуган, и все же он знал, что ему придется вновь встретиться лицом к лицу со смертью. Глаза его искали какую-нибудь трещину, выемку, ледяной выступ, из-за которого он мог бы защищать себя и Светлячка. И тут он увидел — у самой дальней стены «бутылки» — темную тень, вселившую в него надежду. Он бросился к ней; овчарка ни на шаг не отступала от него. Тень отбрасывал плоский выступ в ледяной стене на высоте около шести футов над дном ущелья. Этот выступ был их последней надеждой, — и последним убежищем.

Отступив на пятнадцать или двадцать шагов, Быстрая Молния разбежался и в могучем прыжке достиг узкой площадки. Это был единственный способ объяснить Светлячку, что она должна делать; и теперь он скулил сверху, умоляя ее, пока не поздно, последовать его примеру. Клацанье когтей Уопаска по льду слышалось совсем близко, и Светлячок сделала отчаянную попытку. Ей не хватило двух футов, и она упала вниз, скуля от боли и ужаса. Она прыгнула вторично и на этот раз достигла края выступа, так что одну-две секунды висела, зацепившись за него лапами, пытаясь вскарабкаться наверх. И вновь она сорвалась, и из груди Быстрой Молнии вырвался рычащий вопль ярости, когда он увидел огромную тушу Уопаска, быстро приближающуюся к ним. Он приготовился к прыжку. Еще двадцать секунд, и он схватится с медведем в последней великой битве. В эти секунды ужас и близость смерти влили в Светлячка новые силы, и она еще раз взметнулась в прыжке на ледяной выступ. Две трети туловища достигли его, и Быстрая Молния, проворно захватив зубами ее густую желтую шерсть, помог ей довершить остаток пути. И как раз вовремя. Чудовищная лапа ударила по тому месту, где только что находилось золотистое тело овчарки. Поднявшись на дыбы, Уопаск вытянулся во весь свой гигантский восьмифутовый рост, и его огромная голова и плечи появились над ледяной площадкой. Быстрая Молния, не мешкая, вцепился медведю прямо в нос, и тот издал такой страшный рев, полный невыносимой боли и бешеной злобы, что он сотнями эхо загромыхал между стенами ущелья и в пещерах ледяной горы. Прижавшись к отвесному ледяному обрыву, Светлячок наблюдала, как в десяти футах защищается ее друг и господин. В глазах ее появился новый блеск. Сейчас они напоминали сверкающие бриллианты. Избалованное и изнеженное создание, она никогда не участвовала в драках. Тем не менее в ней струилась доблестная воинственная кровь колли, шотландских овчарок. Совершенно неожиданно Быстрая Молния, и только Быстрая Молния, заполнил собою весь ее мир. Она видела, как движутся огромные белые лапы Уопаска, словно наделенные собственным разумом и волей. Одна из них внезапно вытянулась вперед, ухватила Быструю Молнию, изогнувшись вокруг его тела, — и овчарка без звука бросилась на эту белую изогнутую лапу, точно на живого врага. Зубы ее, острые, как иголки, впились в мякоть мохнатой лапы Уопаска; лапа выпрямилась, и рев, какого Уопаск никогда еще не издавал, вырвался из груди белого исполина. Ибо Светлячок, нападая в слепой ярости, нашла самое чувствительное место во всем его полуторатысячефунтовом теле.

Окровавленный и почти размозженный ударом огромной лапы, Быстрая Молния отскочил назад, и Светлячок последовала за ним. Клыки ее теперь сверкали — молочно-белые, прекрасные, как и вся она. Они отбежали к дальнему концу выступа, когда Уопаск, подтянувшись, вскарабкался на него, и здесь — их окончательное спасение! — обнаружили в ледяной горе трещину четырех футов шириной. Быстрая Молния втолкнул туда перед собой овчарку, и едва Уопаск добрался до входа в трещину, они находились уже в десяти футах от него. Трещина сужалась так стремительно, что еще через двадцать футов громоздкое тело медведя не в состоянии было продвинуться дальше, и рев его злобного разочарования потряс ледяную гору до самого подножия.

Все выше и выше сквозь узкую щель продолжали карабкаться Быстрая Молния и Светлячок, пока в конце концов не выбрались на обширное ледяное плато на вершине. Плато находилось высоко над морем и высоко над равниной. Вниз к бескрайней снежной пустоши сбегал обращенный в сторону материка пологий склон глетчера.[1] Мир вокруг лежал в великолепии лунного и звездного света. Быстрая Молния, глухо и жалобно заскулив, — что можно было с определенной долей воображения принять за благодарственную молитву во спасение, — устало опустился на брюхо у края ледяного обрыва и окинул взглядом открывшееся перед ним пространство. Кровавый след тянулся за ним из щели в ледяной горе. Раны его продолжали кровоточить, и Светлячок ощущала запах его крови; ее била мелкая дрожь, и в душе, которую дал ей Господь, она осознала свой долг и свою миссию. Она приблизилась к нему. Тесно прижавшись, она легла с ним рядом; низкий мягкий воркующий звук дрожал в ее горле, наполненный тайной познания, неясных обещаний и невысказанных надежд. И затем, нежно и осторожно, ее теплый язык принялся вылизывать кровоточащую рану на его плече.

И Быстрая Молния, все еще вглядываясь в пустынные снежные равнины, больше не замечал одиночества, пустоты и холодной заброшенности своего мира. Дух Скагена, Большого Дога, наконец восторжествовал. Чудо свершилось, и его мир изменился навсегда.

Глава 6. Быстрая Молния откликается на зов

I

Могущественнейшие из всех сил природы — могущественнее наводнений и штормов, — неутомимые углубители долин и выравниватели гор, скульпторы, высекающие очертания континентов, — Wuche Miskwame, Ледники. Их предназначения выполнены. Во времена далекой древности они ползли по поверхности земли, медленно, неумолимо, как движутся сферы по своим орбитам, формируя и моделируя подходящие просторы для ног человека. Они вырыли для него озера и реки; они разбивали, дробили и перемешивали земные напластования; они навечно установили направление течения вод, превосходно сыграв свою роль в заключительном грандиозном «творческом усилии» Господа в Его величественном подвиге Созидания. И теперь, завершив свою работу, — sisi-koot-up-mao! — они умирают.

На краю Северного моря, где его миссия сократилась нынче лишь до поставок каждое лето океану миллионов тонн айсбергов, лежит Ассисуи — Ледяной Скребок. Сколько себя помнят самые старые из эскимосов, этот огромный одинокий ледник всегда назывался Ледяным Скребком. Никогда не было у него другого имени. Возможно, лет этак тысяч пятьдесят тому назад его могли бы назвать «Землекопом». Теперь это была обширная, плоская, медленно двигающаяся ледяная гора, неохотно отдающая океану свои последние драгоценные секреты — дважды в течение трех лет гигантские мерзлые остовы мастодонтов.

Обращенный к морю склон Ассисуи разрушен, изборожден трещинами, покрыт многочисленными пещерами и глубокими промоинами; во время летних штормов прилив ревет в них громовыми голосами, и целые скалы и ледяные утесы откалываются от него с ужасным грохотом и уплывают в открытое море.

Но со стороны, противоположной этому неровному и выщербленному, беспокойному и воинственному морскому краю, а также на вершине, Ассисуи ровный, как стол.

Этой ночью ледяное плато сверкало и искрилось под зимней луной и звездами. Северное Сияние погасло. Прямо над головой светилось перламутровое Сердце Неба — отражение обширных ледовых полей. Температура повысилась, и мороз был не более двадцати градусов ниже нуля.

В самом центре плато, со вновь обретенной душой собаки, возрожденной в нем спустя двадцать поколений волков, стоял Быстрая Молния — до этой ночи предводитель стаи белых волков и самый могучий среди них всех. И рядом с ним, прижимаясь своим прекрасным золотистым телом, переливающимся шелковистым блеском при свете луны и звезд, стояла Светлячок, шотландская овчарка, которая ушла с обледенелого корабля, вмерзшего в ледяной припай за много миль отсюда. В течение нескольких часов в крови Быстрой Молнии совершились чудесные перемены — с тех самых пор, как он пошел по следу овчарки от корабля, догнав ее как раз вовремя, чтобы сразиться за нее с Уопаском, полярным медведем. Раны его перестали кровоточить; он больше не ощущал жгучей боли, ибо наконец душа Скагена из двадцатилетней дали полностью овладела им, и теперь его кровь знала лишь трепетную радость супружества. В нем, спустя двадцать поколений предков-волков, победила капля собачьей крови. На вершине Ассисуи он ощущал биение новой жизни. Она пульсировала в его великолепном сером теле — сером, тогда как все его собратья среди волков Арктики были белыми; она распаляла его кровь; она светилась новым огнем в его глазах. И Светлячок, едва ли понимая, что творится в его дикой душе, но зная, что в этом замерзшем мире она нашла своего супруга, тихонько поскуливала рядом с ним.

