– Можете не сомневаться!

– Спасибо. Только я почему-то все равно сомневаюсь. Вы уж извините...

Глеб вздохнул.

– Вот что, девушка, – сказал он тоном человека принявшего трудное решение. – Я вижу, так у нас с вами ничего не выйдет. Давайте-ка начнем все с самого начала. Я хочу видеть человека написавшего заметку. Это вы ее написали? – быстро спросил он, не дав девице возможности вставить вопрос: "Зачем?"

– Нет, – сердито и односложно ответила та, осознав, что ее надули, предотвратив попытку снова увести разговор в сторону.

– Я почему-то так и подумал. В таком случае кто это сделал?

– А зачем это вам? – все-таки спросила девица.

– "Вопрос "зачем?" – труднейший из вопросов, которые себе мы задаем", – грустно продекламировал Глеб. – "Зачем смеемся, курим папиросы, зачем мы с вами, в сущности, живем?.." Надо, – лаконично заключил он, перейдя на прозу.

Очкарик в углу завозился, выбрался из-за стола и бочком двинулся на выход, демонстративно разминая в пальцах сигарету. Сиверов, будто невзначай, сделал шаг назад, загородив дверь.

– Итак? – сказал он, выжидательно глядя на девицу. – Я задал вам прямой вопрос, на который, насколько я понимаю, вы обязаны дать не менее прямой ответ.

– Ничего я вам не обязана! – выпалила девица. Она больше не улыбалась – видимо, Глебу удалось-таки взбесить ее по-настоящему. – Если хотите, можете зайти позже и попробовать застать главного редактора.

– Могу, – согласился Глеб. – Только тогда разговор у нас пойдет совсем другой. Видите ли, я не хочу сказать, что мне доставляет удовольствие организовывать людям неприятности. Но я это умею. Мне нужен автор заметки, и я его найду, даже если мне для этого придется закрыть вашу шарашку и переломать вашему главному редактору все кости. Это того не стоит, но, коль вы решили пойти на принцип, ничего другого мне просто не остается.

– Ой, только не надо пугать! – презрительно воскликнула девица. – Пуганые уже!

– Не сомневаюсь, – сухо сказал Глеб.

"Чем, черт возьми, я тут занимаюсь?" – подумал он с тоскливым раздражением.

– Вы позволите мне пройти? – неприязненно осведомился очкарик, который к этому времени добрался до блокированной Сиверовым двери и оказался перед очень неприятным выбором: остаться здесь или пытаться вырваться на волю силой.

– А ключи от машины вы захватили? – спросил Глеб. – А то ведь, если пешком, я могу и догнать.

Зубастая девица с видимым облегчением покинула поле сражения и вернулась к своей подшивке и остывшему кофе. Она имела все основания быть довольной: ей удалось выдержать напор посетителя, не назвать имя, которое тот у нее требовал, и слинять как раз в тот момент, когда ситуация начала складываться не в ее пользу, оставив Глеба наедине с коллегой, которого она защищала без особой охоты, а просто, в силу профессиональной солидарности.

Молодой человек в очках верно оценил ее маневр. На его узком, похожем на пилу лице появилось выражение обреченности.

– В чем, собственно, дело? – вздохнув, спросил он.

– А вы не слышали? – иронически ответил Глеб.

– Слышать-то я слышал, только не понял, что именно вас не устраивает в заметке.

– Ага, – сказал Глеб, – так это вы накатали?

– Это к делу не относится, – гордо ответил очкарик.

– Значит, вы.

– Допустим. Так чем вы, собственно, недовольны? Вы буквально минуту назад назвали заметку враньем и бредом...

– Совершенно верно.

– А клевета уголовно наказуема. Вы можете доказать, что изложенные в заметке факты... гм... не соответствуют действительности?

– А вы можете доказать обратное?

– Пат, – внятно произнесла зубастая девица, продолжая листать подшивку.

Глеб и очкарик одновременно повернули головы и посмотрели не нее.

– Вы ведь, кажется, хотели перекурить? – сказал Сиверов. – С удовольствием составлю вам компанию.

– Я потерплю.

Глеб улыбнулся.

