— Гаврилыч! — Голос чемпиона мира напоминал рев рассерженного медведя. — Здравия желаю, гражданин майор! А я гляжу: кто это с авоськой по тротуару чапает? А это ты! Это, Гаврилыч, судьба. Теперь я тебя живым не выпущу.

— Гм, — сказал Чиж в ответ на это многообещающее начало. — Как дела, чемпион? Братва больше не наезжает?

— Что ты! — радостно воскликнул Кулаков на всю улицу. — Извиняться приходили. Хотел им рожи набить, да не стал. Чего, думаю, зря руки марать…

— Это ты правильно решил, — сказал Чиж, почти незаметным движением уводя левое плечо из-под дружеского удара похожей на весло галеры ручищи. Обижать чемпиона не хотелось, но Чиж считал, что плечо ему еще пригодится. — Мараться об них действительно не стоит. Это очень нездоровое занятие, поверь моему опыту. Ну а как вообще? Жена здорова?

— В роддоме, — отрапортовал Кулаков. — На сохранении. Врачи сказали, что будет парень.

— Поздравляю, — сказал Чиж.

— Вырастет — чемпионом станет.

— Непременно, — пообещал Кулаков и сразу же, без паузы, выпалил фразу, которой сам Чиж старательно не давал соскочить с языка:

— Это надо бы обмыть!

Чиж набрал в грудь побольше воздуха и впервые в своей жизни произнес слова, в чужих устах всегда казавшиеся ему жалкой ложью:

— Извини, чемпион. Я в завязке.

— Че-го? — растерянно переспросил Кулаков. — Ты что, Гаврилыч? При чем тут завязка? Я же сам не пью, у меня режим… Но случай-то какой!

— Извини, — со вздохом повторил Чиж.

Видимо, это вздох прозвучал убедительнее любых объяснений. Кулаков внимательно всмотрелся в майора, и улыбка на его простодушном лице сменилась выражением искренней озабоченности и сочувствия.

— Что, так серьезно? — спросил он.

Чиж молча пожал плечами, поколебался и кивнул. Слабость, подумал он. Жаловаться первому встречному — это слабость. Просто на то, чтобы не пить, оказывается, нужно столько сил, что ни на что другое их уже не хватает.

— Вот черт, — огорченно сказал Кулаков. — Никогда бы не подумал… А, да что там! — оборвал он себя, махнув рукой. — Здесь, в России, от этого дерьма никто не застрахован. Извини, Гаврилыч. Небось все заначки в сортир повыливал?

Чиж удивленно хмыкнул.

— А ты откуда знаешь?

— А у меня тесть… того… с проблемами. Каждый месяц завязывает. Соберет свои нычки по всем углам, выльет все в сортир, а через три часа в гастроном бежит… Ты куда идешь, если не секрет?

— Не секрет, — сказал Чиж. — В гастроном. Дома жрать нечего.

— Жрать? — задумчиво переспросил Кулаков. — Погоди-ка…

Он вернулся к машине, открыл дверцу, покопался на заднем сиденье и вернулся, держа в руке какой-то продолговатый сверток.

— Возьми, — сказал он, протягивая сверток Чижу. — А то вдруг гости или сам… гм… передумаешь…

Чиж принял сверток, по его прикладистой тяжести сразу догадавшись, что находится внутри, развернул вощеную бумагу и посмотрел на этикетку. В бутылке был весьма дорогой и изысканный коньяк. Чиж такого еще не пробовал. Рот его внезапно наполнился слюной, как у собаки Павлова. Это было так унизительно, что у Чижа вспотели ладони.

— Прости, чемпион, — сказал он, возвращая Кулакову бутылку. — Тебе не кажется, что мне все же нужен шанс?

— Ох черт! — огорчился Кулаков. — Какая же я дубина! Мне жена все время говорит: ты, говорит, у меня хороший, добрый, только очень неотесанный… Я, дурак, обижался, а она права…

Он еще что-то говорил, извинялся и оправдывался, прижимая бутылку к груди, как ребенка, но майор уже повернулся к нему спиной и двинулся своей дорогой, стараясь держаться прямо. Ему было паршиво — пожалуй, даже хуже, чем в тот день, когда ушла жена.

— Счастливо, Гаврилыч!

— крикнул ему вслед Кулаков.

Чиж, не оборачиваясь, вскинул правую ладонь в прощальном жесте. Одинокий герой уходит навстречу полчищам врагов, подумал он о себе. Майор Гаврилыч против Змея Горыныча…

Он сходил в гастроном, купил каких-то продуктов, не отдавая себе отчета в том, что покупает, постоял возле винно-водочного, с мазохистской обстоятельностью разглядывая ряды разноцветных этикеток. Наглядевшись вдоволь, он купил двухлитровую бутыль минеральной и пустился в обратный путь, все время стараясь избавиться от навязчивого ощущения, что он одинокий герой невидимой смертельной битвы.

«Ты жалок, приятель, — твердил он себе по дороге. — Жалок и смешон. Ты мучаешь себя и сам же себя жалеешь. Жалеешь и гордишься собой, потому что взял себя в руки и попытался изменить свою жизнь к лучшему. А к лучшему ли? Между прочим, это еще вопрос, что для меня лучше. Трезвость — норма жизни. Это отличный лозунг, только в нем пропущено одно слово. Это слово „собачьей“».

