– Каких денег? – недоуменно переспросил опер. У него появилось неприятное ощущение, что произошла ошибка.

– Никаких не брал! Это наши с Мишкой дела! Он и так мне рубаху порвал да по шее настукал... Я ж ему сказал: завтра отдам! А он тебя подослал...

Парень был как парень, с налетом наглецы и приблатненности, но таких сейчас – каждый пятый. И все же Попову что-то в нем не нравилось.

– Откуда идешь?

Тот ткнул большим пальцем за спину.

– Из Яблоневки. Хотел в автобус сесть – и в город.

– Документы есть?

Парень усмехнулся.

– Какие документы? Я к брату зашел по-домашнему. А обратно вообще голым иду. Да меня тут и без документов все знают. Кузины мы. Я младший – Борис, а Мишка на три года старше...

На другом конце поля появился Гусар. Выйдя из машины, он делал какие-то знаки.

Попов шевельнул пистолетом.

– Вперед! Руки не опускать!

И сам двинулся за прихрамывающим «Борисом Кузиным», сохраняя двухметровую дистанцию и держа оружие наготове.

Парень ему определенно не нравился, хотя рассказанная история была довольно правдоподобной, к тому же легко проверялась.

Гусар широко улыбался.

– Попался, дружок? Что ж ты мундирчик сбросил и автомат обронил?

– Ты чо туфту гонишь! – агрессивно окрысился задержанный. – Какой автомат?

И тут Попов понял, что ему не понравилось. Голос. Именно эти гугнивые нотки он слышал из рации.

– Ах ты, сука! – правая рука была занята пистолетом, и он ударил левой. «Кузин» опрокинулся на землю.

– Ты кому отсосать предлагал?

Удар ногой пришелся в бок.

– Колись, падла, а то прямо здесь шлепну, как тебе и обещали!

Попов прицелился в наглую харю, прямо между мутноватыми от бессильной злобы глазами. «Кузин» испуганно закрылся ладонью.

– Стой, кончай... Хер с вами, поколюсь! – выдавил он из себя. – Только в машину сажайте, идти не могу, нога болит...

– Проверь его, – сказал Попов.

Хотя под легкой одеждой оружия не скроешь, срабатывал основной ментовской инстинкт: убедиться, что задержанный не представляет опасности. Те, кто забывал об этом важном правиле, расширяли кругозор оставшихся в живых: оказывается, второй нож может быть спрятан в носке, или заточенный электрод вшит в нарукавный шов, или пластит закатан в нижнюю часть майки... Вид зарезанного, заколотого или взорванного милиционера повышает бдительность его коллег в сто раз эффективней, чем регулярные занятия по служебной подготовке. А у Попова за спиной была особая практика: приговоренные к смертной казни прибегают к таким ухищрениям, которые не придут в голову самого опасного преступника. И специальные информационные обзоры практики работы «Финалов» по всей стране подняли его бдительность на недосягаемую высоту.

– Руки, ноги в стороны! – «стечкин» больно клюнул «Кузина» в затылок.

– Ноги шире, а то яйца отшибу!

Гусар провел ладонями по телу, от шеи до щиколоток, осмотрел карманы. В правом оказался пейджер.

– «Новый русский»? – зло спросил Попов. – Бизнесмен херов! Посмотрим, что тут у тебя записано...

Он нажал кнопку памяти. Все сообщения были стерты, кроме одного, последнего: «В восемь на Северной трассе».

– Это тебе вроде команду дали? Или с дружками сговаривался?

Ответа не последовало.

На задержанного надели наручники и засунули в машину. Потом Гусар шепотом ввел напарника в курс дела.

– Волошин передал: нашли милицейский мундир и неподалеку автомат. Я сразу понял, почему этот пидер в майке ходит. Сейчас привезем его и примерим...

Через десять минут они были на месте. Красная «девятка» с распахнутыми настежь дверцами оказалась спрятанной за заросшим кустарником бугорком вдали от дороги. Ждали приезда следователя и экспертов, но вокруг уже кипела работа: гаишники в форме охраняли территорию, группа Волошина почти в полном составе обшаривала кустарник и лесополосу.

Форма сержанта милиции оказалась задержанному впору.

– Прямо красавчик! – удовлетворенно сказал Волошин, поигрывая широким ремнем – Как он назвался?

– Кузиным, – пояснил Попов. – Сказал – в раскол идет!