Быстрая Молния отвечал ласковым прикосновением носа к шелковистой желтой шерсти, такой густой на ее затылке. Затем он снова окинул взглядом мир с вершины Ассисуи, умирающего ледника. Со стороны моря лежали бескрайние ледяные поля. Со стороны материка тянулась огромная снежная пустыня, раскинувшись вплоть до холмистой и изрытой тундры, образующей порог Земли. Со дня своего рождения, почти три года назад, Быстрая Молния знал только этот мир. Он жил в нем, боролся в нем, вырос в нем до могучего сильного зверя, но в нем всегда таилось некое призрачное видение другой жизни, которую он никогда не знал и которую не мог понять, — его наследие от Скагена, собаки белого человека из двадцатилетнего прошлого.

И вот собака белого человека — белой женщину — стоит нынче ночью рядом с ним на вершине Ассисуи. Стройная, гибкая, прекрасная красотой чистой породы и тщательного генетического отбора, отраженных в каждой линии ее изящного тела, Светлячок являла собой живое олицетворение мечтаний и неясных стремлений, которые отличали Быструю Молнию от всех его собратьев по стае белых волков. Ее воспоминания все еще продолжали оставаться яркими и живыми. Казалось, всего лишь вчера она ощущала ласку мягких белых рук женщины в тысячах миль отсюда к югу, женщины, чье лицо выражало печаль и вместе с тем гордость, скорбь и вместе с тем любовь в тот день, когда хозяин забрал ее с собой на большой корабль. Они отправились на север — она и ее хозяин, — на север, в пустой и замерзший мир; и хозяин сменил ей имя на Светлячок, потому что именно так он ласково называл женщину. А теперь в нескольких милях от берега стояла большая пирамида из камней, под которой лежал ее мертвый хозяин, и женщина, хозяйка, которую она боготворила, находилась в тысячах миль отсюда, — надеясь, мечтая, молясь… — и ничего не знала. О женщине Светлячок вспоминала, как вспоминают лишь о великой мечте. О женщине живой, ожидающей, зовущей, — где-то там, далеко! Хозяин был мертв, и Светлячок знала, что он никогда не поднимется из-под каменной пирамиды и что она никогда не услышит его голос. Могильные камни разрушили и сломали ее мир. Много раз лежала она подле них в печали и одиночестве. Все чаще и чаще уходила она с корабля. А затем таинственная рука духа, направляющего судьбы животных, повела ее вдоль побережья в бесплодных поисках несбыточного; и по ее горячим следам пришел Быстрая Молния, воодушевленный другой неосуществимой надеждой; и они встретились и вместе дрались с Уопаском, полярным медведем, — и теперь на вершине Ассисуи они стоят бок о бок, наполненные теплой и живой радостью дружбы и супружества.

И тем не менее к трепетному чувству вновь возникшей нежности и преданности у Светлячка примешивался страх. Ведь прошло не более двух часов с тех пор, как они дрались с Уопаском, — там, внизу, у берега моря, — и спаслись, лишь вскарабкавшись по узкой трещине на вершину Ассисуи. Она дрожала, прижимаясь к плечу Быстрой Молнии. В жалобных нотках ее голоса был заключен вопрос и — растерянность. Нежные гортанные звуки, которые она издавала, заставляли Быструю Молнию напрягать мускулы до твердости стали. Это был его мир. Он понимал его. Он знал, что жить означает бороться. Всю жизнь он боролся и — убивал. И он жаждал снова сразиться с кем-нибудь — немедленно! Эта жажда кипела у него в крови. Он пылал героическим воодушевлением юного отважного кавалера, сопровождающего робкую и прекрасную девушку сквозь грубую толпу. В переполнявших его чувствах с первых часов их медового месяца он стремился показать себя. А в окружающем мире лучшим способом «показать себя» было либо победить кого-нибудь в поединке, либо убить в сражении. Он не был удовлетворен своей оборонительной битвой с Уопаском. Поэтому он отскочил на несколько ярдов от Светлячка, гордо подняв голову на вытянутой шее, вздыбил шерсть на загривке, словно щетку, и прошелся пружинистой, вызывающей походкой.

„Посмотри на меня хорошенько, Светлячок, — казалось, говорила вся его фигура. — Я не боюсь никого на свете, даже Уопаска! Я могу победить всякого волка, который когда-либо появлялся на свет! Я могу бежать быстрее и дальше любого волка в мире! Стоит тебе лишь сказать, и я вернусь и задам деру самому Уопаску!“

И Светлячок смотрела. Она была восхищена этим диким великолепным зверем, выступавшим здесь перед ней. Она подбежала к нему и одобрительно залаяла, глядя вместе с ним в никуда.

Кровь бурлила в жилах Быстрой Молнии до такой степени, что он почти готов был взорваться. Какого черта здесь не может подвернуться ничего подходящего? — думал он. Он отбежал назад, к щели, откуда они выкарабкались на вершину Ассисуи, и зарычал. Сейчас он готов был приветствовать появление здесь самого Уопаска. Но Уопаску в этот миг было не до него. В то самое время, когда Быстрая Молния и Светлячок стояли у края трещины, со стороны отдаленного конца Ассисуи донеслась дикая какофония звуков — лай и визг собак, крики людей и рев Уопаска. Несколько мгновений Быстрая Молния прислушивался. Затем, прижав уши к затылку, он мелкой рысцой побежал по склону в сторону звуков, голосом приглашая Светлячка следовать за собой. Они пробежали две или три сотни ярдов, пока поверхность Ледяного Скребка не стала круто изгибаться в сторону моря. По этому склону Быстрая Молния с большой осторожностью спустился к острому краю крутого обрыва высотой в пятьдесят или шестьдесят футов. Светлячок подошла к нему, и они выглянули через край вниз.

На залитом звездным и лунным светом ледовом амфитеатре под ними царила невероятная сумятица битвы. Сверху им отчетливо были видны сражавшиеся: огромная белая фигура медведя, дюжина собак и быстро перемещающиеся тени охотников-эскимосов. Инстинктивно позабыв о своем желании проявить собственную доблесть и удаль, Быстрая Молния неподвижно распластался на животе. Светлячок стояла рядом с ним, четко вырисовываясь на фоне светлого края вершины ледника, парализованная тем, что она увидела внизу. Там было три человека. Они кричали и вопили, прыгали взад и вперед среди нападавших собак-маламутов, и стальные острия их длинных копий мелькали, словно серебряные стрелы. Уопаск, прижавшись спиной к стене ледяной горы, вел отчаянную борьбу. Одну из собак он уже отбросил в сторону, выпустив из нее внутренности; вторая лежала, раздавленная его могучими передними лапами. В тот самый момент, когда Быстрая Молния и Светлячок посмотрели вниз, медведь схватил третью собаку, как терьер хватает крысу, и предсмертный вопль обреченной жертвы заморозил кровь в жилах красавицы овчарки. Воспользовавшись тем, что собаки отвлекли внимание Уопаска, вперед выскочил один из охотников, закутанный в меха, с надвинутым на голову капюшоном; копье сверкнуло, словно искра, и тут же погасло, глубоко вонзившись в грудь Уопаска. С ревом Уопаск рванулся к врагу, метнувшему копье, но тут подскочила вторая закутанная фигура, и еще более страшный удар поразил медведя в спину за лопатками. После этого удара Уопаск на мгновение скорчился и рухнул на лед. Девять оставшихся собак тут же набросились на него, а третий охотник подошел к медведю вплотную и обеими руками изо всех сил воткнул копье, едва не пронзив насквозь тело гиганта.

