– Это наш микрорайон, – машинально ответил я и тут же подумал, что глупо разговаривать во сне, да еще с оборотнем.

– Микрорайон? – Гоэмон недоуменно склонил голову. – Это в каких же смыслах?

– А в том смысле… Короче говоря, микрорайон представляет собой комплекс многоквартирных жилых корпусов… В общем, дома…

– Какие же это дома? Это коробки.

– Никакие не коробки! Современные жилые дома. У нас в Японии еще как дерутся за эти квартиры…

Не обращая внимания на мои разъяснения, Гоэмон извлек из складок штанов старинную дорожную шкатулку для туши и кисточек, рулон туалетной бумаги – ею он, видимо, пользовался как записной книжкой – и великолепным почерком, очень меня удивившим, написал: «Японцы живут в коробках».

Я было запротестовал, стремясь защитить честь моих дорогих соотечественников, – действительно, что же это получится, если каждый иностранец будет делать подобные ошибочные выводы?! Но почему-то раздумал. Ничего, проснусь, и все исчезнет.

– Пошли, – сказал он, пряча шкатулку. – Шагай, маршируй!

Но мне не хотелось следовать за ним. Никому бы не захотелось.

– Послушайте, Гоэмон-сан, – сказал я, – вы бы не желали остановиться в отеле? Я могу подыскать лам дешевый и уютный номер.

– Не желал бы… – поднимаясь по лестнице, Гоэмон посмотрел вверх. – А у вас в комнате кто-то есть.

– Что вы, отсюда не видно, я же на третьем этаже живу, – пробормотал я. – Да и ключ у меня в кармане…

Но когда мы подходили к моей квартире, я испугался. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились какие-то звуки.

Что это?.. Сердце сильно забилось.

Единственный человек, у которого есть ключ…

Из глубины комнаты стремительно выскочила Кисако и повисла у меня на шее.

– Милый, прости меня! Я такого тебе наговорила! Специально пришла, чтобы извиниться… Я во всем виновата, я!.. Под вечер так тошно стало, места себе не нахожу… Вот и пришла… просить прощения… Пришла, а тебя нет. Решила подождать. А пока ждала, прибрала квартиру и наготовила кучу вкусных вещей.

Кисако спрятала лицо у меня на груди, должно быть, чуточку смутилась. Ее прямые коротко остриженные волосы щекотали мне щеки, сладкий запах духов «Воль де нюи»[1] кружил голову.

Обычно в подобных случаях я мгновенно начинаю сиять. Все три года мы только и делаем, что ссоримся да миримся. Наверно, потому и не женимся, что боимся расстаться с подобным удовольствием. Но сейчас я не почувствовал никакой радости.

– Ну, мир, да? – Кисако подняла лицо. – В знак примирения…

Прикрыв глаза, она приблизила губы к моим губам.

– Вы что это, кусаться собираетесь? – раздался бесцеремонный скрипучий голос Гоэмона.

Кисако вздрогнула, отпрянула от меня и, вспыхнув, уставилась на незнакомца.

– Прости, я не знала… – она прижала ладони к пылающим щекам. – Оказывается, с тобой гость… Вы вместе пришли?

– Кисако! – шепнул я в полном отчаянии, взяв ее руки в свои. – Я не хотел, чтобы ты пришла слишком рано… Ох, только не это!.. Я хотел проснуться до того, как ты придешь…

– Что ты болтаешь?! – она нахмурилась, потом, глядя за мою спину, сказала медовым голосом: – Ради бога, простите, я вас не заметила. Прошу вас, проходите, пожалуйста!

Непостижимые существа женщины! Им ничего не стоит преобразиться. Вот и Кисако тоже. Когда мы поцапаемся, она пулей вылетает в переднюю и пинком ноги распахивает дверь. Но если в этот момент появляются гости, Кисако чинно приседает и, касаясь тремя пальцами пола, низко кланяется. Прекрасные манеры! Картина в стиле Огасавары.

– Добро пожа…

Ага, она лишилась дара речи! И все же с готовыми выскочить из орбит глазами, с широко разинутым ртом, в котором застрял конец слова, Кисако склонилась в глубоком поклоне.