– Мы просто поговорим, – сказал он. – Мы же с вами не глухонемые, чтобы объясняться... э... с помощью рук.

Журналист поморщился: неприятно, когда кто-то читает твои мысли, особенно если они не делают тебе чести. Впрочем, деваться ему было некуда, тем более что девица, листавшая подшивку, превратилась в одно сплошное ухо и при этом открыто злорадствовала. Глеб распахнул дверь и сделал приглашающий жест; очкарик поколебался секунду, а потом шагнул через порог с таким решительным видом, словно снаружи бушевал ураганный артиллерийский огонь, а ему нужно было доставить в штаб донесение особой важности.

Глеб обернулся: зубастая девица смотрела на него со смесью недовольства и жгучего любопытства.

– Благодарю за оказанную помощь, – довольно ядовито сказал ей Глеб. – Она была воистину неоценима.

Не дожидаясь, пока редакционная дива сформулирует достойный ответ, он вышел в курилку и аккуратно закрыл за собой дверь.

* * *

– Вы правы, – сказал Глеб, когда они присели на скамью и дружно задымили сигаретами, – я действительно не могу доказать, что ваша заметка не соответствует действительности. Правда, это представляется очевидным, но мало ли... История государства Российского похожа на бодливую козу – никогда не знаешь, в какой момент она наподдаст тебе пониже спины. Я подумал: а вдруг правда? Ведь выдумать такое... Конечно, выдумать можно что угодно, но... В сущности, кому теперь интересен Ленин?

– Но вы-то заинтересовались, – заметил очкарик. – Хотя на ветерана компартии что-то не похожи.

– Что вы знаете о ветеранах компартии? – отмахнулся Сиверов. – Вы думаете, все они полоумные старики?

Ему вдруг стало интересно, какая судьба постигла его собственный партбилет. Перед отправкой в Афганистан, откуда лейтенант ВДВ Сиверов по официальной версии уже не вернулся, ему пришлось вступить в партию. После его второго рождения об этом уже никто не вспоминал, да и сам он вовсе не стремился освежать в памяти эту в высшей степени незначительную страницу своей биографии. Господи, как давно это было! Ветеран партии... Что ж, пожалуй, что и ветеран. А впрочем, вряд ли: коммунисты не прощают отступничества, кто не с ними – тот против них, и никакие былые заслуги тут в расчет не принимаются. Особенно если никаких заслуг перед партией у тебя и в помине не было.

– Видите ли, молодой человек... Как, кстати, вас зовут?

– Виктор Баркун, – неохотно представился очкарик.

– Федор Молчанов, – сказал Глеб. – Молчанов я по отцовской линии, а девичья фамилия моей матери – Ульянова. Я бы носил двойную фамилию, но Молчанов-Ульянов, согласитесь, как-то не звучит.

– То есть, – медленно произнес журналист, – вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что в этом деле у меня личный интерес, – заявил Глеб, твердой стопой становясь на скользкую тропинку самозванства и не испытывая по этому поводу угрызений совести.

Увы, произведенный его заявлением эффект получился каким-то странным. Журналист Виктор Баркун фыркнул, искоса посмотрел на Глеба, фыркнул еще раз и вдруг захохотал, хлопая себя свободной рукой по обтянутому линялыми джинсами костлявому колену. Смеялся он искренне и непритворно, и это выглядело довольно странно.

– В чем дело? – прохладным тоном спросил Глеб. – Я сказал что-то смешное?

Баркун с видимым усилием перестал хохотать, вынул из кармана пиджака носовой платок и принялся утирать выступившие на глазах слезы.

– Вы читали "Золотого теленка"? – в свою очередь спросил он. – Помните встречу сыновей лейтенанта Шмидта в кабинете председателя?

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Глеб оскорбленным тоном.

– Я хочу сказать, что вы разминулись со своим... гм... родственником. Он был здесь буквально позавчера, и по тому же поводу – качал права.

– Да бросьте, – сказал Глеб. – Не может быть!

– Еще как может, – тихонько посмеиваясь, сказал Баркун. – Если бы вы были журналистом, вы бы так не удивлялись. Сюда приходит столько, мягко выражаясь, чудаков!

