Такое иногда случалось: родственники убийцы щедро платили семье погибшего, и те не объявляли кровной мести. Но взять деньги за отнятую жизнь мог только тот клан, в котором не было настоящих мужчин.

– Вы все говорите правильно, – с расстановкой произнес Магомет. – Я привык слушать старших и выполнять то, что они советуют. Но среди старших есть те, кого надо слушать в первую очередь. И самый первый – отец.

Магомет замолчал. Всем, кто слышал разговор аксакала и безусого юнца, разговор на равных, возможный лишь в одной ситуации – в той, в которой он происходил, стало ясно, что примирение не удалось.

– А отец учил: кто намеренно убил – никакого прощения!

Развернувшись, тринадцатилетний глава рода Тепкоевых вернулся во двор. Ворота закрылись. Посланники Пашаевых вытерли потные потеки на лицах, надели шапки и двинулись обратно. Теперь ритуал скорбной церемонии не соблюдался – по пыльной улице толпой, словно после колхозного собрания, тяжело шли усталые старые люди, обсуждающие между собой происшедшие события. Примирение не удалось, но такой вариант был одним из равновероятных и сам по себе никого не оскорблял. Многие старики в душе одобряли решение Магомета, хотя вслух высказывать мнение, противоречащее принятой на себя миссии, естественно, не могли. Зато все отмечали, что мальчик держался достойно, как настоящий мужчина. И склонялись к мысли, что лет через десять-пятнадцать, когда Эявер выйдет из тюрьмы, он исполнит долг мести. Никто не мог подумать, что месть будет свершена значительно раньше.

Суд над Энвером Пашаевым начался через четыре месяца. Незадолго до этого Магомет сломал правую руку. Как произошло несчастье, никто не видел, просто мальчик появился на улице в гипсе, рассказав сверстникам, что упал с сарая. На самом деле он ниоткуда не падал и кость была цела, а гипсовую культю изготовил дядя Иса. Обмотал бинтом полено, промазал гипсом, когда чуть схватилось, аккуратно снял и высушил. Получилась труба. С одного конца дядя замотал ее бинтом, с другого Магомет просовывал руку. В трубе руке было просторно и оставалось место для пистолета. Пистолет тоже принес дядя Иса.

– «ТТ», – объяснил он. – Рельс пробивает. Направляй в грудь или живот и нажимай сколько успеешь. В голову не надо – не попадешь, И не бойся, судить только с четырнадцати лет могут, а тебе ничего не будет.

Магомет и не боялся. За отца надо мстить, а кто это сделает, кроме старшего сына? И мать, и дядья, и все родственники его одобряют и поддерживают, соседи и знакомые тоже одобрят, пацаны-сверстники завидовать станут...

Он старательно тренировался дома перед зеркалом: освобождал висящую на перевязи руку в гипсовой трубе и быстро разворачивал в сторону воображаемого Пашаева. Потом дядя Иса вывез его в лес, чтобы научить стрельбе.

– Давай в это дерево. После первого я на тебя кинусь. Успей хотя бы три раза...

Магомет очень старался, но произошло непредвиденное. после первого выстрела пистолет отказал, и дядя Иса, изображающий солдата конвоя, легко его обезоружил. Оказалось, что в гипсовой трубе нет места для вылета гильз, поэтому затвор заклинило. А единственная выпущенная пуля в цель не попала.

– Так не пойдет. – Дядя был очень обескуражен. – Надо что-то думать...

Иса думал два дня, а на третий принес видавший виды, со стертым воронением наган.

– Он гильзы не выбрасывает, и движущихся частей нет – потому надежней... Только курок тяжелый. Ну-ка попробуй – хватит силы?

Рука у Магомета была сильной, четыре раза он щелкнул курком довольно легко.

– Годится, – одобрил дядя. – Теперь попробуем по-настоящему.

На этот раз стрельба шла без задержек, Магомет успел пальнуть дважды, а когда Иса предварительно взвел курок, то даже трижды, при этом две пули попали в дерево.