Он старательно осмеивал и унижал себя, но никак не мог избавиться от чувства, что идет по дну глубокого водоема, преодолевая чудовищное сопротивление многометровой толщи воды. В мозгу опять сам собой всплыл мотив «Желтой субмарины». Мимо, поблескивая круглыми глазами, как диковинные разноцветные рыбины, проплывали автомобили, ветви деревьев вяло шевелились в густом послеполуденном воздухе.

«Сволочь, — подумал он о Кондрашове. — Втравил меня в историю, народный избранник. На кой черт я вообще с ним связался? Пускай бы подыхал. А этот его Абзац просто наглец. Дал Иванову в морду и пошел себе дальше, хотя не мог не понимать, что на даче его ждут не дождутся. Может, он наркоман? Этот его побег на пикапе нормальному человеку в страшном сне не привидится, такое только по телевизору могут показать… Впрочем, там, на дороге, мы оба здорово смахивали на маньяков — он по-своему, а я по-своему…»

Описание внешности Абзаца, данное по рации наблюдателями, и то, что майор успел разглядеть сам, готовясь погибнуть под колесами «шевроле», странно гармонировали с диким стилем поведения предполагаемого преступника, складываясь в весьма интересный портрет. В конце концов, что мешает известному киллеру быть в то же время одним из последних сохранившихся в природе хиппи? Между прочим, это было бы отличной маскировкой. Конечно, каждый встречный сержант станет проверять у него документы, но если паспорт в порядке, то такие проверки пойдут нашему мокрушнику только на пользу. А хиппи — это алкоголь, травка и наркотики. Два прокола подряд — это многовато для профессионала, если он в полном порядке. А вот если он обкурился, или укололся, или как следует принял на грудь, то проколов может быть и больше чем два. Правда, начав пить и колоться, профессионал очень быстро перестает быть профессионалом.

Иванов что-то такое говорил о волосатиках, собирающихся на Гоголевском бульваре. Битломаны, конечно, народ тихий, и у меня лично они ничего, кроме симпатии, не вызывают, поскольку я и сам недалеко от них ушел. Но!.. В семье не без урода — это раз. Человек с такой экзотической внешностью и стилем поведения, как у нашего киллера, обычно нуждается в общении с себе подобными — это два. Компания эта такова, что мне будет легко туда внедриться, — это три. Ну а если все это пустые домыслы и дело не выгорит, я хотя бы с толком проведу вечерок, разговаривая о понятных и приятных мне вещах с понимающими людьми. Не телевизор же смотреть, в самом-то деле!

Вернувшись домой и перегрузив в холодильник купленные продукты, майор первым делом полез на антресоли. Несколько минут он терпеливо рылся в пыльном хламе, но очень быстро потерял терпение и опрометчиво дернул за край какой-то изъеденной молью тряпки, который все время лез ему в лицо, мешая проведению раскопок. Тряпка оказалась его старой шинелью, в которую был завернут китель старого образца, которым, в свою очередь, были обернуты стоптанные хромовые сапоги и две пары форменных ботинок. Помимо вышеперечисленного, в узле оказались новенькие с виду форменные галифе и небольшой, но очень увесистый оловянный бюст Феликса Эдмундовича Дзержинского, кокетливо раскрашенный под старую бронзу. Узел был придавлен рулоном разрозненных обоев, оставшихся от многочисленных ремонтов, поверх которых лежал древний фотоувеличитель «Нева» на квадратной деревянной подставке. Когда Чиж потянул за полу шинели, все это богатство посыпалось ему на голову и с жутким грохотом обрушилось на паркет. В воздух поднялось густое облако едкой пыли, похожее на ядерный гриб в миниатюре. Скорчившийся в три погибели и судорожно вцепившийся в стремянку обеими руками Чиж разразился длинным проклятием, которое закончилось громовым чихом. После этого майор выпрямился, протер запорошенные глаза и наконец снял с антресолей искомый предмет, который оказался старенькой шестиструнной гитарой с обшарпанной декой, потертым грифом и позеленевшими медными струнами.

Он стер с деки пыль рукавом рубашки, присел прямо на верхнюю ступеньку стремянки и принялся настраивать инструмент. Его музыкальный слух оставлял желать лучшего, старая гитара не настраивалась, и он провозился минут сорок, прежде чем звучание шестиструнки его более или менее удовлетворило. После этого майор исполнил некий музыкальный отрывок, в котором не без труда можно было узнать знаменитую «Girl». В незапамятные времена Чиж неоднократно предпринимал попытки освоить искусство игры на гитаре, но все его потуги закончились ничем. Странные звуки, которые издавала видавшая виды шестиструнка, можно было назвать музыкой лишь с очень большой натяжкой. Каждый аккорд отделялся от предыдущего мучительной паузой, в течение которой Чиж старательно расставлял по струнам отвыкшие от такой работы, окончательно потерявшие подвижность пальцы. Физической силы ему было не занимать, но все равно он не мог толком прижать струны к грифу, и звуки получались приглушенными, скомканными. Через десять минут такой работы Чиж взмок, как будто разгружал мешки с цементом, а кончики пальцев его левой руки украсились глубокими вмятинами от струн и так болели, словно с них содрали кожу.

Тем не менее майор остался доволен своим небольшим экспериментом. Главная цель этого самоистязания была достигнута: он сумел настроить себя на общение с битломанами и более или менее вжился в образ. Кроме того, на протяжении последнего часа он ни разу не подумал о выпивке, занятый совсем другими мыслями.

«Вот так и будем действовать, — подумал он, спускаясь со стремянки с гитарой под мышкой. — Это ведь совсем просто. И пошел он подальше со своим центром Маршака!»