– Она на сто человек налезет! – огрызнулся тот. – Когда бьют да пушкой пугают, во всем признаешься... Я знать ничего не знаю!

– Ах ты, сволочь! – Попов дал «Кузину» затрещину, круглая голова мотнулась, как волейбольный мяч после хорошей подачи.

– Знакомьтесь: Миша Печенков! – торжественно произнес Волошин. – Служил во втором взводе моторизированного батальона внутренних войск. Вот, сам же и записал на ремне. А когда пошел «на дело», забыл стереть... Развернув ремень, Волошин показал неровную синюю надпись.

– Ничего я не записывал! – враждебно отрезал задержанный. – Вы все сами написали... Волошин улыбнулся.

– Разберемся, Миша. Во всем разберемся...

* * *

Успешно проведенная операция давала повод отдохнуть, обычно отдых выливался в пьянку в одном из служебных кабинетов либо в шашлычной на Левом берегу, но сегодня Лис нарушил традицию и уклонился от предложения товарищей. Заехав в банк, он пересел из служебной серой «Волги» в изумрудно-зеленый «БМВ» и не торопясь покатил в старый центр, на улицу Сенную, известную тем, что до революции на ней располагались все дома терпимости Тиходонска.

В те времена городской голова считал, что пороки должны быть сосредоточены в одном месте: тогда их легче контролировать и держать в узде. К тому же порок признавался официально и получал правовые и санитарные ограничения: возрастной ценз, обязательная регистрация в полиции, регулярно продлеваемый «желтый билет», еженедельные строгие медосмотры, инструкция, детально регламентирующая «обустройство дома терпимости и порядок проведения осуществляемых в нем сношений».

Но при всей официальности промысел считался постыдным, и эта постыдность, распространялась не только на самих девок, но и на всех к нему причастных, включая мадам Соловьеву – главную хозяйку Сенной. Обладательница большого состояния, она пыталась проводить благотворительные лотереи и жертвовать на борьбу с чахоткой, но тиходонское общество ее не принимало, и невозможно представить, чтобы табачный фабрикант Асмолов, зерновой король Парамонов или кто-то еще из солидных заводчиков или купцов удостоил бандершу своим вниманием и хотя бы поздоровался с ней, не говоря уж о том, чтобы дружить домами или вести совместные дела.

Даже когда она захотела купить особняк в приличном районе, то потерпела фиаско: только узнав о личности покупателя, продавцы немедленно снимали недвижимость с торгов. В конце концов Соловьева переселила одно свое «заведение», отреставрировала старинный трехэтажный дом в стиле ампир и поселилась там же, на Сенной, что общество посчитало весьма символичным.

Она устраивала приемы с икрой и шампанским, к кованым воротам особняка съезжались на шикарных экипажах респектабельные на вид господа во фраках, с орхидеями в петлицах, при цилиндрах и дорого инкрустированных тростях, их сопровождали нарядно разодетые спутницы, но в те времена мишура не могла заслонить сути: это было псевдообщество – спекулянты, картежники, ипподромные жучки, маклеры, биржевые мошенники и прочий темный, сомнительно разбогатевший люд.

Они могли хвастать друг перед другом золотыми портсигарами, но не визитными карточками городского прокурора или губернатора. Их не принимали в приличных домах, и порог дома Соловьевой не переступала нога ни члена городской Думы, ни профессора местного университета, ни даже рядового городового или агента уголовно-сыскного отделения. Разве что в служебных целях, потому что если бы полицейский позарился на халявную икру содержательницы борделей, то уже на другой день с треском вылетел бы со службы.

«БМВ», мягко катил по Липовой аллее. За тонированными стеклами проплывали трех-четырехэтажные виллы под ломаными, крытыми черепицей крышами. Раньше проститутки жили на Сенной, налетчики на Бргатяновке и Нахаловке, купцы и дворяне – на Садовой. Сословные условности канули в Лету, так же, как гипертрофированные представления о чести и излишняя щепетильность. Наступила демократия, и все перемешалось.

На Липовой аллее селились и прокуроры, и криминальные коммерсанты, и откровенные бандиты, и городские руководители, и милицейское начальство. Участок к участку, с общими заборами. Официальных чиновников сомнительное соседство не смущало, они делали вид, что вообще не видят тут никакой сомнительности, а криминалу близость к гражданскому и правоохранительному руководству только льстила и позволяла укреплять добрососедские отношения, переводя их нередко в дружескиделовые. У задерживаемых бандитов изымали целые пачки визитных карточек самых ответственных должностных лиц, и это тоже никого уже не смущало.