– Нормально, – заключил Иса. – Старайся ближе к сердцу. Револьвер, скажешь, нашел.

Суд шел три дня. Вяло давали показания свидетели, зачитывались какие-то документы, выступали прокурор и адвокат. Не особенно вслушиваясь в происходящее, все три дня отрешенно сидел рядом со скамьей подсудимых сын потерпевшего – мальчик с жестко сжатыми губами и напряженным взглядом, время от времени поправляющий на перевязи сломанную руку. Иногда он смотрел на подсудимого, и тогда Энвер Пашаев ерзал на жесткой скамейке и отводил глаза в сторону. Магомет ждал приговора. Если убийцу приговорят к расстрелу, справедливость свершится без его участия. Если же нет... Он не испытывал ненависти к наголо остриженному Энверу, но и жалости не чувствовал. То, что ему предстояло сделать, он готов был исполнить по чувству долга и трезвому расчету, а не по велению эмоций.

Когда читали приговор, все стояли. Процедура была долгой и утомительной. Вместо того чтобы сразу сказать – расстреляют Пашаева или нет, судья монотонно повторял то, что многократно говорилось в зале, что все и так знали и что никого не интересовало. Наконец дошла очередь до главного.

– ...к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии усиленного...

Никто, в том числе и солдаты конвоя, не заметил, как мальчик вынул из перевязи на шее загипсованную руку и развернул ее в сторону подсудимого. От закрытого бинтом среза гипсовой трубы до Пашаева было не больше двух метров. Предварительно взведенный курок облегчил усилие спуска.

Бах!

Бинт в торце гипсовой культи проела вспышка желтого пламени. Энвер дернулся, на рубашке под сердцем лопнул красный волдырь.

Второй раз спуск подавался туго, но легче, чем на тренировках, – адреналин в крови придавал пальцу недетскую силу.

Бах!

Пашаева отбросило назад, он ударился о стену и медленно сползал вниз, к отполированной задами многих сотен подсудимых позорной скамье.

Конвоиры медленно поворачивались, явно не понимая, что происходит.

Бах!

Вытянутая, как обличающий перст, сломанная рука мальчика со сжатыми в кинжальное лезвие губами указывала на убийцу его отца. Бинт на конце культи горел, остро пахло порохом. Медленно поворачивались на неожиданные звуки головы присутствующих в зале людей.

Бах!

Здоровенный сержант понял, откуда раздаются выстрелы, и медленно двинулся к Магомету. Дядя Иса на репетициях действовал гораздо быстрее.

Бах!

Сержант надвигался, огромные кулаки вытягивались вперед, но Магомет не отвлекался на посторонние вещи.

Бах!

Некоторые пули не попадали в цель, вонзаясь в стену и брызгая крошками штукатурки, другие пронзали человеческое тело, и Магомет чувствовал, как они проходят сквозь трепещущую плоть, разрывая ткани, сосуды, ломая кости.

Бах!

Уже все присутствующие поняли, что стреляет маленький мститель, и сержант был совсем близко, и рядовой с перекошенным лицом выдвигался откуда-то сбоку, отведенное Магомету время истекало, но он знал, что выполнил свою обязанность; как положено мужчине.

Щелк... Он успел нажать спуск восемь раз, на тренировках это ему никогда не удавалось. Приговоренный к десяти годам колонии Энвер Пашаев четырьмя пулями был убит наповал. Правосудие свершилось.

Замедленность движений окружающего мира прошла, сержант сбил Магомета с ног, сорвал гипсовую маскировку, вырвал револьвер. Рядовой схватил его в охапку и перебросил за железный барьер, ограждающий скамью подсудимых, мальчик больно ударился и опустился на пол, рядом с истекающим кровью телом осужденного. Крики, плач, шум и гомон заполнили помещение суда.

– Очистить зал! – надрывно кричал прокурор. – Очистить зал!

Когда приехала милиция и Магомета вели сквозь толпу к желто-синей машине, он встретил ободряющий взгляд дяди Исы. «Не бойся, все будет в порядке», – как бы говорил он.