Последняя мысль относилась к Кондрашову. Депутат никак не выходил у Чижа из головы, и майор с некоторым удивлением обнаружил, что уже успел свыкнуться с тем, что ему необходимо пройти курс лечения и реабилитации. Он до сих пор избегал даже мысленно произносить слово «алкоголизм», но ситуация от этого не менялась: он был алкоголиком и знал это. Он не сомневался, что рано или поздно об этом станет известно всем, в том числе и подполковнику Лаптеву. Поэтому Чиж сейчас был готов с радостью ухватиться за любую соломинку, будь то супермодерновый реабилитационный центр или тусовка стареющих бездельников на Гоголевском бульваре.

Полутора часами позже, одетый в потрепанный и вылинявший почти добела джинсовый костюм, майор Чиж вышел из метро на Пречистенке и неторопливо двинулся по Гоголевскому бульвару, на ходу вынимая из кармана сигареты. Ему все время приходилось напоминать себе, что торопиться некуда: он находится в вынужденном отпуске, его никто не ждет, и нет никакой необходимости нестись сломя голову. Перестроиться на такой неторопливый ритм оказалось очень непросто, но в те немногие моменты, когда Чижу удавалось отключиться от мыслей о делах, он получал давно забытое удовольствие от неторопливой прогулки по тенистой алее, где, как и много лет назад, на скамейках сидели пожилые пары, а по газонам с визгом носилась детвора. За узорчатой чугунной решеткой, шурша шинами по асфальту и время от времени рыча двигателями, проносились машины, но они существовали в каком-то ином измерении, словно были отделены от этой аллеи и лениво бредущего по ней Чижа толстым пуленепробиваемым стеклом. Постепенно майор совсем расслабился и вскоре поймал себя на мысли, что ему уже очень давно не было так хорошо и покойно.

Вскоре он заметил впереди какую-то тусовку. Издали эта неторопливо движущаяся группа людей была похожа на миниатюрную толкучку, но, подойдя поближе, майор убедился, что наконец-то попал по адресу.

Водитель служебной машины, так неудачно повстречавшийся в лесу с Абзацем, не врал, рассказывая Чижу об этом месте. Народ здесь был самый разный, и некоторое время Чиж просто глазел на людей, получая от этого неожиданное удовольствие. В самом деле, здесь было на что посмотреть. В течение добрых пяти минут Чиж украдкой наблюдал за горячим спором, разгоревшимся между упитанным пожилым гражданином с внешностью профессора университета и каким-то не менее пожилым, но гораздо более потрепанным типом с грязными седыми космами до плеч и желтыми от никотина усами. Предметом спора служил виниловый диск в потертом бумажном конверте. Солидный гражданин в строгом костюме, белоснежной рубашке и дорогом галстуке что-то с жаром доказывал стареющему хиппи в грязноватых растянутых джинсах, жестикулируя зажатым в руке кейсом из натуральной кожи и время от времени тыча пальцем в пластинку, которую держал в руках его оппонент. Хиппи в ответ отрицательно тряс головой и, когда «профессор» принимался особенно ожесточенно тыкать в пластинку пальцем, осторожно отводил ее в сторонку, прикрывая от разбушевавшегося интеллигента костлявым плечом. Наконец последний демонстративно плюнул и, пристроив на жирном колене свой кейс, принялся трясущимися от возбуждения руками вертеть колесики кодовых замков. Чиж не удивился бы, если бы «профессор» выхватил из чемодана «кольт» сорок пятого калибра или толстую пачку денег, но, когда тот справился наконец с замками, на свет появилась еще одна пластинка — судя по виду, точно такая же, как та, что была в руках у второго спорщика. На какое-то время спор утих: скандалисты, сдвинув головы, занялись тщательным сличением потертых бумажных обложек. Чиж хмыкнул и принялся с интересом осматриваться, чтобы понять, как вести себя в новой обстановке.

Он очень быстро пришел к выводу, что никаких особенных правил поведения здесь просто не существует. Народу на пятачке было совсем немного — человек двадцать. Кто-то приходил, кто-то уходил. На нескольких скамейках были разложены пластинки, кассеты и книги. Подойдя поближе и окинув взглядом эти богатства, Чиж удивился: раньше он считал, что видел, слышал и держал в руках все записи «Битлз», когда-либо выпущенные и распространенные на территории бывшего Союза. Теперь выяснялось, что это далеко не так, и Чиж чувствовал себя как человек, неожиданно откопавший в собственном огороде двухведерный горшок с золотыми монетами. На какое-то время он даже забыл, зачем сюда явился, и добрых полчаса бродил от скамейки к скамейке, вглядываясь, щупая, читая названия и листая страницы книг, иллюстрированных никогда не виденными раньше фотографиями. Краем уха он ловил обрывки разговоров, звучавших для него как лучшая в мире музыка. Здесь практически не говорили о деньгах, события тридцатилетней давности обсуждали так, словно они происходили вчера. О «ливерпульской четверке» вспоминали, будто они были соседями по лестничной площадке. Эти люди, как и сам Чиж, навеки застряли в конце шестидесятых, даже не заметив того, что им уже давно не по шестнадцать лет. Те из них, что были постарше, по привычке побаивались КГБ и время от времени прерывали вполне невинные разговоры зловещим: «Все, старик, об этом не стоит…». Это выглядело довольно комично, но Чижу почему-то не было смешно: напротив, он испытывал странное щемящее чувство, от которого начинало подозрительно щипать в носу. Проанализировав свои ощущения, майор пришел к удивившему его выводу, что это чувство обыкновенное сентиментальное умиление. «Черт подери, — подумал он, неужели я на такое способен? Лапоть правильно сделал, что выгнал меня в отпуск: нервишки у меня совсем растрепались, даже неудобно…»