И все же старый медведь поднялся и отряхнул с себя собак. Он перестал реветь. Кашляющие, задыхающиеся звуки вырывались у него из горла. Возмездие наконец постигло его — убийцу, всю свою жизнь занимавшегося разбоем, бродягу и даже людоеда. Вооруженные новыми копьями эскимосы набросились на него, и Уопаск едва находил в себе силы, чтобы устало и словно нехотя, вслепую отмахиваться от них. Затем наступил момент, когда он больше не в состоянии был отряхивать с себя собак. Он опрокинулся навзничь, и глухие рокочущие стоны замерли в его горле. Используя древки копий в качестве дубинок, охотники отогнали от него покалеченных и окровавленных собак. Уопаск был мертв.

На протяжении всего этого эпического сражения, разыгравшегося внизу, Светлячок, казалось, вовсе не дышала. Видения и воспоминания о другом мире исчезли и растворились в мрачной действительности мира настоящего. Даже на корабле ее укрывали и ласкали, а сейчас она смотрела на смерть под звездами и луной и вдыхала запах горячей алой крови в запятнанной кровавыми потеками ледяной чаше Ассисуи. Запах становился все гуще. Трое охотников с ножами торопливо занялись Уопаском, пока тепло жизни не покинуло его. Они содрали с него шкуру. Они принялись разделывать его тушу, складывая куски мяса в кучу и швыряя жадным, прожорливым собакам обрезки в виде подачки. И тут, взглянув наверх, один из эскимосов увидел Светлячка, четким силуэтом выделявшуюся на фоне неба. В азарте и возбуждении даже собаки не заметили ее. Охотник замер; затем он привстал, медленно и осторожно протянул за спину руку и резко взмахнул ею. Трепещущее копье, похожее на ассагай абиссинских негров, свистнуло в воздухе. Стальное зазубренное острие ударилось о лед в нескольких дюймах от лап овчарки. Еще немного, и оно пронзило бы ее. Звон стали, падение древка и суматоха внизу немедленно возбудили в ней ощущение опасности, и Светлячок отскочила назад. В тот же миг Быстрая Молния присоединился к ней и легкой рысью увел ее прочь от жестокой сцены кровавой бойни.

Для него не было трагедией то, чему они явились свидетелями. Это было всего лишь убийство, событие, наиболее часто встречающееся в принадлежавшем ему мире. Он не разделял переживаний Светлячка, потому что не был ни испуган, ни потрясен. Он был разочарован. Состоялась битва, как раз такая, о какой он мечтал, а он не имел возможности в ней участвовать! Только это и огорчало его в гибели Уопаска. По мере того как обращенный к морю обрывистый склон Ассисуи оставался все дальше и дальше позади, стремление поразить очаровательную спутницу доказательствами своей выдающейся доблести и отваги опять начало распирать его. Если опуститься в этом вопросе до неприкрытой правды, то Быструю Молнию впервые в жизни обуяло желание позадаваться и пустить пыль в глаза. Как вино возбуждает разум, так и счастье пробудило его тщеславие, и он страстно искал любую возможность, чтобы проявить себя.

В подобном настроении он вел Светлячка к материковому краю Ассисуи. С этой стороны ледяная гора опускалась до уровня снежной равнины — длинный ровный холм из гладкого льда, футов трехсот или четырехсот от вершины до основания. При обычных обстоятельствах именно здесь Быстрая Молния проявил бы особую осторожность и осмотрительность. Но в эту ночь он был самим дьяволом в своем великолепном пренебрежении к возможным неприятностям и бежал по предательскому склону так гордо и беспечно, словно Ассисуи не смел сегодня сыграть с ним никакой скверной шутки. Для Светлячка мерцающий склон выглядел достаточно невинным. Ничего в нем не было такого, что могло бы ее встревожить. При свете луны и звезд он казался ей вполне легким и удобным для спуска.

И тут произошло непредвиденное. Быстрая Молния поскользнулся. Туловище его потеряла равновесие вместе с точкой опоры, и в течение нескольких секунд он висел, цепляясь за лед лишь когтями задних лап. Затем, дюйм за дюймом, когти его постепенно теряли опору, и перед испуганными и удивленными глазами Светлячка он начал свой малодостойный и не слишком элегантный спуск. Около дюжины ярдов он скользил, как на санях; затем ледяной выступ развернул его в сторону, и он окончательно утратил чувство равновесия. С этого момента он уже не представлял себе, что с ним происходит. Последнее, что он запомнил, была Светлячок, глядевшая на него сверху, с края обрыва Ассисуи. Три сотни футов он катился и кувыркался, набирая во время своего головоломного спуска все большую скорость. Он перелетал через рвы и канавы на ледяном склоне; дух окончательно был вышиблен из него; он скользил по склону то спиной, то носом, но чаще всего катился кубарем, совершая в воздухе неимоверные сальто-мортале. Когда он достиг подножия горы, он напоминал мешок с зерном, утративший форму от долгой тряски. Шатаясь, он с трудом поднялся на ноги. В голове шумело и кружилось. Внутренности в животе, казалось, спутались в клубок и теперь пытаются развернуться. Но он не ослеп, — и то, что он увидел, сразу привело его в чувство и побудило к немедленным, хоть и не совсем уверенным действиям. В результате акробатического спуска по склону Ассисуи он приземлился прямо посреди компании полярных зайцев. Большие белые создания были ошеломлены и парализованы его неожиданным появлением. Возможно, они приняли его за обломок льда. Прежде чем зайцы поняли свою ошибку, один из них уже оказался в зубах у Быстрой Молнии. Придушив зверька, он растянулся на животе, держа добычу между передними лапами, и перевел дух.

Он поймал зайца совершенно инстинктивно. Это получилось так, словно его тело, натренированное в определенном направлении, действовало как некое механическое устройство. Теперь, когда его сознание прояснилось, наличие мертвого зайца стало постепенно приобретать для него определенное значение. Он быстро сообразил, что зайца можно преподнести Светлячку в качестве оправдания своего неожиданного и не очень изящного спуска. Его гордость и достоинство были несколько унижены, но самообладание вернулось после того, как он более устойчиво утвердился на ногах, держа в зубах большого белого зайца. Он вернется к Светлячку с добычей. Он даст ей понять, что именно для этого он и совершил свой головокружительный спуск с ледника Ассисуи. Он рысцой побежал к краю ледяного склона и тут внезапно опять остановился. Вновь его планы потерпели катастрофу. Он услыхал визг и испуганное: «уай, уай, уай-и-и!..“

Заяц выпал у него из пасти. Он замер, словно сам превратился в лед. Он услышал овчарку задолго до того, как увидел, — ее испуганный лай, тупые звуки ударов и шарканье ее тела но льду, неистовый вой, когда она перелетала через первый из «ледяных каскадов». Потом он увидел ее. Она летела вниз, как огромный желтый шар в кегельбане, и когда она достигла подножия, пронесясь со свистом мимо него, Быстрая Молния подхватил зайца и подбежал к ней. Светлячок, с трудом поднявшись на ноги, шатаясь и прихрамывая кружилась на месте, как пьяная.

Быстрая Молния с независимым видом приблизился к наружной стороне этого круга. «Погляди-ка сюда, Светлячок, — казалось, говорил он. — Вот этот заяц и есть то, за чем я спустился сюда. Я поймал его для тебя!“

Светлячок остановилась, устремив на него свой взгляд, и он танцующей походкой подошел к ней. Следующая половина минуты была самой суматошной в его жизни. Не ожидая рассмотрения вопроса под различными другими углами зрения, кроме своего собственного, Светлячок неожиданно обрушилась на него со всем бесстрашием представительниц своего пола. За тридцать секунд Быстрая Молния получил вполне реальное представление о том, что происходит, когда тебя разрывают на мелкие куски. Впрочем, повреждения были не очень серьезными. Было выдрано всего несколько клочков шерсти: ведь трепка, полученная им от Светлячка, на девяносто девять процентов состояла из шума и скандала и лишь на один процент из укусов, — так что, когда экзекуция закончилась, у Быстрой Молнии осталось впечатление, будто он получил солидную взбучку, хотя и не чувствовал от нее никакой боли. Разумеется, он ни разу не пытался дать сдачи. Опешив от изумления и растерянности, он даже не выпустил зайца из зубов. Эти положительные факторы к концу тридцати секунд заставили Светлячка пересмотреть степень его вины. Она отошла в сторону и искоса взглянула на него. Быстрая Молния, держа в зубах большого зайца, беспомощно стоял перед ней. Рычание в горле Светлячка смягчилось. Она отвернулась от него, затем снова покосилась на виновника происшествия. Быстрая Молния завилял всем туловищем. Светлячок снизошла до того, что в ответ слегка качнула великолепном хвостом. Затем вдруг она бросилась к нему и прижалась носом к его затылку. С радостным повизгиванием Быстрая Молния уронил свое подношение к ее ногам. И они, позабыв о том, что случилось, приступили к совместному пиршеству, угощаясь свежим мясом Вапуса, полярного зайца.