Хотя руоповская «Волга» содержалась в отличном состоянии и благодаря форсированному; движку могла развивать на трассе до ста восьмидесяти, пересев в «БМВ», Лис чувствовал, что оказался в другом веке. Но разъезжать на нем постоянно он считал неприличным, так же, как дружить с бандитами. Поэтому пользовался шикарной «тачкой» только изредка – когда надо было показать «крутизну» или произвести впечатление. И то и другое случалось редко: крутизна Лиса и так была широко известна, а уж заинтересованным лицам – на сто процентов, а производить впечатление было не на кого...

Выехав наконец на Сенную, он свернул под «кирпич» и по трамвайным рельсам проехал полквартала. Здесь, у обветшалого четырехэтажного здания, стояли на булыжной мостовой и асфальтовом тротуаре с полтора десятка машин, среди которых имелись и «девяносто девятые», и несильно подержанные иномарки, и даже новый «Опель». Богато живут нынешние студенты!

Лис взглянул на встроенные в панель приборов часы. До звонка оставалось десять минут. Слегка откинув кожаную спинку сиденья, он развалился поудобней и закрыл глаза, вспоминая, как познакомился с Ребенком...

Две недели назад подполковник Коренев зашел в Дом моды. Интересовали его не новейшие образцы одежды и даже не манекенщицы, а каналы, по которым ОПГ Саймона отбирала красивых девушек для продажи в Турцию, Азию и Европу. Группировка была разгромлена, главарь и его ближайшие приспешники находились под стражей, несколько человек бросились в бега, а следствие шло полным ходом.

В отличие от банальных торговцев живым товаром, которые вербуют рядовых заурядных дурех якобы для работы официантками и танцовщицами, Саймон отбирал элитный материал: фотомоделей, манекенщиц, победительниц конкурсов красоты, слушательниц Академии хороших манер – современного варианта института благородных девиц. Никаким благородством уготованное им занятие и не пахло, но обставлялось все так, что заподозрить неладное не могли ни молодью девушки, ни их близкие. Наживкой служили известные журналы с глянцевыми фотографиями тиходонских девушек, судьбой которых, и все это знали, занимался именно Саймон. Кандидаткам предлагалась блистательная карьера топ-моделей, звезд рекламы всемирно известных фирм и даже контракты на киносъемки...

– Пока, конечно, не Голливуд, – извинялся Саймон. – Для начала Италия, Испания, ну а потом, как себя покажешь...

Девчонки оценивали откровенность Саймона и были преисполнены решимости показать себя с наилучшей стороны и покорить кинематографический Олимп. Для закрепления эффекта Саймон как будто невзначай демонстрировал фотографии, на которых он был запечатлен с известными режиссерами и актерами мирового уровня. Фотографии были настоящими и делались на кинофестивалях. Осведомленные лица знают, что попасть в компанию со знаменитостями на снимке гораздо легче, чем познакомиться с ними, не говоря уже о том, чтобы вести с ними какие-то дела, но неискушенные провинциалки об этом, естественно, не подозревали.

Так же, как не подозревали, что роскошные глянцевые фотографии их землячек в знаменитых журналах были поддельными. То есть сами фотографии, конечно, были настоящими, но к «Плейбою», «Космополитену», «Вог» или «Эль» никакого отношения не имели. Просто-напросто люди Саймона печатали несколько разворотов в высококачественной финской типографии, а потом вшивали в подходящий журнал...

Короче, солидность предлагаемого мероприятия никаких сомнений не вызывала, перед отправкой каждая счастливица получала по пятьсот долларов, что подтверждало высочайший уровень сервиса саймоновской фирмы и искреннюю заботу о питомицах. А потом все шло как обычно, с некоторыми вариациями: вместо третьесортных борделей девушки вначале попадали к богатому турку, немцу или итальянцу, заказавшему русскую красавицу по тому же поддельному журналу и платившему не только за красоту, но и за несуществующую «знаменитость», которая, как известно, обходится дороже всего остального.