Так и оказалось. Месяц он просидел в детприемнике, потом его грозились отправить в спецучилище, но угрозу не выполнили, и он вернулся домой героем. Хотя с тех пор прошло много лет, геройский поступок Магомета не забылся на родине, да и в самых разных уголках России земляки до сих пор пересказывают эту историю. Лихая расправа над кровником легла краеугольным камнем в фундамент авторитета Тепкоева-старшего, да и положение младших братьев существенно укрепила.

Наверняка те семь выстрелов в зале суда сыграли свою роль, когда Магомет утверждался в роли главы всего чеченского криминалитета Москвы. Во всяком случае, и Хуссейн Лысый, и Магомед Большой, и Хозе, и другие руководители крупных группировок не хотели терять самостоятельность, но когда вопрос встал ребром – или подчиняться, или начинать войну между единоверцами, они спросили совета у старших и... пошли под него, признали верховенство.

А уж по вопросам мести Магомет считался признанным специалистом. Если у кровника нет по прямой линии родственников мужского пола, допустимо ли призывать к ответу мужа сестры? Или если виновный уехал за границу, а сейчас такое происходит все чаще, равнозначно ли это тому, что его не могут отыскать и наступает черед следующего в роду мужчины? Жизнь подкидывает много проблем, и важно не допустить ошибки, поэтому со всех концов страны приезжали земляки спрашивать совета. Магомет толковал ситуацию в соответствии со своим пониманием, и его слушали, как будто был он мудрым стариком или муллой.

Сейчас Лечи чувствовал, что хозяин в затруднении. Действительно, так и было. Но заботила Тепкоева не обязанность возникшей мести – тут дело ясное и привычное, в Гудермесе ждет сигнала бригада «командированных», да и здесь есть отчаянные ребята...

Заботил его странный «пивной ларек». Интуитивно Магомет понимал: они столкнулись с чем-то чрезвычайно важным и секретным, могущим сыграть определяющую роль в дальнейшей судьбе общины. Ясно, что это объект специального назначения – военный или Комитета госбезопасности, как бы он сейчас ни назывался. А прикосновение к Большой Тайне чревато самыми непредсказуемыми последствиями... Вдруг завертятся запыленные и проржавевшие шестеренки полупарализованной государственной машины да вмиг перемелют всех проживающих в столице чеченцев! Было ведь, когда за три дня погрузили в «студебеккеры» и отправили через всю страну и старых, и малых – под гребенку... В спинном мозге у каждого до сих пор таится страх...

Но, с другой стороны, давно уже нет Иосифа Виссарионовича, и отлаженного, как швейцарские часы, аппарата власти, и всемогущего НКВД, у которого всего хватало – и штатов, и техники, и тюрем... Раз продали такой объект официально, по бумагам с подписями и печатями, значит, окончательно у них там все развалилось и бояться нечего. В случае неприятностей можно адвокатов нанять, следователей подкупить, про права человека и геноцид нации шум поднять...

– Давай автоген, попробуем... – негромко сказал он. И, подумав, добавил: – Вызывай ребят из Гудермеса. Завтра уже будет ясно, чья это работа.

Лечи с облегчением перевел дух и кивнул. Лема поспешно извлек трубку сотового телефона. Хозяин решил обе проблемы. Оставалось самое простое – исполнять его распоряжения.

* * *

Пассажирский самолет с надписью «Пан-Америкэн» на фюзеляже описал огромный полукруг в ярком голубом небе над лазурным морем, выходя на посадочную глиссаду Афинского аэропорта. Прокатившись по бетонной полосе, самолет остановился на стоянке под номером семь. Четырем молодым мужчинам, выделявшимся в толпе пассажиров прямой осанкой, короткими стрижками и мускулистыми фигурами, это показалось доброй приметой.