А скотина Гоэмон и ухом не повел. Перепрыгнув через Кисако, он ринулся в комнату.

Кисако не шевелилась – так и застыла со склоненной головой. Что с ней? Поклон очень уж затянулся. Я коснулся ее плеча и почувствовал, как она дрожит.

– С-с-с… со-о-о… – забормотала Кисако.

– Что?.. Что с тобой? – заорал я, приходя в ужас.

– Со-соли… скорее…

Я бросился в кухню и принес щепотку соли. Она положила ее в рот, пососала, скривилась в гримасе и наконец подняла голову. Из глаз текли слезы, но Кисако уже хохотала как сумасшедшая.

– Тьфу, как горько!.. А это кто? Твой дядя из деревни?

– Да нет, – сказал я, теряя последние силы, – нет… Он… это… понимаешь, сон…

– Сон?

– Ага. Перебрал дешевого виски, вот мне и снится это чудовище… Мне стыдно, что я показываю тебе такой гнусный сон…

– Что ты говоришь? Очнись! – она испуганно взглянула на меня. – Ты пьяный, да?

– Нет, совсем не пьяный… – я говорил медленно, пережевывая каждое слово. – Но, понимаешь, все это сон. Я сплю, и мне снится… Оборотень в обличье «человека-рекламы» – сон… И ты – сон… И сам я – тоже сон…

Кисако капризно надула губы.

– Как тебе не стыдно! Вовсе я не сон и не снюсь тебе! Я же не сплю…

– Что ты там сюсюкаешь – шу-шу-шу? – раздался голос Гоэмона. Он стоял на пороге. Невежа, войдя в дом, не снял ни шляпы, ни обуви. – Что это у тебя? – Он ткнул пальцем в Кисако. – Зверушку держишь? Для забавы? Ну, иди сюда, ишь ты, какое милое, ласковое животное!..

Брови Кисако стремительно взлетели вверх.

– Нет, нет, это… она… – Я захлебнулся словами. – Разрешите представить, моя… э-э-э… невеста Кисако.

– А-а, киска… Это которые мышей ловят, – он понимающе кивнул.

– Да вы что?! Не кошка, а женщина! Кисако ее имя. Мы собираемся пожениться.

– А-а-а, твоя самка, значит!

Я видел, как у Кисако дрогнули губы. У меня снова все завертелось в голове. Хоть бы проснуться! Хоть бы поскорее проснуться! Хоть бы будильник зазвенел!..

– А зачем ты давеча с этой самкой кусался?

Перед глазами у меня поплыли огненные круги.

– Это… это… Ну, как вам объяснить… Это – поцелуй! Так мы выражаем любовь…

Гоэмон тут же извлек знакомый мне рулон туалетной бумаги и размашисто написал: «Самцы и самки в знак любви кусаются».

Кисако, сверкнув глазами, застонала и сжала кулаки.

«Ну хватит, – подумал я, – придется прибегнуть к крайней мере».

– Кисако, дорогая! – взмолился я, хватая ее за руки. – Прошу тебя, минуту терпения! Возьми что-нибудь тяжелое и дай мне хорошенько по голове!

– Да я ему сейчас всю башку расколю! – взревела Кисако. – Как он смеет…

– Пойми, бить его совершенно бессмысленно. Он же продукт моего сна! Ну, умоляю тебя, стукни меня хорошенько!..

Откуда-то доносился тяжелый металлический грохот. Сначала я подумал – в голове стучит. Прислушался. Нет, это был стук парового молота, вбивающего в землю стальную сваю.

Ну, опять началось!

Олимпиада давным-давно кончилась, а дороги все еще ремонтируют… Впрочем, нет, грохот доносится из котлована – неподалеку прокладывают новую линию метро.

К ударам парового молота прибавился оглушительный низкий хриплый вой – сопляк с верхнего этажа крутил «Модерн джаз» на самодельной стереорадиоле. Вот сволочь, ведь каждый вечер запускает! Да еще на полную мощность. Знает, что звукоизоляция в нашем доме ни к черту…

Подумав об этом, я открыл глаза. Я лежал в углу кухни, уткнувшись головой в дверной косяк. Кисако сидела рядом и напряженно смотрела на меня.