II

В течение первых часов их дружбы в скитаниях Быстрой Молнии и Светлячка не было никакой системы. И лишь когда Светлячок начала уставать, определенные цели и стремления стали формироваться в ее мозгу. Она последовала за Быстрой Молнией далеко в глубь снежной пустыни, чуть ли не до самой дальней границы тундры. Огромные просторы снежных равнин волновали ее, и, когда бы она ни останавливалась, чтобы осмотреться и прислушаться, она оборачивалась не в сторону моря, но всегда только на юг, в направлении лесов, солнца, тепла, света и дома. Однако усталость изменила ее намерения, пробудила в ней воспоминания о доме, о близости пирамиды, сложенной из камней, и о вмерзшем в лед корабле.

Как только она направилась в их сторону, Быстрая Молния сразу почувствовал, что ему угрожает. Он знал, что пирамида и корабль имеют прямую связь с существованием Светлячка, и он ощущал к ним ревнивую неприязнь. Инстинкт предупредил его, что в этом направлении его подстерегает опасность, такая же смертельная, как опасность от Уопаска, полярного медведя. Но не осторожность и предусмотрительность удерживали его, а другое, подсознательное чувство, предрекавшее ему неизбежность потери Светлячка, если та вернется на корабль. Светлячок же, напротив, оценивала ситуацию совершенно с противоположной точки зрения. На судне были вещи, которых она не терпела прежде и невзлюбила еще сильнее теперь, когда умер ее хозяин. Особенно диких собак-маламутов. Но корабль в течение многих месяцев был ее домом. Там были пища и тепло, удобная подстилка и долгие часы безмятежного сна. И она не понимала, почему бы Быстрой Молнии не вернуться вместе с ней ко всем этим удобствам. Она не собиралась бросать его, но у нее был свой особый, женский метод убеждения. Иногда, когда Быстрая Молния отставал, она скулила и подвывала; в других случаях, когда ей не удавалось сдвинуть его с места при помощи лести и заигрываний, она решительно отправлялась одна, притворяясь, будто навсегда порывает с ним, и Быстрая Молния в панике очень скоро обгонял ее.

Наконец они подошли к пирамиде, сложенной из камней, на которой была свинцовая пластинка с вырезанной надписью:

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ДЖОНА БРЕЙНА,

СОТРУДНИКА СМИТСОНОВСКОГО ИНСТИТУТА.

УМЕР ЯНВАРЯ 4, 1915,

„Так сказал Господь Саваоф:

обратите сердца ваши

на пути ваши».

Книга Прор. Аггея, Гл. I. 5, 7.

Здесь Светлячок легла в одну из многочисленных ложбинок, протаянных еще накануне теплом ее тела. Из груди у нее вырвался тихий и сдавленный жалобный плач. Много раз призывала она своего хозяина встать из-под этой кучи нагроможденных камней, пока смысл свершившегося в конце концов не дошел до нее. Для нее смерть была чем-то таинственным и непостижимым. Прошло много времени, прежде чем она познала ее значение и безысходность. И она чувствовала это теперь. Она знала, что хозяин не встанет, что он никогда больше не ответит на ее зов, что мерзлые камни навечно погребли его под собой, — и в ее голосе звучали безнадежность и печаль. У животных, возможно, и нет разговорного языка, но есть инстинктивное понимание; и значение каменного обелиска посреди снежного безбрежья постепенно проникло в сознание Быстрой Молнии. Эта груда камней каким-то образом также была связана с кораблем и со Светлячком. И первобытное звериное чутье говорило ему о присутствии здесь невидимого мертвеца.

Он лег рядом со Светлячком. Ему казалось, что она прислушивается, будто ожидая услышать голос из-под надгробной пирамиды, и он тоже прислушался. Долго лежала она так, настороженная и внимательная. Затем она поднялась со своей лежки и рысцой потрусила к морю. Быстрая Молния последовал за нею до кромки льда и здесь остановился. Светлячок терпеливо и настойчиво, шаг за шагом, убеждала его продолжать путь. Он больше не был прежним Быстрой Молнией. Исчезла гордая и вызывающая поза, благородная и полная достоинства манера высоко держать голову; походка его утратила пружинистость, а тело — живую и неповторимую осанку. Светлячок возвращалась домой, на корабль, и он знал это. Не в состоянии осмыслить причину, он был настолько угнетен и подавлен этим фактом, что не имел сил бороться с переполнявшими его апатией и унынием. Наконец он остановился, слыша голоса людей, ощущая запахи, долетавшие с корабля, и резкий запах незнакомых собак. В последнем усилии Быстрая Молния попытался объяснить Светлячку, что здесь проходит граница, которую он не смеет переступить под страхом смерти. Но Светлячок не понимала. Она умоляла его. Трижды она решительно отбегала от него и трижды возвращалась к тому месту, где он лежал на снегу, положив голову между передними лапами, подобно высеченной из камня скульптуре. Раздосадованная его упрямством, она покинула его в четвертый раз и уже не вернулась.

А Быстрая Молния ждал — ждал до тех нор, пока его неподвижное тело не оцепенело от холода и последняя искорка надежды не погасла. Тогда он повернулся и медленно побрел к берегу. И вновь перед ним открылся его старый мир. Прелесть и радостное возбуждение этой ночи исчезли. Опять его окружал серый, пустой и унылый хаос, бесконечное пространство, наполненное сводящим с ума одиночеством. Никогда еще одиночество не давило на него так, как в эти часы, — подобно физической тяжести, подобно грузу, раздробившему, смявшему и уничтожившему всякую надежду и желание в его душе. Индейцы Кри, умудренные трагической историей своего племени, утверждают, что Бог поступил правильно, не дав животным силу рассудка, ибо в противном случае они вытеснили бы людей с лица земли. А именно рассудка и не хватало сейчас Быстрой Молнии. Завтра, послезавтра или день, следующий за ними, — все эти понятия не имели для него смысла, за исключением того лишь, что они существуют. Он жил в настоящем. А настоящее было окутано густым мраком безнадежности и отчаяния.

Быстрая Молния вернулся к пирамиде и улегся на место, которое недавно согревала Светлячок своим золотистым телом. Он устал, хотя в обществе Светлячка не ощущал этого. Он долго скитался, прежде чем набрести на корабль и на след овчарки, и долго после этого путешествовал с нею вдвоем. Более суток подряд его великолепные мускулы трудились без сна. Убаюкивающая летаргия неодолимой усталости постепенно охватила его. Он пытался бороться с ней, не желая поддаваться сонному наваждению. Разум его стремился оставаться бодрствующим, быть начеку, чтобы не прозевать Светлячка, если она вдруг вернется через прибрежный лед. Раз двенадцать он вздрагивал и стряхивал с себя сон, прежде чем впал наконец в беспокойную дрему. Сон его был наполнен тревожными и переменчивыми видениями. Снова он возглавлял огромную белую стаю длиннозубых волков, нападающую на стадо домашних оленей Оле Джона, бродил у края ледниковой расселины, где стояла хижина белого человека, бежал под луной и звездами с ветром наперегонки и погружался в круговерть пурги и мрак снежных буранов. Призрачные воспоминания проносились перед ним. Он их и видел, и ощущал. Если бы Джон Брейн воскрес под своей каменной пирамидой, он услышал бы печальный вой такого тоскливого одиночества, какого он сам не испытывал никогда. Ибо то, о чем грезил Быстрая Молния, больше не таило в себе ни радостного восторга, ни страстного желания. Над ним даже во сне тяготела пелена мрачного и неописуемо безнадежного отчаяния и пустоты.