Первым ступил на трап Джерри Виндоуз – в легком сером плаще, сорочке с расстегнутым воротом и плоским кейсом-"атташе" в руках. На его счету было двести глубоководных погружений и шестьдесят боевых операций в чужих территориальных водах. Следом шли похожие на спортсменов лейтенанты Генри Джонсон и Боб Гарднер – куртки свободного покроя, облегающие джинсы, небольшие, со множеством карманов, сумки через плечо. Генри рассказывал анекдоты, и оба весело смеялись, демонстрируя крепкие белые зубы. У Генри за спиной сто восемьдесят погружений на глубины свыше ста метров, сорок шесть специальных операций, Боб если и отставал от товарища, то ненамного. Капрал Дик Томпсон придерживал за локоть симпатичную девушку с длинными волосами и, блестя черными круглыми глазами, что-то шептал ей на ухо. Он был любителем женщин и случайное соседство в полете умел превратить в бурный роман. Если, конечно, ему не надо было уходить под воду. Подвижный, как капелька ртути, волокита нырял за сотню сто сорок раз, участвовал в тридцати двух специальных операциях.

Прямо у трапа их встречал третий секретарь посольства США Роберт Смит с несколькими помощниками. Пока те сноровисто загружали в микроавтобус багаж прибывших – три огромных брезентовых тюка, неподъемных даже на вид, Смит с дружеской улыбкой рассказывал о благословенной земле Эллады, будто гид туристического бюро готовил гостей к предстоящим им удовольствиям.

Без всяких формальностей, минуя таможенный и пограничный контроль, микроавтобус выехал с летного поля. Джерри Виндоуз никогда не был в Греции и с интересом смотрел в окно, по опыту зная, что этим его знакомство со страной и ограничится – подводная толща практически одинакова во всех концах света.

Возле здания аэропорта стоял полицейский броневик допотопной модели, выкрашенный почему-то в темно-синий цвет, характерный для почтового ведомства. Пулеметный ствол нелепо задирался почти вертикально вверх. Броневик, похоже, был пуст, но чуть поодаль неспешно прогуливался греческий полицейский, по всем статьям напоминающий своего американского коллегу: стандартный рост, вес, суровое лицо, револьвер в открытой кобуре, не дотягивающий, правда, по массивности и калибру до знаменитого «кольта».

– Обстановка осложняется активностью русских, – прямо на ходу начал инструктаж Роберт Смит, истинную профессию которого «тюлени» определили с первого взгляда. – Вокруг этой «малютки» нагромождено три трупа и генерал КГБ, нелегально проникший в страну... Не исключено, что внутри есть какие-то секреты, возможны хитроумные ловушки... Никакой конкретной информации у меня нет, но следует проявлять особую осторожность...

Виндоуз не отрывался от окна. Все инструктажи, которые ему приходилось слышать от резидентов на местах, сводились к трем вещам: сложной обстановке, отсутствию конкретной информации и необходимости соблюдать осторожность. Вдоль шоссе тянулись огромные рекламные плакаты, не отличающиеся разнообразием: элегантный симпатичный мужчина и очаровательная девушка наслаждались жизнью, затягиваясь сигаретами «Classik Ultra».

Джерри тоже хотел наслаждаться жизнью, но не знал, с какого конца к этому делу подступаться – акваланги, декомпрессионные камеры, реактивные пистолеты, портативные ядерные заряды, предельные погружения – все, чем он занимался последние годы, мало способствовало наслаждению.

Смит говорил что-то еще, но Виндоуз не слушал. Его мучило беспокойство, смутные нехорошие предчувствия. Мимо проплывали легкие, какие-то ненастоящие – будто декорации – дома под черепичными крышами, опоясанные балконами-террасами и облепленные непонятными вывесками и более понятными рекламами. Пестрота окружающего пространства и обилие зелени создавали атмосферу беззаботности, свойственную курортным городам. Идти под воду не хотелось, пожалуй, впервые за всю службу. И раскинувшееся слева море – серое, с голубой полоской вдали у гористого берега бухты – не притягивало взгляда, как обычно. Вздохнув, Джерри отвернулся.