Перед передачей заказчику с девушкой работали психологи, убеждающие, что «покровительство» влиятельного иностранца необходимо для дальнейшей карьеры. Привычные к такому подходу красавицы соглашались, жизнь у них действительно складывалась красивая и безбедная, а взамен требовалось только то, что у каждой женщины от природы имеется в избытке, что не растрачивается и не иссякает и использование чего доставляет удовольствие и ей самой.

К тому моменту, когда девушка начинала задавать вопросы об устройстве будущей карьеры (а некоторые забывали о карьере и проявляли больший интерес к устройству личной жизни), срок контракта заканчивался. Случалось, что он перерастал в брачный контракт: Маша Косарева вышла замуж за турецкого нефтяного магната, Сима Федоскина – за греческого судовладельца... Валерию Архипову оставил в своем гареме султан Брунея, что в глазах общественного мнения приравнивалось к замужеству, хотя таких «жен» у султана было триста пятьдесят, но, в конце концов, у каждого народа свои обычаи; на эту странность можно закрыть глаза и опускать ее при рассказе знакомым. Например: «Моя-то Валерочка прекрасно вышла замуж! За самого султана Брунея, это вроде как король! Да, да, а она вроде королева...»

Фирма Саймона максимальным образом использовала такие положительные примеры: статьи в газетах, видеоприветы, письма счастливо устроившихся тиходонских красавиц – все это лило воду на мельницу ОПГ.

Некоторых девчонок после незавершившегося свадьбой медового месяца все-таки удавалось пристроить в какое-нибудь рекламное агентство: объективные данные у них были, а Саймон с лихвой покрывал свои затраты уже первым контрактом. Это тоже относилось к положительным примерам и так же широко освещалось в местных газетах.

А остальные оставались неустроенными, и их-то ОПГ Саймона отжимала насухо: вначале работа по вызовам, потом в дорогих гостиницах, потом в отелях среднего класса и так далее – неудачницы проделывали путь наверх по лестнице, ведущей вниз. Здесь использовались совсем другие стимулы: кулак, ремень, раскаленный утюг, наркотики... И заканчивался путь несостоявшейся кинозвезды в низкопробных турецких или итальянских борделях.

Для последней категории тиходонских красавиц нередки были убийства, самоубийства, смерть от передозировки героина, и хотя эти факты саймоновской организацией не афишировались, но Интерпол собрал необходимый материал, который и послужил основанием к возбуждению уголовного дела.

Поскольку все связанные с красавицами мероприятия проводились на базе Тиходонского Дома моделей, то Лис хотел установить, каким образом и через кого саймоновская ОПГ поддерживала с ним связь, кто из администрации помогал вести отбор девушек, а самое главное – делалось это бескорыстно и по незнанию или имело место обычное соучастие.

Поплутав по безлюдным коридорам, он пошел на тихую музыку и оказался в пустом и темном демонстрационном зале. Шла репетиция, и на освещенном подиуме стояла девочка, как ему показалось, лет четырнадцати. Грубые, казенного вида туфли, толстые коричневые чулки «в резинку», темно-синие юбка и жакет с золотыми пуговицами, белая блузка, пионерский галстук, короткие косички с синими бантиками. Двумя руками перед собой она держала ранец-портфель. Вид у девочки был печальный.

– Опять двойка? – спросил Лис.

– Ага, – безучастно кивнула она.

Вокруг ходил фотограф, примеряясь кодаковской камерой с разных ракурсов. Вспыхнула вспышка, еще одна.

– Надень ранец на спину.

Девочка выполнила команду. Снова блиц.

– Пройдись.

– Нет, так не годится! – раздался громкий женский голос. – Галстук себя не оправдывает – это атрибутика ушедшего времени. Надо заменить маленькой бабочкой с висящими уголками в цвет костюма. А для оживления модели банты сделать красными. И пуговицы выглядят аляповато...

– Но такие пуговицы всегда были принадлежностью школьной формы...

– Тогда было другое время! В основе школьного стиля лежали единообразие и строгость военного обмундирования. Сейчас поддерживать милитаристские подходы просто глупо. Надо искать новые формы!

По другую сторону подиума сидели несколько женщин. Две из них спорили, если робкие возражения на безапелляционные указания можно назвать спором.

– Где можно найти директора? – спросил Лис.

– До конца коридора и на второй этаж, – сказала обладательница громкого голоса.

Он пошел в указанном направлении и нашел директорский кабинет, но дверь оказалась запертой. Прождав двадцать минут и безуспешно попытавшись разыскать хотя бы заместителя, Лис решил уходить. Теперь из демонстрационного зала неслась бодрая мелодия, и он, сам не зная зачем, вновь зашел туда.