Ему действительно было неудобно, как будто он вместе со всеми, кто здесь был, увлеченно играл в какую-то детскую игру наподобие жмурок, более приличествующую воспитанникам детского сада, чем взрослым солидным дядям. Впрочем, тети здесь тоже встречались, хотя и в гораздо меньшем количестве: все, как одна, некрасивые, в подавляющем большинстве очкастые, громкоголосые и насквозь прокуренные. Смотреть на них тоже было неудобно жалко, что ли…

Чиж мысленно пожал плечами. Каждый живет как умеет. Человек, который счастлив у себя дома и полностью востребован на работе, вряд ли станет самоутверждаться, заучивая наизусть чужие биографии и коллекционируя старые пластинки. Природа коллекционерства и поклонения эстрадным кумирам всегда оставалась для Чижа загадкой, но, побродив часок среди здешней публики, он понял, что впервые за много лет ощущает то, что в дни его молодости называлось «ловить кайф». Это была настоящая эйфория — не такая мощная, как после бутылки водки, но гораздо более чистая, не отравленная пьяной мутью.

«Ну и ладно, — подумал он, рассеянно листая какой-то старый журнал с фотографией Леннона на обложке, — ну и пусть это выглядит несолидно и даже смешно. Можно подумать, что пить водку, запершись в туалете на задвижку, когда в квартире, кроме тебя, никого нет, намного солиднее. Да ни капельки! И, если разобраться, это даже намного смешнее.»

Он вспомнил, как еще до ухода жены вставал по ночам специально для того, чтобы на цыпочках прокрасться в ванную и, воровато озираясь, глотнуть водки прямо из горлышка. Однажды жена застукала его. Она ничего не сказала — просто постояла в дверях ванной, глядя на него с жалостью и презрением, а потом повернулась и ушла обратно в спальню. С тех пор прошло уже почти два с половиной года, но при этом воспоминании Чиж почувствовал, что у него краснеют уши. Это было не смешно. Это было стыдно до слез, но тогда, помнится, Чиж не испытывал никакого стыда. Он был жутко зол на жену: выследила, вынюхала и довольна по уши… Теперь небось жаловаться побежит, благо Лапоть живет в соседнем подъезде…

Он аккуратно положил журнал на место и отошел в сторонку, чтобы переждать горячую волну смущения… От такого скота, каким он тогда был, можно было убежать на край света босиком… Вот странно, подумал он. Никогда я об этом не думал с такой точки зрения. Да и вообще, если припомнить, я об этом не думал ни с какой точки зрения. Так, плыл по течению, вяло поругивая Верку с ее генералом: бросила, мол, стерва, погналась за почетным званием генеральши…

-..Шереметьево-два, — услышал он обрывок какого-то разговора. — Ясное дело! Как раз в семидесятом это было. Мы с ребятами тогда Сеню Шнейдера в Нью-Йорк отправляли. Шампанское у нас было, водка… Я тогда за Галкой ухаживал… Помнишь Галку? Ну, ту самую… черт, как же ее фамилия? Короче, побежал я в буфет за шоколадкой. Стоят в уголке у окна ребята, кофе со сгущенкой пьют — наш кофе, совковый, а они пьют и не морщатся. Узлы у них какие-то, баулы, а поверх всего этого добра — гитара в чехле. Если бы не гитара, я бы и внимания не обратил. В общем, глянул я на того, который ко мне лицом стоял, и, веришь, и про шоколадку забыл, и про Галку, и даже про Сеню с его Нью-Йорком. Гляжу — мама дорогая! — Харрисон!

— Ну-ну, — насмешливо проговорил кто-то.

— Вот тебе и «ну-ну»! — с горячностью воскликнул рассказчик. Эта горячность заставила Чижа усмехнуться: он тоже слышал эту историю. — Говорю тебе: стоит Джордж Харрисон в натуральную величину и пьет кофе со сгущенкой! Я глазам не поверил. Захожу этак аккуратненько сбоку, гляжу: точно, они! Все четверо. Пальтишечки черные, белые рубашки, галстучки… Ребята как ребята. Если бы не гитара, прошел бы мимо и внимания не обратил. Я по карманам, а там ни клочка бумаги, ни ручки, ни хрена… Хоть бы автограф взять, думаю. Нашел в кармане трешку — ту самую, за которую шоколадку хотел купить. Где же, думаю, ручку-то взять? И, как назло, все английские слова позабыл, кроме «аи лав ю».

Чиж огляделся. Рассказчика слушали человек пять. Трудно было сказать, верят они этой байке или нет. Скорее всего здесь свято исповедовали принцип: «Не любо — не слушай, а врать не мешай». Рассказчик, жилистый, насквозь прокуренный бородач лет пятидесяти, азартно дымил вонючей сигаретой без фильтра и поминутно поправлял сползающие с переносицы очки с мощными линзами. Один из слушателей привлек внимание Чижа своей яркой, абсолютно не вписывавшейся в общий фон внешностью. Это был высокий и широкоплечий брюнет с волевой нижней челюстью и холодными глазами, одетый в черный костюм и черную рубашку с модным галстуком. На его гладко выбритом твердом лице застыло внимательное, предельно серьезное выражение, из чего наблюдательный Чиж сделал вывод, что незнакомец с трудом сдерживает улыбку. На какое-то мгновение их глаза встретились. Неизвестно, что рассмотрел незнакомец во взгляде майора, но его губы слегка дрогнули, сложившись в подобие ироничной и в то же время дружелюбной улыбки, словно он с первого взгляда признал в Чиже своего и приглашал его повеселиться вместе. Чиж, впервые в жизни видевший этого человека и не являвшийся сторонником случайных знакомств, почему-то не сумел удержаться от ответной улыбки вернее, от намека на улыбку, поскольку обижать вдохновенного лгуна ему не хотелось.