Он проспал несколько часов. Когда он проснулся, над землей и морем опустился глубокий мрак. Звезды спрятались. Северное Сияние погасло. Перламутровое Сердце Неба уступило место черной бездне. Вокруг гребня пирамиды кружил и вздыхал слабый ветерок, словно душа женщины прилетела сюда, чтобы оплакать своего мертвого друга. Близость этого невидимого покойника Быстрая Молния очень явственно ощутил именно сейчас, поднявшись на ноги. Это чувство не отталкивало его. Напротив, оно заставило его приблизиться к каменной пирамиде. Под ней лежало нечто, принадлежащее Светлячку. Он тоскливо заскулил над могилой. Вслушиваясь, вглядываясь горящим взором в темноту, с сильно бьющимся сердцем и тревожным волнением крови стоял он, прижавшись плечом к черным камням. И рука Хозяина, холодная и неподвижная, протянулась из-под каменного надгробья и коснулась его души. Двадцать волчьих поколений были сметены без следа, и сейчас здесь стоял только пес белого человека. Почти физически ощущая эту руку, с волнением и трепетом, вызванными столь необычным ощущением, которое подавило в нем любые другие чувства, он снова сел у могилы и послал в черную бездну ночи долгий и протяжный вой. Новые, странные нотки звучали в нем. Дважды повторил он этот вой, прежде чем уйти во мрак, прочь от каменной пирамиды.

И вновь он направился к обледеневшему кораблю. На открытом пространстве ветер кружил низко над самой поверхностью гладких ледяных полей, жестоко жаля Быструю Молнию морозными иглами. Это был ветер, «перекатывающий снег», — ветер, который швырял ему в глаза и ноздри густые заряды мелких, как дробь, мерзлых частиц снега и льда, затрудняя видимость и обоняние. При таком ветре, игриво нагромождающем снежные сугробы и дюны, немыслимо идти по следу и бесполезно охотиться. Но для Быстрой Молнии ветер в эту ночь был сообщником и другом. Инстинкт говорил ему, что сейчас он может без особых опасений приблизиться к кораблю хоть вплотную, ибо инстинкт чувствует опасность лишь в пределах видимости, слышимости или обоняния. А Быстрая Молния, даже подойдя на двадцать шагов к вмерзшей в лед громаде корабля, с трудом сумел различить в окружающей мгле ее более темный силуэт.

Медленно, замирая через каждые несколько шагов, чтобы принюхаться и прислушаться, он обошел вокруг корабля и на противоположной стороне приблизился к «ледяному мосту» — искусственно намороженному откосу, который полого спускался с палубы, соединяя ее с поверхностью застывшего моря. Ноги всех членов команды китобойца, — как людей, так и животных, — передвигались вверх и вниз по этому «мосту»: вверх по его основательно утрамбованной поверхности втаскивали на борт мясо и шкуры убитых медведей и тюленей, вниз сходили охотник и торговец; по нему же они и возвращались. И как бы тщательно и энергично метла ночного ветра ни подметала ледяной мост, она не в состоянии была уничтожить все его запахи. Эти запахи впитывал в себя Быстрая Молния, словно дегустатор, смакуя их медленно, по глоточку. И в его первобытной душе, разрывающейся между инстинктами волка и собаки, постепенно начали происходить странные и загадочные превращения. Ему захотелось подняться. Ему захотелось пойти туда, куда ушла Светлячок. Ему захотелось подняться на самый верх этой искусственно созданной руками человека ледяной тропы, точно так же, как когда-то давно ему хотелось заглянуть внутрь хижины белого человека на краю ледниковой расселины.

Но в то самое время, когда он собрался было продвинуться еще на один шаг вперед, ветер, сонно вздохнув, внезапно утих, тучи над головой развеялись и полная луна, заливая светом всю округу, выкатилась на небосклон так неожиданно, что казалось, будто вспыхнул гигантский яркий светильник. Впереди и рядом с собой Быстрая Молния теперь мог разглядеть то, что резвые забавы шаловливого «перекатывающего снег» ветра до сих пор скрывали от него: огромный темный корпус, причудливое переплетение белых от инея мачт и снастей, призрачные ванты, покрытые прозрачным льдом, и одновременно с этим, — так близко, что удивление заставило замереть их обоих, — нечто живое!

Это «нечто» было человеком. Он стоял всего в двух хороших прыжках от Быстрой Молнии, глядя на него сверху вниз с верхушки «моста»; лицо его белело в лунном свете, глаза не мигая уставились на неожиданного гостя. Это был Бронсон, надсмотрщик за собаками на борту судна, — Бронсон, носивший кличку «белого эскимоса», потому что из своих сорока лет двадцать он провел в Арктике. За долю секунды он распознал в Быстрой Молнии настоящего волка — первого не белого волка, какого он видел когда-либо на льду полярного моря. Благодаря врожденным качествам и богатому опыту в нем выработался инстинкт ученого и охотника. Быстро и плавно, не делая резких движений, он отступил назад; затем повернулся и бегом помчался к — помещению для собак, выстроенному из снега и льда на дальнем конце судна, где содержались на цепи собаки-медвежатники.

Спрыгнув на лед, Быстрая Молния услышал слабое позвякивание мерзлой стали. Запахи и звуки теперь воспринимались им совершенно отчетливо. Он ощущал запах людей и собак. Он слышал возбужденную суматоху среди своры псов, и вместе с этой суматохой — клинк, клинк, клинк — звяканье цепей. Но он не бросился бежать. Он не боялся ни волков, ни собак, но в нем внезапно вспыхнуло жгучее пламя ненависти к существам, звеневшим цепями. В нем очень глубоко сидело врожденное чувство: «обладать и удерживать то, чем обладаешь», — закон стаи, стремление к сотрудничеству, к противоборству, к жутким и страшным дракам за обладание самкой; и в запахе собачьей своры он почуял причину того, что Светлячок его покинула. Его великое одиночество и желание приблизиться к тайне корабля несколько минут тому назад были подавлены яростной ненавистью, кипящей в нем. Он угрюмо отбежал на несколько сот ярдов от корабля. Затем он стал к нему по-волчьи боком и принялся ждать. Он знал, что они придут. Он слышал стук их когтей, когда они выскочили на мерзлый фальшборт, слышал, как они в суматошной спешке скатываются вниз по наклонному мосту изо льда. За исключением этого, они не издавали ни звука, эти охотничьи псы Бронсона. Но за ними звучал голос их хозяина, подбадривающий, поощряющий и побуждающий их к погоне.

Быстрая Молния неслышно, словно тень, повернулся и отбежал еще дальше на лед. Каждый волосок на его загривке стоял торчком. Горло его пересохло и стало шершавым, словно было набито щетиной. Он глухо рычал во время бега, и его смертоносные клыки блестели при свете луны. Он бежал не ради спасения, а чтобы отыскать удобное для себя поле битвы. Ему не нравился скользкий сверкающий лед или плотный, утрамбованный снег. Он остановился, лишь когда почувствовал под ногами его мягкую податливость.

Их было восемь, «медвежатников» Бронсона, спрыгнувших с ледяного моста, — восемь гибких, длинноногих, мордастых эрделей, приученных соблюдать тишину и повисать на ушах зверя без лая и визга. Им потребовалось около дюжины секунд, чтобы взять след Быстрой Молнии и осознать стоявшую перед ними задачу.

На краю снежного тороса Быстрая Молния лежал, распластавшись на животе. Менее двадцати футов отделяло его от несущейся своры, когда он метнулся вперед со скоростью стрелы, выпущенной из лука, нанося удар переднему псу, как он нанес бы удар карибу, сбивая его с ног. С силой стосорокафунтового пушечного ядра он врезался в плечо восьмидесятифунтового эрделя; в тот же миг челюсти его сжались, и лучший боец Бронсона не успел и взвизгнуть, как его затылок хрустнул под натиском первой слепой и бешеной ярости Быстрой Молнии. Некогда юная волчица заставила его драться насмерть с Балу, старым предводителем стаи; так и Светлячок теперь внесла в его сердце жажду терзать и рвать врага. В его представлении о порядке вещей врагом была стая, к которой она вернулась и которая не пускала ее к нему. Он не разделял стаю на отдельных членов, но воспринимал ее в целом, видя в ней посягательницу на его нрава; и в своих попытках потребовать удовлетворения от своры собак, как от единого целого, он был вынужден драться одновременно со всеми, чего никогда еще не случалось в его жизни. Через четверть минуты после первой смерти он очутился в центре яростной, рычащей, кусающейся и царапающейся своры. Вместо того чтобы драться с ним подобно эскимосским собакам или другим волкам, семеро эрделей навалились на него кучей, как они набросились бы на кошку. Соединенными усилиями и общей массой они свалили Быструю Молнию на снег, и благодаря их численности и весу, — поскольку все семь сгрудившихся тел вслепую пытались уничтожить его, мешая друг другу, — Быстрая Молния получил в драке колоссальное преимущество. Его челюсти смыкались на передних лапах, и те с хрустом ломались, словно сухие палки; его острые зубы разили вверх и в стороны, впиваясь в животы врагов; он катался и извивался под плотной массой собак и с каждым движением находил применение для своих клыков. Шум драки доносился до судна. Бронсон, вооруженный тюленьим копьем, бежал к месту побоища. Окно каюты осветилось изнутри от зажженного фонаря. Остальные собаки лаяли и выли на разные голоса, и несколько упряжных маламутов, крепко спавших в своих снежных норах, вскочили, отряхнулись и со всех ног помчались, чтобы принять участие в сражении.