– При погружениях держите оружие наготове, – закончил напутствие офицер ЦРУ.

В Пирее «тюленей» со снаряжением перегрузили в мощный катер, принадлежащий посольству. Смит отдал команду, и катер, вздымая за собой высокий пенный бело-голубой бурун, рванулся в открытое море. Через три часа в условленной точке произошла встреча с субмариной ВМС США класса «Спрут», наиболее приспособленной для поддержки боевых пловцов.

– Удачи! – пожелал руководитель резидентуры, когда Виндоуз, Джонсон, Томпсон и Гарднер перебрались на стальную, покрытую рядами заклепок палубу. Те молча кивнули в ответ и скрылись в горловине люка. С лязгом захлопнулась крышка, лодка-носитель дрогнула и стала погружаться. Через несколько минут только небольшие водовороты над рубкой напоминали о присутствии у берегов Греции американской подлодки. Операция имела гриф «секретно», поэтому все остальное должно было происходить под водой.

* * *

Операция Главка охраны у офиса «Города» вызвала небывалый скандал. Вечером того же дня в телепрограмме «Известия дня» сообщили об инциденте следующим образом: «Неизвестные вооруженные люди совершили нападение на здание, занимаемое правлением финансовой группы „Город“, при этом причинили телесные повреждения семерым сотрудникам службы безопасности. Президент страны заявил, что виновные в допущенном беззаконии будут наказаны, и дал указание провести тщательное расследование по данному факту. Возбуждено уголовное дело».

Примерно такие же сообщения появились еще в шести газетах, и лишь одна дала иную интерпретацию: «В Главное управление охраны Российской Федерации поступил телефонный сигнал о нарушениях правил дорожного движения на магистрали, входящей в зону оперативной ответственности ГУО. Неизвестный информатор сообщил также, что люди, допускающие данные нарушения, имеют при себе оружие. Поскольку сообщение касалось безопасности высших должностных лиц государства, оно входило в компетенцию ГУО и подлежало немедленной проверке. Когда оперативная группа прибыла на место происшествия, она стала свидетелем нападения нарушителей на сотрудников Государственной автомобильной инспекции, пытавшихся проверить документы у пренебрегающих Правилами движения водителей. Нарушителями были охранники финансовой группы „Город“, которые оказали злостное сопротивление не только работникам милиции, но и оперативной группе, причинив телесные повреждения нескольким сотрудникам. Однако сопротивление правонарушителей было пресечено, все они задержаны. У задержанных изъято незаконно хранимое оружие».

Коржов сложил стопкой шесть газет общим тиражом четыре миллиона экземпляров, а рядом положил одну, тираж которой не превышал двухсот тысяч. Мысленно прибавил к четырем десятки миллионов зрителей Центрального телевидения и пожалел, что уделял мало внимания средствам массовой информации. Ну что ж, это урок номер один. А вот грозное заявление Президента – урок номер два: Поплавский и компания имеют выходы на президентскую администрацию. И все, кто заинтересованно следит за развитием событий, делают вывод: за «Городом» стоит Сам! Хотя на самом деле это полная ерунда: Сам стоит не за каким-то Поплавским, а за ним, Коржовым. И у наблюдателей будет возможность в том убедиться.

Собрав фотографии, видеопленки и аудиозаписи телефонных переговоров, начальник СБП отправился на доклад к Хозяину.

В это время Семен Поплавский довольно потирал руки: «наезд» на его контору был личной инициативой Коржова. Ну и что? Чего он достиг? Показал свою силу? Да, уложил ребят мордой в асфальт, ну и что дальше? Задержанных доставили в РУВД и через два часа отпустили. Разобрались: криминала-то никакого нет! Все пистолеты оформлены, как положено, просто семеро ребят забыли дома лицензии... Дубинки вообще мелочь. А что гаишников поколотили, так еще неизвестно, кто кого колотил, пусть прокуратура разбирается. Она будет долго разбираться, очень долго... А вот коржовским ребятам быстро накрутят превышение власти и все такое...