Это было похоже на обмен условными знаками, словно они были двумя военными кораблями, встретившимися в густом тумане посреди нейтральных вод. Чиж порылся в памяти, пытаясь вспомнить, когда в последний раз испытывал такие приливы беспричинной симпатии к абсолютно незнакомому человеку. Получалось, что такого не случалось с ним уже лет двадцать, если не больше.

Незнакомец сделал странный жест головой, словно отбрасывая назад длинные волосы. Прическа у него была совсем короткая, волосы густые. Чиж представил себе, как выглядел бы этот человек с длинными волосами. Портрет получался довольно симпатичный, хотя и не совсем традиционный. Чижу вдруг сделалось грустно. «Все-таки жизнь — большая сука, — подумал он. — Как бы мы ни брыкались, пытаясь оставаться самими собой, она все равно подминает нас и калечит, причесывая под одну гребенку. Ей зачем-то нужно, чтобы все мы были одинаковы, и у нее всегда стоит наготове заведенный бульдозер, чтобы срыть любой бугорок, торчащий над общим плоским уровнем. Она нас топчет, а мы, идиоты, тешим себя иллюзиями, будто становимся старше, мудрее, солиднее… Вот стоит человек, который совсем недавно обрезал волосы. Почему он это сделал? Да потому, что в его возрасте серьезные люди не носят локоны до плеч. Это общеизвестно, это принято в приличном обществе, и он наконец устал бороться, хотя одеваться и причесываться так, как тебе нравится, а не так, как принято, не такой уж подвиг.

Хотя это как посмотреть, сказал он себе. Интересно, как бы отреагировал наш Лапоть, появись я у него в кабинете одетый по форме и с волосами до плеч? Это же подумать страшно, что было бы… Может, у этого парня тоже есть начальник, который не терпит волосатиков?

Ах да, спохватился он, — волосатики! Я же пришел сюда не просто так, а в надежде встретить одного конкретного волосатика — патлатого блондина с усами и бакенбардами, одетого в мотоциклетную куртку, камуфляжные штаны и армейские ботинки. Шансов на это у меня маловато, но все-таки…»

Он отошел от группы, где уже с пеной у рта спорили, приезжали «Битлз» в семидесятом году в Москву или все-таки не приезжали, и осмотрелся. Патлатых блондинов на пятачке было аж трое, но один из них был низкорослым толстяком, а двое других не подходили Чижу ни по возрасту, ни по приметам. Теряю время, подумал он, но тут же махнул рукой: времени у него теперь было сколько угодно, а идти домой, чтобы там в одиночестве ждать звонка Кондрашова, не хотелось. Кроме того, здесь все-таки было чертовски хорошо, несмотря ни на что.

Он побродил еще немного, прикидывая, что из своих записей можно было бы обменять на имевшиеся здесь сокровища, без особой нужды купил иллюстрированную книгу под интригующим названием. «„Битлз“ — мифы и реальность» и уже совсем собрался уходить, когда неподалеку вдруг ритмично забренчала под умелыми руками гитара и несколько голосов нестройно затянули: «We are living in yellow submarine…». Постепенно хор выровнялся, исполнение стало вполне приличным. Это, конечно, были не «Битлз», но в то же время в такой трактовке «Желтая субмарина» звучала как-то совсем по-домашнему. Чиж поймал себя на том, что пытается подпевать, бормоча под нос полузнакомые иностранные слова, и тут с противоположного конца пятачка долетел какой-то шум, в котором тренированное ухо майора без труда уловило знакомые нотки начинающегося скандала.

Глава 10

ФАНТОМНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

Прямо с утра Шкабров отправился в парикмахерскую приводить в порядок свою новую прическу. Обрезанный накануне хвост он выбросил в мусорное ведро. Рука у него при этом не дрогнула, а в душе ничто не шевельнулось. Короткие волосы гораздо практичнее: они не требуют ухода и за них невозможно ухватиться.

Перед тем как выйти из дома, он открыл бар, наугад взял оттуда бутылку, задумчиво взвесил ее на ладони и неожиданно для самого себя поставил на место. Толстое донышко негромко стукнуло о стеклянную полку, крышка бара захлопнулась с легким щелчком. «М-да», — негромко произнес Шкабров и отошел от бара, почему-то стараясь ступать как можно тише.

Всю дорогу до парикмахерской и обратно вызывающе красный джип «ниссан» маячил в зеркале заднего вида, не отставая от «Ягуара» Абзаца больше чем на два корпуса. Это уже была не столько слежка, сколько психологическое давление, но Шкабров с удивлением обнаружил, что это его больше не волнует. Мир вокруг него в одночасье изменился до неузнаваемости, и он незаметно для себя уже начал приспосабливаться к реалиям этого вывернутого наизнанку мира. Он знал, что теоретически человек может приспособиться к чему угодно, но все-таки не ожидал от себя подобной гибкости.