Быстрой Молнии и в голову не приходило, что его личные дела приобрели более или менее важное значение для всего корабля. Он позабыл и о нем, и о людях. Он яростно дрался вслепую под тяжестью целой кучи навалившихся собак. Он ничего не видел, ничего не слышал, кроме хриплого рычания и лязга зубов. Горячие тела давили на него, и он впивался в них клыками. Собаки рвали его бедра, терзали его бока, дважды им даже удалось прокусить ему шею. Покрытый снегом лед был забрызган кровью, и над спинами дерущихся, подобно туману, поднимался легкий пар от разгоряченных тел. Вторая из собак Бронсона вышла из строя навсегда. Все остальные либо хромали, либо носили на себе отметины зубов Быстрой Молнии, — и он впился уже в грудь третьей, когда упряжка маламутов оживленно ворвалась в общую суматоху.

Нормальный маламут обожает драку так же, как ребенок любит игру. Он не нуждается в поощрении или науськивании в любом месте и в любое время. Он будет драться с собственным братом, с лучшим другом или со всеми родственниками. Так что, когда упряжка маламутов налетела на кучу дерущихся собак, характер всего представления круто изменился. Откуда им было знать, что законная жертва лежит в самом низу, под сворой собак? Первый маламут вцепился зубами в шею эрделя; второй присоединился, за ним третий, и через тридцать секунд уже все собаки дрались друг с другом, злобно рыча и катаясь по окровавленному снегу, независимо от пола и породы. Среди этой адской какофонии звуков до Быстрой Молнии смутно донесся голос человека. Голос принадлежал Бронсону: он орал и вопил, размахивая своим копьем. Со стороны корабля бежали другие фигуры, и когда Быстрая Молния выкатился наконец за пределы драки, полдюжины эскимосских бичей словно огнем обожгли кучу мятущихся тел. Конец одного из бичей задел Быструю Молнию по носу, когда он выбирался наружу. Второй развернулся над спиной и обвился вокруг его тела, когда он проскользнул между двумя фигурами и скрылся в ночи. Некоторое время он еще слышал рычание и вой собак, дикие крики людей и свист их бичей. Но когда он прибежал к пирамиде и, обернувшись к морю, улегся на свою старую лежку, буйную суматоху драки уже сменило глубокое безмолвие.

В этом безмолвии Быстрая Молния лежал и ждал; и пока он ждал, кровь капала из его ран на снег и тут же замерзала. Он не был побежден, и неравный бой, который он должен был вести, не вызывал в нем испуга. Но он больше не стремился отомстить существам, живущим на корабле. Мечта его была разрушена. Надежда, побуждавшая его к этому, исчезла. Дважды или трижды он обошел вокруг надгробной пирамиды, обнюхивая старые лежбища и отпечатки лап. Затем он повернул к югу. Множество раз прежде поворачивал он к югу и столько же раз не мог ответить на таинственный зов, доносившийся к нему оттуда. Но в эту ночь инстинкт дикой волчьей стаи больше не удерживал его. Скаген безраздельно царил в его душе, и сквозь беспросветный мрак печали и одиночества ему снова грезились странные видения о ярком солнце и о другом мире. И он медленно побрел к ним. Дважды на протяжении первых двух или трех сотен ярдов он останавливался и оглядывался назад. Затем он решительно повернулся в сторону тундры и уверенно побежал по направлению к ней.

Следующую остановку он сделал там, где Светлячок повернула к судну. То ли случай, то ли тоска по ней привели его к укрытой ложбине, где ветер не совсем замел снегом ее следы.

Он заскулил, обнюхав их. И обернулся, и прислушался, и сердце его затрепетало в последней надежде — надежде зверя, который не рассуждает. Тем не менее он преодолел искушение вернуться. Теперь юг призывал его к себе сильнее, чем все остальное.

Он перебрался через порог ледяного склона и, прежде чем продолжить путь, молча простоял некоторое время, глядя вниз на обширную чашу тундры, где Светлячок оставила свои Следы. И пока он глядел, какое-то живое существо появилось на дальнем ободке этой чаши и остановилось на мгновение, четким силуэтом выделяясь на фоне белесого морозного тумана, окутавшего небо. И Быстрая Молния не шевельнулся, внезапно застыв, как ледяное изваяние, ожидая, пока существо, которое двигалось по его следам, не спустится вниз, в долину, и затем поднимется к нему. Ибо он знал, что это был не песец, не волк и не один из воинственных псов с корабля, — это была Светлячок, его подруга.

Месяц и звезды заливали ее серебристым светом; они зажгли оживленные огоньки в ее глазах и окружили ее стройное прекрасное тело переливающимся золотистым сиянием, когда она медленно приближалась к нему по ледяному склону. Однако, встав рядом с Быстрой Молнией и прижав свой нежный мягкий нос к жесткой взлохмаченной шерсти на его спине, она не выражала этим ни восторга, ни извинений, а была всего лишь нежно и трепетно рада. Умей она говорить, она, возможно, сказала бы ему, что долго-долго спала, и что битва на льду заставила ее проснуться, и теперь она готова идти за ним, куда он пожелает. И в горле Быстрой Молнии неожиданно возник странный и непонятный звук, а еще через несколько мгновений он повернул на юг — прямо на юг.

И Светлячок, теперь уже без раздумий и колебаний, бежала рядом с ним.

Глава 7. Паводок

I

Наступил Ытутин — время постыдного страха в душах людей, когда самые могучие охотники не высовывают носа из своих иглу, словно в воздухе разлит смертельный яд, и шепотом передают друг другу: «Neswa kuche wuk» — «все три смерзлись вместе», — имея в виду землю, небо и воздух. Они творят глухие заклинания и сжигают на слабом огне коптилки, сделанной из мха и тюленьего жира, пучки человеческих волос, чтобы таким образом спасти жизнь своим родственникам и друзьям, внезапно застигнутым в пути этим зловещим явлением.

И действительно, в воздухе разлито нечто более страшное и не менее смертоносное, чем самый коварный яд. Термометр, возможно, и не отмечает опасность, поскольку человек не обязательно умирает при температуре в пятьдесят или шестьдесят градусов ниже нуля, и невероятные феномены арктического холода термометрами не регистрируются. Воздух сух, словно порох, и так неподвижен, что если бы кто-нибудь отважился смочить палец и выставить его наружу, он замерз бы одновременно и равномерно со всех сторон. Вот эта тишина, этот покой и предупреждают всех смертных о страшной угрозе. Слышимость настолько хороша, что ухо не в состоянии правильно оценить расстояние. Мили внезапно сокращаются до нескольких сотен ярдов. Шаги карибу по снежному насту слышны за милю, и на таком же расстоянии — человеческий кашель. Кажется, будто горизонт захлопнулся в обширный «шепчущий свод». На расстоянии пятисот ярдов отчетливо слышен обычный разговор, а ружейный выстрел заставляет вздрогнуть за десяток миль.

Ытутин наступает на исходе долгих пяти месяцев Полярной ночи в необозримых просторах тундры, раскинувшейся к югу от границ Северного Ледовитого океана. Ночь — и в то же время не ночь. Нет ни солнца, ни дневного света. Земля будет еще вращаться несколько миллиардов миль вокруг своей оси, прежде чем небесное светило озарит наконец первыми лучами горизонты замерзших ледяных пустынь. Но зато есть звезды и месяц и разлитое в воздухе мистическое свечение Сердца Неба. При их свете можно даже читать газету.

