– Икряной [8] нас жалобить хочет! Мы шкурой рискуем за пару соток, а он, гумозник, в кабинете сидел и без напряга тыщи тырил!

– А тут и впрямь жарковато! – Расписной стянул через голову взопревшую рубаху, стащил брюки, оставшись в белых облегающих плавках.

Калик и Катала переглянулись, угрюмые впились взглядами в открывшуюся картинную галерею на могучем теле культуриста.

Трехкупольный храм во всю грудь говорил о трех судимостях, а размер и расположение татуировки вкупе с витыми погонами на плечах и звездами вокруг сосков свидетельствовали, что по рангу он не уступает Калику. Под ключицами вытатуированы широко открытые глаза, жестокий и беспощадный взгляд которых постоянно ищет сук и стукачей. На левом плече скалил зубы кот в цилиндре и бабочке – символ фарта и воровской удачи. На правом одноглазый пират в косынке и с серьгой, зажимал в зубах финку с надписью: «ИРА» – иду резать актив. На животе массивный воровской крест с распятой голой женщиной – глумление над христианской символикой и знак служения воровской идее. На левом предплечье сидящий на полумесяце черт с гитарой, под ним надпись: «Ах, почему нет водки на Луне», рядом – непристойного вида русалка – показатели любви к красивой жизни. На правом предплечье обвитый змеей кинжал сообщал, что его носитель судим за разбой, убийство или бандитизм, чуть ниже разорванные цепи выдавали стремление к свободе. Парусник под локтевым сгибом тоже отражал желание любым путем вырваться на волю. На бедре перечеркнутая колючей проволокой роза показывала, что совершеннолетие он встретил за решеткой. Восьмиконечные звезды на коленях – знак несгибаемости: «Никогда не стану на колени».

Крепыш с полузакрытым глазом поднялся и будто невзначай обошел нового обитателя хаты.

На треугольной спине упитанный монах в развевающейся рясе усердно бил в большой и маленький колокола, показывая, что его хозяин не отмалчивается, когда надо восстановить справедливость. На левой лопатке скалился свирепый тигр. Это означало, что новичок свиреп, агрессивен, никого не боится и может дать отпор кому угодно. На правой был изображен рыцарь на коне с копьем и щитом – в обычном варианте символ борьбы за жизнь, но на щите красовалась фашистская свастика – знак анархиста, плюющего на всех и вся. Только отпетый сорвиголова мог наколоть себе такую штуку, наверняка провоцирующую оперов и надзирателей на палки, карцер и пониженную норму питания.

Покрутив головой, полутораглазый вернулся на место.

– Я Расписной, – представился Вольф. – Как жизнь в хате?

Возникло секундное замешательство. Новичок, нулевик, так себя не ведет. Он сидит смирненько и ждет, пока его расспросят, определят – кто он есть такой, и укажут, где спать и кем жить. А татуированный здоровяк сразу по-хозяйски брал быка за рога, так может поступать только привыкший командовать авторитет, уверенный в том, что его погремуха [9] хорошо известна всему арестантскому миру.

– Я Калик, – после некоторой заминки назвался вор. – Это Катала, это Меченый, а это Зубач. Я смотрю за хатой, пацаны мне помогают, у нас все в порядке.

– Дорога [10] , я гляжу, у вас протоптана. – Расписной кивнул на новую колоду. – Грев [11] идет нормальный?

– Все есть, – кивнул Калик. – Я нарочно тормознулся, на этап не иду, чтоб порядок был. Хочешь – кайфа подгоним, хочешь – малевку передадим.

– Да нет, мне ничего не надо, все есть. – Вольф полез в свой тощий мешок, вытащил плитку прессованного чая, кусок колбасы, пачку порезанных пополам сигарет «Прима» и упаковку анальгина. – Это мой взнос на общество.

Он подвинул немалое по камерным меркам богатство смотрящему.

– За душевную щедрость братский поклон, – кивнул Калик. – Сейчас поужинаем.

И; не поворачивая головы, бросил в сторону:

– Савка, ужин. И чифир на всех.

– Хорошо бы литр водки приговорить, – мечтательно сказал Меченый.

– А мне бы кофе с булочкой да постебаться с дурочкой! – засмеялся Катала и подмигнул. Он находился в хорошем настроении.

– Как абвер [12] стойку держит? Наседок [13] много? – спросил Расписной.

– Пересыльная хата, брателла, сам понимаешь, все время движение идет, разобраться трудно. Но вроде нету.