Поплавский прошелся по кабинету, выглянул в окно на привычно пустую улицу – прохожих охрана направляла в обход, осмотрелся по сторонам и тяжело вздохнул. Ему не нравился шикарный кабинет, только что после евроремонта, не нравился ограничивающий движения костюм и душащий галстук. Единственное, что ему нравилось, – делать деньги, В шестьдесят третьем организовал свое первое дело. Ему было двадцать. Сверстники зарабатывали копейки. Кто умел крутиться, занимался фарцовкой или валютой, кто не умел – по ночам разгружал вагоны, у кого хватало смелости – выворачивал карманы прохожим в темных подворотнях. В те времена это еще было опасно, да и на валюте залетали по-крупному, а горбить не имело смысла – кроме грыжи, ничего не наживешь.

Семен нашел верное, чистое, доходное и, как ему казалось, совершенно безопасное дело. На трикотажной фабрике скапливались горы отходов: лоскуты, обрывки ткани, лохмотья, испачканные куски... Вывоз бесполезного хлама был связан с изрядными хлопотами и материальными затратами: машина, погрузка, бензин, разгрузка... За все, естественно, надо платить. Даже за то, чтобы вывалить этот мусор на свалке. Потому кучи отходов росли, достигая устрашающих пожарников размеров. Замдиректора – полная громкоголосая женщина – бралась за них после очередного штрафа, тогда территория очищалась на некоторое время.

Тут и объявился Семен Поплавский, предложив за очень умеренную цену вывозить лоскуты ежемесячно. В назначенный день он приезжал на подводе, запряженной гнедой, тихого нрава кобылой Зорькой. Аренда транспортного средства обходилась ему в десять тогдашних тяжеловесных рублей. Хозяин Зорьки и подводы – кучер ипподрома Василий сидел рядом на доске, положенной на передок. Вдвоем они грузили лоскуты, за что дядя Вася получал честно заработанные три рубля, как раз на бутылочку «беленькой» и плавленый сырок. Семен заходил в бухгалтерию и получал свои сто двадцать. Еще тридцать ему доплачивали для расчетов на свалке.

Но Семен не ехал на свалку. Неторопливой рысью Зорька пробегала шесть кварталов и через незамедлительно открывающиеся ворота попадала на металлообрабатывающий завод, где большим дефицитом являлась протирочная ветошь, которая централизованно не отпускалась и служила головной болью для хозяйственников. Поплавский с его ежемесячными поставками стал для них счастливой находкой. Ветошь разгружалась, причем за эту работу Василий не получал ничего, а Семен расписывался за сто пятьдесят рубчиков.

В результате одного дня работы Поплавский считался благодетелем сразу двух предприятий и зарабатывал больше, чем директор каждого из них. Но в плановом социалистическом хозяйстве не было места таким паразитам, и когда текущая ревизия выявила фигуру предприимчивого молодого человека, то сразу за него взялся ОБХСС. Оперативники быстро накрутили три статьи, и Семен первый и последний раз в жизни оказался на скамье подсудимых. Он отделался условным сроком, а потом, в свободные времена, оплатил уничтожение в архивах всех сведений о грехе молодости.

Из происшедшего Поплавский сделал выводы и больше никогда не оформлял свою деятельность официально. А деятельность его была весьма многогранна. Он держал цех шелкографии, выпускал домашние тапочки и сетки-"авоськи", скупал старые корпуса позолоченных часов и извлекал из них золото... Все делалось через подставных лиц, с привлечением специалистов, «подмазыванием» контролирующих инстанций, заведением дружбы с начальниками различных рангов. Легально Поплавский трудился в торговле – заведовал то базой, то магазином, то другой базой, но уже побольше, то другим магазином, но попрестижней.

Он делал приличные, по тем меркам, деньги, не идущие ни в какое сравнение с суммами, которыми он ворочал сейчас, но не мог даже подумать о том, чтобы подкупить начальника районной милиции, председателя исполкома или секретаря райкома партий. По большому счету, это было и не нужно, потому что к началу восьмидесятых уже был «схвачен» исполнительский уровень: опера ОБХСС, участковый, ревизоры, госторгинспекция и, конечно, непосредственное начальство.