«А что, — думал он, ведя машину по запруженным транспортом улицам. Чему тут, собственно, удивляться? Чем ты недоволен, приятель? Не ты ли любил после третьего стакана порассуждать о том, что организм — не дурак и сам знает, что ему полезно, а что вредно? Организм действительно не дурак и понимает, что пуля в затылок гораздо вреднее для здоровья, чем плевок в физиономию. Вот он и приспосабливается помаленьку, учится с достоинством утираться.»

Днем ему позвонила Лика. Оказалось, что у нее скопилась целая неделя отгулов, и теперь она интересовалась, нет ли у него каких-нибудь ценных мыслей по поводу того, каким образом лучше всего потратить эту свалившуюся с неба неделю свободы. «Лежи на диване и гляди в потолок», — хотел сказать Абзац, но сдержался: в его неприятностях Лику стоило винить в последнюю очередь. Плохо дело, подумал он. Я ведь понятия не имею, что ей сказать. Она ждет ответа, а я молчу как пень, хотя должен, по идее, бурно радоваться. А что я могу сказать? Прости, родная, но тут возникло одно маленькое затруднение: мне плюнули в морду, и я никак не могу отмыться. И вообще, сейчас тебе лучше не появляться рядом со мной, потому что за мной следят отморозки на красном джипе… Глотнуть бы сейчас — прямо из горлышка, чтобы разом продрало до печенок. Тогда нужные слова нашлись бы сами собой.

— Мне ужасно жаль, — сказал он после неприлично долгой паузы. — Это какое-то фатальное невезение. Представляешь, шеф посылает меня в командировку.

— Когда? — упавшим голосом спросила Лика.

— Прямо сейчас. Я уже на вокзале, поезд отправляется через четверть часа. Все вышло так неожиданно, что я даже не успел тебе позвонить. Как раз собирался, а тут ты сама…

— Действительно, неожиданно, — холодно сказала Лика. — Впервые слышу, что у тебя есть шеф.

— Я сам узнал об этом буквально вчера, — честно ответил Абзац. — Это очень длинная и запутанная история, в которой нет ничего интересного.

— Да? — В голосе Лики отчетливо слышались ледяные нотки. — А вот мне кажется, что это очень любопытно… Впрочем, тебе виднее.

Она сделала паузу, давая ему последнюю возможность что-то объяснить. Абзац молчал, стиснув зубы до звона в ушах.

— Ладно, — сказала она наконец. — Позвони, когда вернешься.

— Обязательно, — сказал Абзац. — Я тебя целую.

Она не ответила, в трубке зачастили короткие гудки. Шкабров достал сигарету и подошел к окну. Во дворе стоял красный джип, который с высоты восьмого этажа был похож на детскую игрушку. Абзац вяло порадовался тому, что не держит в доме оружия: сейчас он мог бы наделать глупостей, расплатиться за которые потом было бы тяжело.

Он заставил себя думать о Лике. Обычно она разгуливала по дому в прозрачном шелковом пеньюаре, с откупоренной бутылкой «Дом Периньон» в одной руке и зажженной сигаретой в другой. Когда они целовались, ее дыхание пахло шампанским и дорогим табаком, и этот запах сильно возбуждал его. Абзац закрыл глаза и представил ее всю, от макушки до кончиков пальцев на ногах. У него ничего не вышло: возникший образ был плоским и смазанным, как на скверной газетной фотографии. Все правильно. Так и будет, пока он снова не почувствует себя мужиком. А это вряд ли скоро произойдет. Лика может и не дождаться…

Он открыл глаза и посмотрел вниз. Джип стоял на месте. Абзац отошел от окна, повалился в кресло и сразу же вскочил, вспомнив, что именно в этом кресле вчера вечером сидел Хромой. «Идиот, — отругал он себя. — Что ты дергаешься? Чего ты хочешь — убить Хромого? Так пойди и убей, причин для этого предостаточно. Найти его будет несложно. Внизу, в джипе сидят двое. Заманить их в укромное местечко, одного шлепнуть сразу, чтобы не путался под ногами, а другому завинтить ствол в задний проход и вежливо спросить, как найти Хромого. Скажет как миленький, потому что знает, кто я такой и чем зарабатываю на жизнь. Потом… ну да, потом его тоже придется застрелить. Потом охрана Хромого, потом сам Хромой… Трупов будет больше чем достаточно, чтобы смыть кровью любое оскорбление. Но тогда я перестану быть профессионалом и превращусь в обыкновенного палача. А это сильно повредит моей репутации…»

Он заметил, что стоит перед открытым баром, привычно шаря взглядом по шеренге бутылок, и упрямо тряхнул головой. Конечно, алкоголь — лучшее лекарство от всех скорбей, но он не решает проблем. Напротив, проблемы от этого только усугубляются, растут как снежный ком. Если ты намерен что-то решать, делать это нужно на трезвую голову. Но, черт подери, как это, оказывается, трудно!

Абзац захлопнул дверцу бара и включил магнитофон. Голоса из прошлого пели о человеке ниоткуда, который живет в небывалой стране. Шкабров сломал сигарету, горячий уголек упал на паркет, оставив на светлом лаке круглую черную подпалину. Голоса-призраки наполняли просторную — чересчур просторную! — квартиру, и под звуки этих голосов Абзац начал ощущать себя нереальным. Он сам был человеком ниоткуда, особенно теперь, когда запрещал себе прибегать к испытанному средству, которое всегда помогало ему примириться с реальностью.