– И я в их числе, – продолжил за него Глеб.

– Извините. Вы выглядите вменяемым, иначе я бы вам этого не сказал.

– Гм... И что он говорил, этот самозванец?

– Ну, во-первых, он не самозванец. У него целая пачка бумажек с печатями – копии паспортов, свидетельств о рождении, показаний каких-то очевидцев, бумаг из семейного архива... Толстая такая папка и очень убедительная – чувствуется, что ему не впервой удостоверять свою личность. Знаете, бывают такие типы, которые посвящают всю жизнь увековечению себя, любимого, рядом со знаменитым родственником. Вот... Это во-первых. А во-вторых, что он говорил – это, прямо скажем, вас не касается. Я вас вижу впервые в жизни, а ваше заявление о том, что вы, дескать, родственник Ленина, согласитесь, голословно. С какой радости я вам стану пересказывать, о чем мы тут с ним беседовали? Даже если бы вы сейчас показали мне документ, подтверждающий ваше родство, я бы вам все равно ничего не сказал. Вы уж извините меня за прямоту, но, по-моему, лучше, чтобы с самого начала все было ясно.

– Бесспорно, лучше, – согласился Глеб. – Но, с другой стороны, вы не священник, а журналист. Уж если взялись с присущей вам прямотой расставлять все по местам, так доведите же дело до логического завершения!

Баркун заинтересованно посмотрел на Глеба.

– Послушайте, я что-то не пойму, что вам надо. Сначала устроили скандал, потом объявили себя родственником Ленина, а теперь пытаетесь вытянуть из меня информацию... Учтите, информация – это товар, который в наше время недешев.

– Ну, и сколько, по-вашему, он стоит?

– Смотря что вы хотите узнать.

– Например, содержание вашей беседы с... э... моим родственником.

Некоторое время Баркун молча разглядывал Глеба, явно что-то прикидывая в уме, а затем объявил:

– Две тысячи долларов.

Глеб рассмеялся.

– Я дам вам двести, и ни центом больше. Позвольте, я объясню, – быстро добавил он, заметив возмущенное движение журналиста. – Будь у вас на руках сенсация, вы не стали бы предварять ее той глупой заметкой. Следовательно, имеющаяся у вас информация не стоит выеденного яйца, и продать ее, кроме меня, вы никому не сможете, даже своему главному редактору. У вас минута на размышление, Виктор.

– А что потом – встанете и уйдете?

– Отнюдь. Потом я попытаюсь убедить вас отдать мне эту информацию безвозмездно...

Журналист заметно напрягся.

– Это вам даром не пройдет!

– А я думаю, что пройдет. Вы теряете время.

– Это шантаж, – неуверенно произнес очкарик.

– Не ожидали? – улыбнулся Глеб. – Работали бы каменщиком на стройке, и никто бы вас не шантажировал. В утешение могу пообещать, что после того, как вы поделитесь своей информацией, я поделюсь своей.

– Да бросьте, – уныло отмахнулся Баркун, – какая там у вас информация!

– Ну, не то чтобы информация, а так... В общем, поверьте, вам будет приятно это услышать.

– Приятнее всего мне будет услышать, как за вами захлопнется дверь.

– Вы ошибаетесь, – сказал Глеб. – Но спорить с вами я не стану, потому что ваша минута уже истекла.

– А деньги?

Сиверов вынул бумажник и показал журналисту деньги.

Тот вздохнул, с тоской покосился на дверь редакции и начал рассказывать.

Заметка, из-за которой разгорелся сыр-бор, увидела свет примерно полторы недели назад. Редакция спокойно пережила привычный в подобных случаях шквал возмущенных звонков – довольно, впрочем, вялый ввиду неактуальности темы, – и заметка была благополучно забыта, тем более что ни подтверждения, ни опровержения изложенных в ней фактов Виктору Баркуну получить так и не удалось.