Но в те времена Семен Поплавский чувствовал себя более счастливым, ибо мог делать, что ему нравилось. А нравилось ему ходить в широченных, не стесняющих движений штанах, немаркой ковбойке и разношенных сандалетах, пить простую русскую водку под сальце да квашеную капусту, Драть мясистых, грудастых и задастых баб с ногами, напоминающими ножки рояля, по вечерам щелкать семечки на диване у телевизора...

В принципе, ему всего хватало, а про счета в зарубежных банках да особняки на Кипре и подумать было невозможно: это уже изменой Родине попахивало, тут никакие связи не помогут – схватят, имущество опишут, конфискуют, а самого шлепнут и в газете пропишут, чтоб другим неповадно...

А зачем ему, к шуту, эти особняки? Ну съездит разок-другой за год, поживет, полюбуется... И что? А эти девки тонкие, с ногами, как палки, – они ему зачем? Только разденутся, норовят минет сделать, а ему это вообще никакого удовольствия, противно даже... Комнаты дома какие-то нежилые, без того привычного дивана никакого уюта, семечки приходится тайком лузгать, костюмы, галстуки, приемы... Мэр, начальники большущие, иностранные партнеры... Остановиться уже нельзя, но жить приходится не как хочется, а как надо. Значит, ты уже не хозяин денег, а их раб. И ничего с этим не поделаешь!

К тому же иногда возникала мыслишка: ведь не вечно будет сегодняшняя вседозволенность, рано или поздно потянут к ответу... Именно на такой случай у них у всех дома и счета за рубежом заготовлены. Но если умный человек придет, он первым делом границы закроет, а потом разбираться начнет. Да и что делать Семену Поплавскому в той же Греции?

Нет, надо за Россию держаться, а значит, отпор врагам давать, не позволять себя раком поставить... А враг сейчас совершенно новый нежданно объявился. Чего ему надо? Денег? Да нет, вряд ли... Он при власти большой, а она дороже денег. Значит, хочет еще больший кусок власти отхватить! Ну ладно, посмотрим – кто кого... А Коржов тем временем ознакомил Президента с собранными материалами.

– Вот оно, значит, как... – Хозяин повертел фотографию встревоженного Сероштанова на фоне вывески «Города». – Сам приехал... Лично!

Последнее слово Президент, в свойственной ему манере акцентировать наиболее важное соответствующей интонацией, произнес громко и подчеркнуто четко.

– Он же поддержку обещал. – Начальник СБП показал аудиокассету. – Опергруппу прислал, не сработало, попробовал на испуг взять. Панов тоже ОМОН направил, но сам не заявился...

– Небось на убийства, грабежи так быстро не приезжают.

– По полдня ждут, – подлил масла в огонь Коржов. – Когда бомбу в метро нашли, Сероштанов три часа не мог саперов найти...

– Вот оно, значит, как, – повторил Президент, суровея лицом, будто только сейчас узнал о творящихся безобразиях. – Этого мы терпеть не будем!

Большая крестьянская, все еще сильная рука рубанула воздух.

– Готовь проект указа... На обоих!

– Их там Целая банда. – Начальник СБП ковал железо, пока горячо. – И мэр заодно, и другие... Вот здесь все по алфавиту...

Он осторожно положил перед Хозяином пухлое досье, но тот его не заметил. Судя по сразу поскучневшему лицу, и не собирался замечать.

– Так что мне, по-твоему, всех разогнать? А с кем оставаться? Других-то нет!

Досье мгновенно исчезло с полированной столешницы.

– Просто контроль за ними нужен. А кто за ФСК и МВД уследит? Некому. Если бы не мы, вообще ничего бы не вышло...

– Вот ты и следи, – благодушно буркнул Хозяин. – Я ж Тебе разрешил. Чего еще нужно?

Коржов вздохнул.