– Теперь будут. Меня на крючке держат, дыхнуть не дают. Кто за домом [14] смотрит?

– Пинтос был, на Владимир ушел. Сейчас пока Краевой.

Худой юркий Савка разложил на листах чистой белой бумаги сало, копченую колбасу, хлеб, помидоры, огурцы, редиску, открыл консервы – шпроты, сайру, сгущенное молоко, поставил коробку шоколадных конфет и наконец принес чифирбак – большую алюминиевую кружку, наполненную дымящейся черной жидкостью. Кружку он поставил перед Каликом, а тот протянул Расписному.

– Пей, братишка…

Расписной, не выказав отвращения, отхлебнул горький, до ломоты в зубах настой, перевел дух и вроде бы даже с жадностью глотнул еще. Недаром Потапыч старательно приучал его к этой гадости. Калик вроде бы безучастно наблюдал, но на самом деле внимательно рассматривал перстни на пальцах: синий ромб со светлой серединой и тремя лучами означал срок в три года, начатый в детской зоне и законченный на взросляке, второй ромб с двумя заштрихованными треугольниками внутри и четырьмя лучами – оттянул четыре года за тяжкое преступление, в зоне был отрицалой [15] , прямоугольник с крестом внутри и четырьмя лучами – судимость за грабеж к четырем годам, три луча перечеркнуты – они не отбывались из-за побега.

– Ништяк, захорошело. – Расписной отдал кружку, и к ней по очереди приложились Калик, Меченый и Зубач.

Это было не просто угощение, но и проверка. Если вновь прибывший опущенный – гребень, петух, пидор, то он обязан сразу же объявиться, в противном случае «зашкваренными» окажутся все, кто с ним общался. Но любому человеку свойственно откладывать момент объявки, поэтому угощение из общей кружки есть своеобразный тест, понуждающий к этому: зашкварить авторитетных людей может только самоубийца.

Расписной знал: здесь никто никому и никогда не верит, все постоянно проверяют друг друга. И его, несмотря на козырные регалки [16] , проверяют с первых слов и первых поступков. Недаром Калик внимательно изучил его роспись, особо осмотрел розу за колючей проволокой, потом пять точек на косточке у правого запястья, а потом глянул на ромбовидный перстень со светлой полосой. Эти знаки дополняли друг друга, подтверждая, что он действительно мотал срок на малолетке.

Придраться пока не к чему, главное, он правильно вошел в хату, как авторитет: поинтересовался общественными делами, сделал щедрый взнос в общак, задал вопросы, которые не приходят в голову обычному босяку. В общем, сделал все по «закону».

А кстати, сам Калик, обирая Ероху, нарушил закон справедливости, что недопустимо для честняги [17] , тем более для смотрящего. Если бы у Расписного имелись две-три торпеды [18] , можно было устроить разбор и занять место пахана самому. Но торпед пока нет…

Расписной круто посолил розовую влажную мякоть надкушенного помидора. Пикантный острый вкус копченой колбасы идеально сочетался с мягким ароматом белого батона и сладко-соленым соком напоенного южным солнцем плода. В жизни ему не часто перепадали деликатесы. Да и вообще мало кто на воле садится за столь богатый стол… И вряд ли Зубач с Меченым так едят на свободе: вон как мечут в щербатые пасти все подряд – сало, конфеты, шпроты, сгущенку…

От наглухо законопаченного окна вблизи слегка тянуло свежим воздухом, он разбавлял густой смрад камеры и давал возможность дышать. Подальше кислорода уже не хватало, даже спички не зажигались, и зэки осторожно подходили прикуривать к запретной черте. Некоторые не прикуривали, а просто глубоко вздыхали, вентилируя легкие. Расписному показалось, что за двадцать минут все обитатели камеры перебывали здесь, причем ни Калик не обращал на них внимания, ни Меченый с Зубачом, которые, похоже, держали всех в страхе. Может, мужикам разрешалось иногда подышать у окна?

Когда еда была съедена, а чифир выпит, Калик оперся руками на стол и в упор глянул на Расписного. От показного радушия не осталось и следа – взгляд был холодным и жестким.

– Поел?

– Да, благодарствую, – ответил тот в традициях опытных арестантов, избегающих употреблять неодобряемое в зоне слово «спасибо».

– Сыт?

– Сыт.

– Тогда расскажи о себе, братишка. Да поподробней. А то непонятки вылезают: по росписи судя, ты много домов объехал, во многих хатах перебывал, а только никто тебя не знает. Никто. Всей камере показали – ноль. И вот ребята посовещались – тоже ноль.