Позавчера, однако, о ней пришлось вспомнить, потому что прямо с утра в редакцию ввалился некий гражданин средних лет (по паспорту ему было шестьдесят без пары месяцев, но это выяснилось немного позже). Он был хорошо упитан, громогласен, одет как мелкий чиновник и сразу же произвел на всех сотрудников редакции, а их в тот момент насчитывалось пятеро, самое неприятное впечатление. Иного он произвести просто не мог, поскольку прямо с порога принялся раздавать направо и налево обещания затаскать по судам, пустить по миру и показать кузькину мать.

Когда это громоподобное словоизвержение иссякло, выяснилось, что упитанного гражданина привела в редакцию пресловутая заметка. Естественно, как только прозвучало заветное слово "Ленин", дружный коллектив журналистов во главе с главным редактором сплоченными рядами покинул поле боя, оставив Виктора Баркуна с глазу на глаз с разгневанным посетителем, и принялся, хихикая и перемигиваясь, наблюдать за развитием событий с безопасного расстояния.

После долгих словопрений и потрясания многочисленными бумажками, о которых уже говорилось, потомка вождя мирового пролетариата удалось убедить в том, что злосчастная заметка, хоть и явилась, по сути, пересказом непроверенной сплетни, не содержит в себе тем не менее ничего оскорбительного или порочащего память вечно живого покойника. Сделать это оказалось нелегко: посетитель, как и все остальные подобные визитеры-жалобщики, никак не мог расстаться с заученными словечками, как то: "опровержение", "клевета", "инсинуация", "защита чести и достоинства", значение которых он, похоже, представлял себе довольно смутно и в основном по телевизионным сериалам.

Когда же его наконец удалось обломать и уломать, когда Баркун уже готов был облегченно вздохнуть и предложить старому идиоту на выбор кофе или чай, тот совершенно неожиданно поднес ему новый неприятный сюрпризец. Этот плешивый носитель славного имени заявил, отдуваясь и утирая лысину носовым платком, что, по сути дела, возмущает его вовсе не содержание злосчастной заметки, а те последствия, которые публикация имела для него лично. А последствия эти, по его словам, были таковы, что ему ничего не оставалось, кроме как в судебном порядке требовать от Баркуна возмещения нанесенного морального и физического ущерба.

Выяснилось, что через пару дней после выхода заметки Игоря Ивановича Зимина-Ульянова (так, если верить паспорту и его собственному утверждению, звали посетителя) в его саратовской квартире навестил некий представительный мужчина, похожий на отставного военного. Мужчина этот обратился к Игорю Ивановичу с необычной просьбой: ему зачем-то понадобились пробы крови, волос и кожных тканей – его, Игоря Ивановича, крови, волос и тканей. В обмен на этот пустячок визитер предложил потомку вождя тысячу долларов США.

Игорь Иванович, который, по наблюдениям Бар-куна, был мужчиной мнительным и вдобавок исполненным сознания собственной значимости, немедленно заподозрил в визитере маньяка, вознамерившегося нанести ему какое-то непоправимое увечье – например, заразить вирусом СПИД. Помимо этого, он здраво рассудил, что раз уж ему предложили тысячу долларов за такой пустяк, как капелька крови, прядь волос и микроскопический клочок кожи, то на самом деле стоит этот пустяк намного дороже – насколько именно, он даже не представлял. Исходя из этих соображений, Игорь Иванович немедленно и в высшей степени решительно указал гостю на дверь. Но тот не спешил уходить, а пустился в объяснения, из которых следовало, что образцы нужны ему для проведения генетической экспертизы. Потомок, который в молодости был неразборчив в связях, тут же заподозрил, что кто-то мечтает навесить совершенно ему ненужное отцовство, и указал гостю на дверь еще решительнее, чем раньше.

Но тот, похоже, читал мысли Игоря Ивановича, как открытую книгу, и заверил его, что ни о каком отцовстве и речи нет. "Неужели, – сказал он, – вам не хотелось бы получить еще одно, верное и неопровержимое подтверждение тому, что в ваших жилах течет кровь Владимира Ильича? Ведь мы с вами не дети, – продолжал он, – мы взрослые, опытные, неглупые люди, и мы отлично знаем, что бумажки с печатями очень просто покупаются за деньги. Кто им верит в наше время, этим ветхим, пожелтевшим справкам?"