К вечеру его добровольное заточение превратилось в настоящую пытку. Абзац переоделся, равнодушно бросив в угол мятый костюм, в котором целый день валялся то на кровати, то на диване в гостиной. Переложив в свежий пиджак сигареты и бумажник, он вышел из дому, напоследок слишком сильно грохнув дверью. Его так трясло, что он испугался: неужели это только потому, что за весь день он не выпил ни капли? Не может быть, он же не наркоман. Но что же это, если не ломка?!

«Нервы, — ответил он сам себе. — Просто нервы, и ничего больше. Чертов Хромой, почему же он не звонит? Ему что, некуда торопиться?»

Красный джип висел на хвосте как приклеенный. Уйти от него на «ягуаре» ничего не стоило, но Абзац не видел в этом смысла. «Надо уничтожить Хромого, — думал он. — Убить Хромого — значит проиграть. Проиграть все, потому что убить Хромого — значит принять его правила игры. Еще лучше убить и ограбить. Вот так-то, храбрый парень Робин Гуд, доблестный защитник ларечников и предпринимателей от подлых кавказских рэкетиров…»

Он заметил, что едет по Гоголевскому бульвару, направляясь к площади Пречистенских ворот, и снова испугался. Похоже, он чуть было не наделал глупостей: пока мозг развлекался парадоксами и самобичеванием, тело уверенно вело машину прямиком к его потайной берлоге на Остоженке, где в тайнике под половицей хранился целый арсенал. Видимо, мысль об убийстве автоматически включила внутри организма какую-то программу, и он, сам не подозревая об этом, уже приступил к ее выполнению.

Абзац увидел справа свободное парковочное место и без раздумий загнал туда машину. «Пройдусь, — решил он. — Вечер просто дивный. Обожаю гулять вечером по Москве. Это чертовски красиво, это успокаивает и в то же время бодрит. Зайду куда-нибудь, выпью… выпью кофе. Что может быть лучше, чем чашечка хорошего кофе на ночь! Особенно когда и без кофе не можешь сомкнуть глаз…»

«Отлично, — думал он, выбираясь из машины и запирая центральный замок. — Просто великолепно! Пройдусь сам и заодно прогуляю ребят Хромого. Убегать я от них не стану, но подергаться им придется. Должен же я вернуть себе хоть немного самоуважения! Вот, пожалуйста, они уже нервничают…»

Стоя у края проезжей части и готовясь перейти дорогу, он со злорадством посмотрел на красный джип. Поблизости не было ни одного свободного места для парковки, и бойцы Хромого оказались в щекотливом положении: человек, которого они пасли, готов был вот-вот скрыться из поля зрения, а бросить машину им было негде.

Джип вдруг замигал всеми огнями, подавая сигнал аварийной остановки, и Абзац невесело улыбнулся: ну вот, они и решили проблему. У этих ребят все проблемы решаются просто. Если машину негде припарковать, они ее просто бросят посреди дороги, вот и весь разговор. Все правильно. Штраф за стоянку в неположенном месте — ничто по сравнению с разносом, который их ожидает, если они потеряют Абзаца.

Он перешел дорогу и двинулся по бульвару. На центральной аллее было уже почти темно: сумеречный вечерний свет едва проникал сюда сквозь густые кроны старых деревьев. Закуривая сигарету, Абзац покосился через плечо, но так и не смог понять, кто из прохожих за ним следит. «Определить это совсем просто, — подумал он, убирая в карман зажигалку. — Вот взять и побежать. Кто бросится следом, тот и есть мой „пастух“. Только зачем мне это нужно? Дразнить Хромого — очень нездоровое занятие. Вчера мне это наглядно объяснили на вполне доступном моему пониманию примере. Сколько ни бегай, а возвращаться все равно придется. Можно, конечно, и не возвращаться, но к такому побегу надо как следует подготовиться. На кой черт мне это нужно драпать с голой задницей, как Чапаев от белых?»

Он остановился, с удивлением обнаружив, что забрел в самую гущу какой-то тусовки. Приглядевшись и прислушавшись, Абзац удивился еще больше: похоже, он ненароком набрел на сборище самых настоящих битломанов. Теперь он припомнил, что кто-то когда-то между делом рассказывал ему об этой тусовке, — даже не рассказывал, а так, вскользь упомянул с насмешливой ухмылочкой. Собственно, Абзац был близок к тому, чтобы вместе со всеми считать битломанов некой разновидностью тихих сумасшедших. Ему всегда казалось, что между музыкой «Битлз», которую он искренне любил, и частной жизнью музыкантов нет никакой связи. Она наверняка существовала в тот момент, когда создавалась музыка, но теперь слова, манера одеваться и семейные неурядицы четверки из Ливерпуля не имели никакого отношения к музыке. Музыка давно существовала отдельно от них, и Шкабров не понимал людей, которые упоенно смаковали каждый факт биографий своих кумиров. Он всегда считал всевозможные фэн-клубы чем-то вроде религиозных сект, где нехватка знаний с лихвой компенсируется слепым поклонением, а засаленной бумажке с неразборчивым автографом поклоняются как святым мощам.

Впрочем, здесь никто не рвал на себе нижнее белье и не проповедовал, взобравшись на садовую скамейку. Все было вполне пристойно, тихо, а местами даже интересно. Потолкавшись возле скамеек, на которых были разложены виниловые диски и магнитофонные кассеты, Абзац обнаружил пару редких пластинок и один настоящий раритет: кассету, скопированную с любительской записи одного из первых концертов «Битлз». Кассету продавал ясноглазый парнишечка с прической а-ля поздний Джон Леннон и в точно таких же, как у Леннона, очках в круглой стальной оправе. Несмотря на ангельскую внешность, цену за кассету паренек заломил такую, что даже давно отвыкший считать деньги Абзац удивленно приподнял бровь.