И все же ни одно человеческое существо не может жить при этом сиянии. Малейшие щелки в дверях-туннелях эскимосских иглу тщательно законопачиваются Внутри куполообразных жилищ из снега и льда горят крохотные светильники из мха и тюленьего жира, и люди едят — если у них есть мясо, — и ждут, и совершают странные жертвоприношения, и возносят молитвы языческим богам, чтобы пропавшие среди снегов благополучно вернулись живыми и здоровыми. Ибо в это время многие пропадают. Ытутин сваливается на людей неожиданно и быстро, как птица Множество охотников оказываются застигнутыми им врасплох Они выкапывают себе норы и ямы в снегу. В открытом море они делают маленькие пещерки из битого льда, затыкают все щели и живьем хоронят себя, чтобы спасти свои легкие. Потому что первыми страдают легкие, и ни один самый опытный охотник не может знать, «затронут» ли он, пока к нему не придет смерть. Таков безболезненный и ужасный укус Ытутина; безболезненный потому, что он неощутим; ужасный потому, что спустя немного времени обрывки отмороженных легких начинают выкашливаться с кровью.

Однако звери и при таком смертельном холоде продолжают жить и передвигаться, ибо природа дала им то, чего нет у человека. Воробей не погибает в самую холодную зимнюю ночь, потому что сердце его делает три удара в то время, как сердце человека — лишь два; и кровь ласточки, парящей в тысячах ярдов над землей, настолько горяча, что в жилах человека подобный жар означал бы смерть. Карибу и мускусный бык, песец и волк, гигантские совы и большие белые зайцы продолжают бродить в поисках добычи или пропитания, не боясь сухого мороза, потому что их легкие защищены дважды. Температура тела полярного песца и волка на шесть градусов выше температуры эскимоса, который боится дышать наружным воздухом, а температура тела совы на два градуса выше температуры песца и волка. В жилах карибу и мускусного быка температура равна ста двум градусам, тогда как в эскимосских иглу она едва достигает девяноста восьми и трех пятых.[2] А для более крупных существ имеется еще более надежная защита. Их ноздри и наружные дыхательные пути выделяют невероятное количество тепла. Они глубоко и свободно вдыхают мерзлый воздух, неминуемо гибельный для человека, потому что у них воздух прогревается прежде, чем попадет в легкие.

В такой мороз и путешествовали Быстрая Молния, волк, в чьих жилах текла капля крови собаки, и Светлячок, прекрасная юная шотландская овчарка, хозяин которой умер и которая оставила вмерзший в лед корабль с людьми, товарищами хозяина, избрав Быструю Молнию своим супругом. День и ночь — если считать по часам — они брели прямо к центру обширной бесплодной снежной равнины, раскинувшейся между перепаханной древним ледником тундрой Арктического побережья и первыми лесными массивами в сотнях миль к югу. За это время они прошли миль пятьдесят, и в стройном теле овчарки начала накапливаться неодолимая усталость. Временами случалось, что, ложась на снег отдохнуть, она тихонько скулила, тоскуя по кораблю, по теплой подстилке и вкусной еде — по всему тому, что она покинула ради своего дикого спутника, который однажды спас ее от Уопаска, полярного медведя, и потом дрался за нее с целой сворой корабельных собак.

У Быстрой Молнии усталость заменяло все увеличивающееся чувство восторга, растущая гордость и радость от сознания своей роли хозяина и покровителя. Утомление не коснулось его великолепного тела. Позади он не оставил ничего, о чем бы он жалел или тосковал. Он больше не желал мчаться сквозь ночь с волками, возглавляя огромные белые стаи. Сознание того, что он самый могучий из всех волков, больше не наполняло его горделивым трепетом. Он был подобен тому, кто наконец нашел путь избавления от всевозможных бед и неприятностей. Более чем когда-либо юг звал его к себе, к южным землям далеких предков, живших во псарнях, к южным землям Скагена, которого судьба забросила на север, чтобы даровать ему здесь жизнь среди волков. Не будь Светлячка, он шел бы туда не останавливаясь. Он покрывал бы сотни миль там, где вместе они едва пробегали и пятьдесят. Он бежал бы до тех пор, пока живот не ссохнется с позвоночником и глаза не покраснеют. Но Светлячок, собака белой женщины, случайно попавшая на север, где умер ее хозяин, сдерживала его. Малейшей ее жалобы было достаточно, чтобы Быстрая Молния оборачивался к ней с ответной успокаивающей ноткой в голосе. Ее нежные лапы, непривычные к грубому льду и снегу, вскоре начали кровоточить, и, когда бы они ни останавливались, Быстрая Молния вылизывал их своим красным горячим языком и ласково клал голову на ее золотисто-желтое плечо, как Светлячок сама когда-то частенько клала голову на колени своей хозяйки, которая жила за тысячи миль отсюда. Для колли забыть свою хозяйку было невозможно, как и хозяина, хоть он и был уже мертв. Они являлись составной частью ее жизни. Хозяин ее лежал под пирамидой из холодных серых камней на берегу, и теперь хозяйка — живая, дышащая, ждущая их обоих — звала ее; хозяйка, к которой, как подсказывало овчарке необъяснимое чудо инстинкта, вел ее теперь Быстрая Молния.

Несколько часов назад они покинули пределы развороченной ледником тундры и теперь находились в самом центре обширного пространства среди бескрайней и бесплодной равнины, причудливо освещенной светом небес. Во время бега пар от их учащенного дыхания превращался на жгучем арктическом морозе в прозрачный туман. и этот искрящийся шлейф тянулся за ними подобно призрачному вымпелу за четверть мили. Стадо бегущих карибу оставило бы за собой такой же призрачный след в воздухе на расстоянии, в пять раз большем. А запах их тел распространялся еще дальше. Он повисал в воздухе низко, плотно, отчетливо, долго не исчезая. В дни Ытутина острый запах стада карибу человеческое обоняние способно было ощутить на расстоянии в две мили, тогда как в обычную погоду его невозможно было бы распознать на расстоянии в три или четыре сотни ярдов. И вот этот запах, испарения, поднимающиеся над стадом карибу, неожиданно попали в ноздри Быстрой Молнии и Светлячка.

Быстрая Молния мгновенно остановился и обернулся в направлении запаха. Для Светлячка он мало что значил. Она была голодна. Последний раз она ела мясо зайца, убитого Быстрой Молнией, пятнадцать часов тому назад. Но запах, висевший в воздухе, не воодушевлял ее обещанием пищи. Запах напоминал испарения от коров или лошадей, а она была знакома с теми и другими. Они никогда не ассоциировались в ее сознании с пищей. Но в Быстрой Молнии запах вызвал напряженное и оживленное возбуждение. Он оставил южное направление и повернул к западу. Если в неподвижном воздухе и ощущалось какое-либо легчайшее дуновение, оно доносилось оттуда.

Светлячок последовала за ним, быстро постигнув тот факт, что в запахе таится некая загадка, взволновавшая ее спутника. Карибу находились в полутора милях к западу, за низким гребнем, вздымавшимся посреди снежной равнины. Случись это днем, над верхушкой гребня можно было бы заметить беловатый морозный туман — явление, вызванное испарениями, поднимающимися над телами животных по ту сторону гребня. Вскоре чуткие уши Быстрой Молнии и овчарки уловили специфический звук, доносившийся даже с расстояния в три четверти мили или около того. Стоя неподвижно, они явственно слышали, как карибу рогами разрывают смерзшийся снег в поисках плотного хрустящего зеленого мха-ягеля, а постукивание их копыт раздавалось так отчетливо, словно они находились не далее расстояния ружейного выстрела.