Картинка переменилась, и явно в лучшую сторону: по длинному помосту прогуливалась девушка в красном закрытом купальнике и туфлях на шпильке. Уходящие за верхнюю линию бедер вырезы купальника и высоченные каблуки удлиняли ноги модели до невероятности. Как завороженный. Лис подошел вплотную. С трудом оторвавшись от стройных ножек, он переводил взгляд все выше и выше...

Не очень развитые бедра, узкая талия, слегка впалый живот, проступающие сквозь ткань реберные дуги, небольшая грудь, тонкие, но с крепкими запястьями руки, покатые плечи с чуть выступающими ключицами, длинная, горделиво изогнутая шея, гордо посаженная маленькая головка, узкий подбородок, безупречный овал лица, ярко накрашенные небольшие губы, аккуратный нос с тонкой спинкой и чувственными крыльями, большие миндалевидные голубые глаза, удивленно вскинутые полукружья бровей, высокий лоб, гладко зачесанные и собранные на затылке блестящие волосы.

Красивая шатенка с голубыми глазами, чуть больше двадцати, особых примет нет... Лис мог с первого захода составить подробный и фотографически точный словесный портрет. Ему даже показалось, что он смог бы ее нарисовать, хотя склонностей к изобразительному искусству за подполковником Кореневым никогда не водилось.

Девушка шла весело и упруго, под тонкой атласной кожей перекатывались тугие, явно тренированные мышцы. «Значит, занималась спортом, скорей всего художественной гимнастикой. Может быть, бальными танцами», – дополнил словесный портрет Лис. Очевидно, его взгляд был слишком пристальным и настойчивым. Девушка приостановилась и пластично развернулась прямо перед ним.

– А теперь пятерка! – она улыбнулась.

Лиса словно жаром обдало. Четырнадцатилетняя школьница в грубых чулках и дурацкой школьной форме и эта очаровательная молодая женщина оказались одним и тем же лицом! Как можно так измениться за полчаса? Невероятно...

Тертый, битый и стреляный опер, один из лучших сыщиков Тиходонска, столбом стоял перед опустевшим подиумом и не знал, что делать. Вид у него был растерянный и глупый. Но изощренный мозг, привыкший находить хитроумные выходы из самых запутанных и нестандартных ситуаций, подсказал, как вести себя дальше. Лобовой опрос администрации малоэффективен, его можно поручить кому-то из подчиненных. Более перспективно агентурное проникновение, и этой сложнейшей линией должен заниматься, конечно, начальник оперативного отдела лично. А в качестве информатора надо привлечь кого-то из сотрудников, знающих здешнюю жизнь изнутри. Например, эту красивую манекенщицу. То, что общение с ней будет приятным, окажет благоприятное воздействие на оперативный контакт и будет способствовать достижению нужного результата.

Компромисс с самим собой был достигнут, и в сквере у выхода из Дома моды сидел не пораженный стрелой Амура старый идиот, поджидающий девочку, которая годится ему в дочери, а опытный оперативный сотрудник, настроенный на целевую вербовку.

Лис ждал ее около часа и чуть не пропустил, потому что на улицу вышла не неуклюжая школьница, и не стройная красавица, а обычная девчонка с распущенными по плечам волосами, в светлом плаще, джинсах и видавших виды кроссовках. "С такой способностью к перевоплощению хорошо работать в «наружке», – пришла дурацкая мысль, которую он тут же отогнал. Грубая и рискованная работа совсем не подходит для этой девушки...

Лис поднялся со скамейки, когда модель проходила мимо, они встретились взглядами.

– Извините, – неловко сказал он. Девушка не остановилась, Пришлось пойти следом, приноравливаясь к быстрому размеренному шагу.

– Можно угостить вас мороженым? – в голову пришла фраза, которую он не произносил лет двадцать.

– Еще не время. Через месяц – другое дело, – не поворачивая головы, ответила она. Но тон не был ни враждебным, ни холодным, каким обычно отшивают неприятного человека. Впрочем, наверняка Лис этого не знал, ибо никогда не заводил знакомств на улице, и его никогда не отшивали.

– Тогда кофе...

Девушка посмотрела на него, словно оценивая. Сейчас глаза у нее казались серо-зелеными.