К первому столу [19] подошли вплотную еще несколько зэков, теперь Расписного рассматривали в упор семь человек, очевидно блаткомитет [20] . Вид у них был хмурый и явно недружелюбный.

– Даже не слыхал никто о тебе. Так не бывает!

– В жизни всяко бывает, – равнодушно отозвался Расписной, скрывая вмиг накатившее напряжение. Теперь он понял, почему все арестанты побывали у их стола. – Кто здесь по шестьдесят четвертой, пункт «а» чалится? Кто в Лефортове сидел? Кого трибунал судил?

Калик наморщил лоб.

– Политик, что ли? У нас, ясный хер, таких и нет! А что за шестьдесят четвертая?

– Измена Родине, шпионаж.

– Погодь, погодь… Так это тебе червонец с двойкой навесили? А ты психанул, бой быков устроил, судью хотел стулом грохнуть?

Расписной усмехнулся.

– А говоришь – не слыхали!

Внимательно впитывающие каждое слово Катала и Меченый переглянулись. И напряженно слушающие разговор члены блаткомитета переглянулись тоже. Только Зубач сохранял на лице презрительное и недоверчивое выражение.

– Погодь, погодь. – Калик напрягся. Настроение у него изменилось – напор пропал, уверенность сменилась некоторой растерянностью. Потому что первый раунд новичок выиграл.

В ограниченном пространстве тюремного мира чрезвычайно важны слова, которые очень часто заменяют привычные, но запрещенные здесь и строго наказуемые поступки. Люди, мужики и даже козлы [21] вынуждены в разговоре показывать, кто чего стоит. Хорошо подвешенный язык иногда значит не меньше, чем накачанные, мышцы. А иногда и больше, потому что накачанных мышц здесь хватает, а с ловкими языками наблюдается явная недостача. Умение «вести базар» находится в ряду наиболее ценимых достоинств. Сейчас Расписной двумя фразами опрокинул серьезные подозрения, высказанные Каликом, поймал его на противоречиях и поставил в дурацкое положение. Если это повторится несколько раз, смотрящий может потерять лицо.

– Что-то я первый раз вижу шпиона с такой росписью!

– А вообще ты много шпионов видел? – Расписной усмехнулся еще раз. Он явно набирал очки. Но ссориться с авторитетом пока не входило в его планы, и он смягчил ответ:

– Какой я шпион… Взял фуцана на гоп-стоп, не успел лопатник спулить – меня вяжут! [22] Не менты, а чекисты! Оказалось, фуцан не наш, шпион, греб его мать, а в лопатнике пленка шпионская!

Расписной вскочил и изо всей силы ударил кулаком по столу так, что треснула доска. Ему даже не пришлось изображать возмущение и гнев, все получилось само собой и выглядело очень естественно, что было крайне важно, ибо зэки внимательные наблюдатели и прекрасные психологи.

– Постой, постой… Так ты, выходит, не приделах, зазря под шпионский хомут попал? – Калик рассмеялся, обнажив желтые десны с изрядно поредевшими, испорченными зубами: в тюрьме их не лечат – только удаляют. Но лицо его сохраняло прежнее выражение, и от этого непривычному человеку становилось жутко: не так часто видишь смеющийся булыжник. Блаткомитет тоже усмехался: получить срок по чужой статье считается фраерской глупостью.

– Хули зубы скалить… Двенадцать лет на одной ноге не отстоять!

Расписной глянул так, что булыжник перестал смеяться.

– Ну ладно… Родом откуда?

– Из Тиходонска.

– Кого там знаешь?

– Кого… Пацаном еще был. Крутился вокруг Зуба, с Кентом малость водился… Скворца… Филька… В шестнадцать уже залетел, ушел на зону.

При подготовке операции всех его тиходонских знакомых проверяли. Зуб с тяжелым сотрясением мозга лежал в городской больнице, Кент отбывал семилетний срок в Степнянской тюрьме, Скворцов лечился от наркомании, Фильков слесарил на той же автобазе. На всякий случай Кента изолировали в одиночке особорежимного корпуса, Филька послали в командировку за Урал, двух других не стоило принимать в расчет.

Калик покачал головой:

– Про Кента слышал, про других нет. А за что попал на малолетку?

– За пушку самодельную. Пару краж не доказали, а самопал нашли. Вот и воткнули трешник.

– А вторая ходка?