Из-за кажущейся близости Быстрая Молния двигался медленно и с большой осторожностью. Прошло полчаса, прежде чем он ступил на низкую гряду посреди равнины. Он вскарабкался наверх вместе с овчаркой, которая следовала за ним по пятам. На вершине гряды он распластался на животе, и Светлячок, быстро перенимая уроки своего наставника, улеглась рядом с ним. Внизу находились карибу. Их было около пятидесяти или шестидесяти в поле зрения, преимущественно самки и полугодовалые телята. Одно из этих молодых животных паслось как раз под Быстрой Молнией, и тому оставалось лишь прикинуть расстояние между ними, чтобы в следующий миг уже оказаться на своей жертве. Атака была настолько внезапной, что Светлячок осталась неподвижно лежать на животе, парализованная удивлением и неожиданностью. При ярком свете луны и звезд она наблюдала внизу поразительные сцены. Ей приходилось видеть, как Быстрая Молния дрался с Уопаском, полярным медведем, но то была оборонительная борьба. А теперь она впервые увидела его во всем величии его героической доблести и отваги. Она видела, как он вцепился в глотку существа, в три раза превышающего размеры его самого, и как они вместе свалились на снег. Ужас заставил кровь застыть в ее жилах, когда она услыхала внезапный гром сотен копыт: однако большие темные животные почему-то предпочли спасаться бегством, а не стали нападать на Быструю Молнию, как Уопаск в узкой расселине ледяной горы. Рычание Быстрой Молнии доносилось до нее снизу, и она осторожно выглянула из-за гребня. Там, у подножия гряды, Быстрая Молния и полугодовалый теленок катались и извивались в смертельной борьбе на изрытом копытами снегу. Неожиданно в крови у овчарки вспыхнула азартная страсть. В сиянии звезд сверкнули ее молочно-белые зубы. в глазах загорелись странные огоньки, и золотисто-желтое тело колли метнулось вниз со склона. Но она опоздала. Быстрая Молния справился без нее. Теленок карибу был почти мертв. Через несколько секунд борьба прекратилась, и Быстрая Молния поднялся на ноги. Сверкающие глаза прекрасной овчарки глядели на него. В эту минуту, наверное, ее переполняла великая гордость тех, кто провожал своего возлюбленного на смертный бой и встречал его победителем. Несколько мгновений она стояла, прижавшись мягким нежным носом к его плечу. А затем Быстрая Молния одним ударом клыков распорол живот молодого карибу и выпустил на снег его дымящиеся внутренности.

Они пировали вдвоем. После еды Светлячок легла рядом с теплой тушей теленка и погрузилась в глубокий сон, вызванный сытостью и утомлением.

Через некоторое время и Быстрая Молния задремал подле нее. Спустя час он поднялся и снова принялся отгрызать от туши наиболее лакомые кусочки. Туша замерзла и стала твердой как камень. Он разбудил Светлячка настойчивым повизгиванием, и она с трудом поднялась на ноги. Во всем ее теле было какое-то странное оцепенение. Под нижней челюстью от замерзшего дыхания образовались ледяные сосульки, и овчарка непрерывно выцарапывала их передними лапами.

Дорогу выбирал Быстрая Молния. Инстинкт подсказал ему, что им больше ни минуты нельзя спать на этом ужасном морозе. Предательскую хватку его он ощущал во всем теле. Сделав попытку перейти на рысь, Светлячок неуклюже запнулась и растянулась на снегу. Мороз стал еще крепче, — если это было возможно, — чем несколько часов тому назад. Дыхание их превращалось в белый иней, не успев вырваться из ноздрей. Тела, окоченевшие от сна на морозе, плохо повиновались. Но постепенно движение разогнало застывшую кровь. Окоченение прошло, и через четверть часа они уже уверенно и свободно бежали рысью на юг. Несмотря на то что Светлячок была значительно свежее благодаря пище и отдыху, Быстрая Молния не позволил себе ускорять бег. Он делал это не по каким-то особым причинам. Он не раздумывал над тонкими проблемами взаимосвязи жизни и смерти, но его делами и поступками, словно твердой рукой, уверенно управлял могучий сверхчеловеческий инстинкт. Он не только подсказывал ему, в какой стороне находится юг, — точно, как по компасу, — но также предупреждал, чтобы он не бежал слишком быстро, — как это он порой любил: мчаться сломя голову, — а поддерживал постоянную легкую рысь. Ибо быстрый бег вызывал учащенное дыхание открытой пастью, а это означало угрозу попасть в конце концов в лапы Ытутина, сухого мороза, и отморозить легкие. Час за часом они продолжали свой бег, и много раз во время этого бега Быстрая Молния останавливался и делал передышку. Трижды Светлячок ложилась на снег, но всякий раз ее непреклонный спутник, твердо и прямо стоя на ногах, не позволял ей залеживаться и снова поднимал ее, заставляя следовать за собой. Прошло сорок часов после того, как они покинули берег моря, прежде чем мороз начал спадать. Сначала температура повышалась постепенно; но затем — словно Ытутин внезапно сдался, почуяв, что ему переломили хребет, — можно было буквально видеть, как ртуть поднимается по шкале термометра. За два часа температура повысилась на двадцать градусов. До этого Быстрая Молния не разрешал Светлячку останавливаться на длительный отдых, в котором она так нуждалась. Но теперь они устроили себе лежку под прикрытием снежного сугроба, после чего погрузились в сон на много часов.

Продвигаясь все дальше к югу, ни Быстрая Молния, ни Светлячок не замечали медленных, но постоянно происходящих перемен в окружающем мире. Звезды, казалось, уменьшались числом и размерами и больше не сверкали, но светили тускло и неярко. Загадочное свечение Сердца Неба постепенно угасало; предметы казались не такими четкими, и зрение уже не проникало так далеко в глубь пространства, как прежде. Ибо Быстрая Молния и Светлячок вступили в пределы причудливого и таинственного «промежуточного мира» — той полоски вокруг затылка Земли, где долгая Полярная Ночь переходит в день, растворяясь в лучах далекого северного солнца. Каждый час прибавлял что-нибудь к переменам, словно звезды одна за другой гасли и исчезали. Дважды они снова делали привал, чтобы поспать, и затем наступило время, когда в небе не осталось ни одной звезды, а мир превратился в огромную серую и сумеречную пустоту, утратив свои реальные зримые черты.

Прошел еще один день и еще одна ночь, и Быстрая Молния со своей подругой пробудились от очередного, четвертого сна, чтобы наблюдать грандиозное и величественное явление. Над южной выпуклостью Земли выглянуло солнце.

Это был всего лишь слабый отблеск — бледно-малиновый мазок, — словно гигантский пожар осветил клочок неба за холмом где-то за много миль отсюда. Дрожа от возбуждения, с лихорадочно бьющимися сердцами глядели на это Быстрая Молния и Светлячок. Они знали. В течение коротких бесценных и волшебных минут они стояли молча, не шевелясь, пока малиновый свет становился все ярче и затем вдруг начал постепенно угасать и исчез так же неожиданно, как и появился. Какое-то время отблеск его еще лежал на небе, а в сердцах Быстрой Молнии и его подруги оставался великий трепет надежды. Они позабыли об усталости, об израненных лапах, о голоде. Они видели солнце! Впервые за много месяцев они увидели его, и их звериные души ликовали от неописуемой радости и счастья — счастья слепого, который внезапно прозрел. Это был их первый день, хоть длился он всего десять минут, за которыми вновь последовали двадцать три часа и пятьдесят минут ночи.

Они быстро и без устали бежали к тому месту, где исчезло солнце. Светлячок сама поймала большого белого кролика. Немного позже Быстрая Молния убил другого. Они подкрепились их мясом, но не остановились, чтобы лечь и поспать. Много часов бежали они сквозь ночь — ночь, не похожую на ту, что царила над краем замерзшего моря. Ибо звезды здесь были не так велики и не так близки, а луна находилась в десять раз дальше и постоянно пряталась за облаками. К концу тридцатой мили полное изнеможение заставило овчарку свалиться в снег, свернувшись клубком. Было не очень холодно. Температура держалась в пределах восьми или десяти градусов ниже нуля. И они заснули в пятый раз.

Странный вой Быстрой Молнии разбудил овчарку — вой настолько необычный, что ничего подобного ей никогда прежде не доводилось слышать от него; Светлячок проснулась, подняла голову и увидела солнце, светившее ей прямо в глаза. Теперь это было настоящее солнце. Оно еще не грело, если не считать тепла, которое зарождается в крови любого живого существа при одном лишь взгляде на его пылающее великолепие. Оно было похоже на громадный шар из тусклого пламени, шар чудовищной величины. Ни Быстрая Молния, ни Светлячок никогда не видели такого огромного солнца. Оно не поднималось полностью над изгибом земной поверхности, но в течение почти получаса была видна его часть, и даже после того, как огненный шар исчез, в небе еще оставалось его свечение, так что этот день длился целых полтора часа.