— Послушай, дружок, — сказал он юному нахалу, — побойся Бога! Это ведь всего-навсего копия, и притом наверняка не первая!

Парнишка посмотрел на него таким непонимающим взглядом, что Абзац слегка растерялся. «Черт его знает, — подумал он. — А может, не врет? Вон как смотрит, будто я ему прямо в душу плюнул. А с другой стороны, они нынче все такие ушлые, что даже не знаешь, чего от них ожидать. Он тебе лапшу на уши вешает, да так мастерски, что тебе же перед ним неловко: как это я его, такого честного, красивого и хорошо воспитанного, заподозрил в корыстных намерениях? А он сделает тебе ручкой на прощание и пойдет себе дальше, на ходу засовывая твои бабки в карман. Он даже смеяться над тобой не станет, потому что ему на тебя глубоко начхать. Какой смысл смеяться над деревом, с которого сорвал грушу? Оно, дерево, для того и существует, чтобы с него груши рвать…»

Он пошел дальше и остановился возле небольшой группы людей, которые слушали какого-то потертого типа с неопрятной седой бородой и засаленными кудрями, сосульками свисавшими на воротник ветхой джинсовой куртки. Бородач что-то увлеченно втолковывал своим слушателям, жестикулируя дымящейся сигаретой без фильтра и поминутно поправляя сползающие очки. Абзац остановился, чтобы послушать, и с первых же фраз понял, что бородач беззастенчиво врет, повторяя расхожую байку о якобы имевшем место в семидесятом году приезде «Битлз» в Москву. Легенда о случайной встрече с «жуками» в буфете аэропорта ходила по городу кругами, то затихая, то вновь возвращаясь к жизни, но Шкабров впервые видел пустозвона, который отважился излагать ее от первого лица. Впрочем, подумал он, чем черт не шутит? Может быть, так оно все и было. А может быть, вот этот засаленный тип много лет назад самолично придумал эту сказку и так долго ее рассказывал, что в конце концов поверил в нее сам?

Он стал от нечего делать разглядывать слушателей и неожиданно столкнулся взглядом с каким-то незнакомым человеком средних лет. Наружность у этого гражданина была самая непримечательная, и Абзац не понимал, что привлекло его внимание в этом плотном, как постаревший Колобок, невзрачном лысоватом блондине в линялом джинсовом костюме и белых кроссовках. Туго обтянутое футболкой объемистое брюшко этого почитателя «Битлз» откровенно выпирало между полами его джинсовой куртки, а выражение лица живо напомнило Абзацу ту почти комичную печаль, которую можно видеть на мордах охотничьих собак. Между указательным и большим пальцами правой руки этот бывший блондин катал сигарету, разминая ее перед употреблением. Лицо у него при этом сохраняло скорбное выражение, но глаза — Абзац готов был поклясться в этом — смеялись, из чего следовало, что незнакомец видит рассказчика насквозь и от души потешается над его историей, хотя предпочитает держать свое мнение при себе.

Не удержавшись, Шкабров позволил себе слегка улыбнуться: блондин понравился ему чем-то неуловимым. Чем конкретно, объяснить было бы трудно, но возникшая симпатия была взаимной — «Колобок» ответил на улыбку Шкаброва, глаза у него на мгновение потеплели. Потом, словно вспомнив что-то и спохватившись, он принялся оглядываться по сторонам и вскоре отчалил от группы, где стоял Абзац. Он ушел, не оглянувшись, и Шкабров подумал, что так и должно быть. Возможно, он принял желаемое за действительное, решив, что встретил человека, который был ему чем-то близок. И потом, что это значит: близок?

«Черт знает что, — подумал Абзац, отходя от группы, где уже разгорелся ожесточенный спор. — Симпатии, улыбочки… Это еще можно было бы понять, будь на месте того блондинчика красивая женщина. Что мне померещилось в этом пузане? Вот именно — померещилось… Нет в нем ничего и быть не может. Да и не нужно мне это все. У меня своих забот полон рот… Улыбается он! Может быть, как раз он за мной следит, отсюда и улыбочки…»

Высмотрев свободное место на краю скамейки, Абзац присел, заложив ногу за ногу, и закурил. На бульваре зажглись фонари, мошкара бестолково толклась в конусах отбрасываемого ими света. Небо сразу же потемнело и словно исчезло вовсе, заслоненное электрическим сиянием. Где-то за спиной у Абзаца забренчала гитара, и несколько голосов нестройным хором затянули «Желтую субмарину». Шкабров слегка поморщился: он терпеть не мог всех этих туристических штучек наподобие хорового пения у костра. Кроме того, его всегда коробило, когда хорошую музыку упрощали и уродовали неумелым исполнением. Он даже обернулся через плечо, почти уверенный, что увидит в сгущающейся темноте разгорающееся пламя костра, но никакого костра на Гоголевском бульваре, конечно же, не было и в помине.

«А ведь мой „хвост“, наверное, с ума сходит, пытаясь понять, какого черта я здесь делаю, — подумал Абзац, снова принимая нормальное положение и откидываясь на спинку скамьи. — Ничего, ничего, пусть поломает голову, поупражняет мозги. Ему это будет оч-чень полезно…»