– По дурке… Махались с одним, я ему глаз пикой выстеклил [23] .

– Ты что ж, все дела сам делал? – ехидно спросил Зубач, улыбаясь опасной, догадывающейся улыбкой. – Без корешей, без помощников?

– Почему? Третья ходка за сберкассу, мы ее набздюм ставили [24] .

– С кем?! – встрепенулся Калик. Так вскидывается из песка гюрза, когда десантный сапог наступает ей на хвост.

– С косым Керимом. Его-то ты знать должен.

– Какой такой Керим? – Из глубины булыжника выскользнул покрытый белым налетом язык, облизнул бледные губы.

– Косого Керима я знаю, – сказал один из блаткомитетчиков – здоровенный громила с блестящей лысой башкой. – Мы с ним раз ссали под батайский семафор [25] .

Катала кивнул:

– Я с ним в Каменном Броду зону топтал. Авторитетный вор. Законник.

– Почему я про него не слышал? – недоверчиво спросил Калик, переводя взгляд с Каталы на лысого и обратно, будто подозревая их в сговоре.

– Он то ли узбек, то ли таджик. Короче, оттуда, – пояснил Катала. – У нас редко бывал. И в Каменном Броду меньше года кантовался – закосил астму и ушел к себе в пески. Ему и правда здесь не климатило.

– Ладно. – Калик кивнул и вновь повернулся к Расписному. – А где ты, братишка, чалился? [26].

– Про «белый лебедь» [27] в Рохи-Сафед слыхал?

– Слыхал чего-то…

– Керим про эту зону рассказывал, – вмешался Катала.

– И мне тоже, – подтвердил лысый громила. – Говорил, там даже законника опетушить [28] могут.

Расписной кивнул.

– Точно. В «белом лебеде» ни шестерок, ни петухов, ни козлов, ни мужиков нет. Вообще нет перхоти. Один блат – воры и жулики, вся отрицаловка [29] . А вместо вертухаев – спецназ с дубинками. Только не с резиновыми, а деревянными: врежет раз – мозги наружу, сам видел. И сактируют без проблем – или тепловой удар напишут, или инфаркт, или еще что… Через месяц из воров да жуликов и мужики получаются, и шестерки, и петухи… А кто не выдерживает такого беспредела, пишет начальнику заяву, мол, прошу перевести в обычную колонию…

– Если воры гнутся, у них уши мнутся [30] , – бойко произнес Катала, но его шутка повисла в воздухе. Все помрачнели. Ни Калику, ни блаткомитету не хотелось бы оказаться в «белом лебеде».

– А он, братва, все в цвет говорит, – обратился к остальным лысый. – Керим точно так рассказывал. Я думаю, пацан правильный.

– Кажись, так, – поддержал его еще один блаткомитетчик со сморщенным, как печеное яблоко, лицом и белесыми ресницами. – Наш он. Я сук за километр чую.

– Свойский, сразу видать… – слегка улыбнулся высокий мускулистый парень. На правом плече у него красовалась каллиграфическая надпись: «Я сполна уплатил за дорогу». На левом она продолжалась: «Дайте в юность обратный билет». Обе надписи окружали виньетки из колючей проволоки и рисунки – нынешней беспутной и прежней – чистой и непорочной жизни.

– Закон знает, общество уважает, надо принять как человека…

– Наш…

– Деловой…

Большая часть блаткомитета высказалась в пользу новичка.

– А мне он не нравится. – Зубач заглянул Расписному в глаза, усмехаясь настолько знающе, будто читал совершенно секретный план инфильтрации Вольфа в мордовскую НТК-18 и даже знал кодовое обозначение операции «Старый друг».

– Если он шпион, почему его в общую хату кинули? Почему у него все отмазки на такой дальняк? Пока малевки в пустыню дойдут, пока ответ придет, нас уже всех растасуют по зонам!

– А зоны где? На Луне или на Земле? – спросил зэк, мечтающий вернуться в юность.

– Ладно, – веско сказал Калик, и все замолчали: последнее слово оставалось за смотрящим. А он должен был продемонстрировать мудрость и справедливость. – Расписной нам свою жизнь обсказал. Мы его выслушали, слова вроде правильные. На фуфле мы его не поймали. Пусть пока живет как блатной, будем за одним столом корянку ломать [31] . И спит пусть на нижней шконке…

– А если он сука?! – оскалился Зубач.

Расписной вскочил:

– Фильтруй базар [32] , кадык вырву!