Это было сказано напрасно, поскольку Игорь Иванович сию минуту взбеленился и выставил назойливого визитера вон, пригрозив милицией. Прозрачный намек на то, что бережно хранимые им справки и копии свидетельств на самом деле являются коллекцией фальшивок, возмутил его до глубины души. Что, если врачи ошибутся? Что, если этот лощеный тип намерен подсунуть им какие-нибудь другие образцы с единственной целью – лишить Игоря Ивановича доброго имени, выставить самозванцем и отобрать у него его пусть маленькую и сомнительную, но все-таки славу?

Словом, незваный гость отбыл ни с чем, а славный потомок вождя, как и следовало ожидать, еще дня два мучился вопросом: а не напрасно ли он отказался от тысячи долларов? Вопрос этот он решил довольно просто, убедив себя в том, что гость в любом случае не собирался платить. Получил бы, что хотел, и был таков, проходимец...

Потом на глаза Игорю Ивановичу попалась заметка в "Московской сплетнице", которую он купил на вокзале, чтобы скоротать время в электричке по дороге на дачу. Зимин, разумеется, связал появление странного незнакомца с этой публикацией – эти два события совпадали по времени! – и окончательно убедился в том, что имел дело с обыкновенным маньяком, несчастным, психически больным человеком, одержимым навязчивой идеей. Никакой тысячи долларов у этого психа, разумеется, не было и быть не могло, и Игорь Иванович решил, что легко отделался: сумасшедший – он и есть сумасшедший, мог ведь и ножиком пырнуть, и очень даже запросто...

Все выходные, проведенные на даче, и в особенности после возвращения в город Зимин старался держать ухо востро, высматривая вокруг своего недавнего гостя. Однако того и след простыл, и мало-помалу Игорь Иванович успокоился и начал о нем забывать. Да и то сказать: постоянно быть начеку способны только герои детективных фильмов и книг, ну и, может быть, профессиональные разведчики, шпионы какие-нибудь, все время ожидающие разоблачения и ареста. А нормальному человеку, мелкому чиновнику из городской управы, обывателю, любящему выпить и закусить под бормотание телевизора, сохранять неусыпную бдительность в течение хотя бы полутора часов не просто тяжело, а практически невозможно.

Короче говоря, не прошло и недели, как Игорь Иванович полностью расслабился и выбросил из головы и своего странного гостя, и заметку, и вообще всю эту сомнительную чепуху. И вот тут-то, когда жизнь его окончательно вернулась на круги своя и покатилась по привычной, накатанной колее, его настигло очередное потрясение: на него напали.

Случилось это, когда, возвращаясь с работы, Зимин решил срезать угол и свернул с людной улицы в тихую аллею детского парка. Аттракционы, все эти качели-карусели, паровозики, олени и лошадки мирно дремали в своих железных загородках под сенью высоких, высаженных полвека назад кленов и лип. Над парком сгущались голубоватые весенние сумерки, с центральной аллеи доносилась музыка. Там уже горели вполнакала оранжевые шары фонарей, под которыми, забравшись с ногами на скамейки, пила пиво и чему-то негромко смеялась молодежь. Вечер был так тих и хорош, а воздух так благоухал, что Игорь Иванович вдруг почувствовал давно забытое умиление. Размякшее сердце ничего не подсказало ему, когда на пути внезапно возникла крепкая мужская фигура. Встречный оказался человеком вполне интеллигентной наружности – с аккуратной профессорской бородкой, в очках и с болтающейся на конце длинного ременного поводка лохматой болонкой.

Мужчина извинился и попросил у Игоря Ивановича огоньку. Зимин ответил, что не курит. Прохожий еще раз извинился и двинулся было дальше, но тут возникла небольшая заминка: любопытная болонка, обнюхивавшая штанину Игоря Ивановича, каким-то образом ухитрилась стреножить его поводком. Хозяин собаки рассыпался в извинениях и бросился распутывать ременные петли; Игорь Иванович, добродушно твердя, что это пустяки, наклонился, собираясь ему помочь, и в этот момент что-то произошло – что именно, он так и не понял. Послышалось какое-то шипение, в нос ударил резкий неприятный запах, и стало темно и тихо.