Я лихорадочно огляделся.

Его не было!

– Спасибо, дорогая! – сказал я, поглаживая раскалывавшийся от боли затылок. – Ты меня спасла. Я наконец проснулся… Видишь, я был прав – это был сон. А теперь чудовище исчезло.

– Как бы не так! – ответила Кисако довольно сухо. – Сидит в комнате и жрет наш ужин, все, что я приготовила. Да еще вместе с посудой.

Вскочив как ужаленный, я заглянул в комнату. Кисако ничего не выдумала: он с задумчивым видом доедал маленький пластмассовый чайничек для соевого соуса.

Я совершенно скис.

– Значит… он… не сон…

– Что ты заладил – сон, сон! Ты вообще-то соображаешь что-нибудь? Кто он такой? Кем тебе приходится? Зачем ты притащил этого отвратительного человека, этого невежу, эту бесцеремонную, нахальную свинью?

– Не знаю, не знаю! Ничего не понимаю… Я встретился с ним совсем недавно, в Йокогаме… Если только это не сон…

– Хватит с меня! – закричала Кисако. – Только попробуй, скажи еще раз про сон, я тебя ущипну!

– Понимаешь, он иностранец, очень странный иностранец… Подражает японцам, но как-то чудно… Окликнул меня на улице, сказал, что будет у меня жить…

– А-а, вот в чем дело! – в ее голосе послышались зловещие нотки, она засучила рукава. – Все ясно. У тебя слабость к иностранцам, и ты бессовестно врал, когда отрицал это. А сам знай себе кланяешься им в ножки и ловишь каждое их слово! Да как ты смел издеваться над женщинами, попрекать нас, будто мы без ума от всего заграничного?!

– Да нет же!

Мы почти кричали – из-за парового молота и стереофонической радиолы ничего не было слышно.

– Что – нет?! – Кисако уже вопила изо всех сил. – Подцепил какого-то иностранца, неизвестно из какой страны, бродягу, прохвоста и привел к себе жить!

– Нет, да нет же, он сам!..

– Что за шум? – Гоэмон высунул голову из двери и окинул взглядом нашу кухню. – Какая есть, быть шумная страна Япония!

– Да как ты смеешь! – взревел я: нервы у меня в конце концов не выдержали. – А ну катись отсюда ко всем чертям! И можешь думать про Японию что угодно, мне плевать! Можешь даже науськать свое правительство, чтобы оно объявило нам войну! Кому говорят – выматывайся! Не то позвоню в полицию, тебя быстренько препроводят в ваше консульство и вылетишь из Японии в двадцать четыре часа!

От несмолкаемого грохота и злости я совсем потерял голову и, бросившись к телефону, набрал номер полиции.

Но… что-то случилось с аппаратом. Диск крутился совершенно бесшумно.

Наверно, уши заложило. Я помотал головой – никакого эффекта. Посмотрел на Кисако. Лицо у нее было растерянное. Зажав уши руками, она тоже трясла головой.

Ее губы шевелились. Что она говорит? Я ничего не слышал.

Исчез не только голос Кисако, исчез стук парового молота, исчез вой джаза. Я слышал только, как звенит у меня в ушах.

Лишь впоследствии я понял, что этот маленький эпизод был прелюдией к цепи событий, потрясших Японию и не только Японию.

Но тогда я об этом не думал.

Сначала я даже не очень удивился. Бывает же так – зевнешь, и вдруг на секунду закладывает уши. Наверное, и сейчас нечто в этом роде. Я лишь сильнее прижал к уху телефонную трубку.

Но…

Из чрева холодной пластмассовой трубки не доносилось никаких гудков – ни длинных, ни коротких.

Отняв ее от уха, я подул в дырочки, потряс головой.

Молчание.

Повернулся и чуть не столкнулся лбом с Кисако. Она стояла за моей спиной, и губы у нее двигались вовсю, вероятно, она кричала.

– Кисако, что с тобой? – заорал я, но не услышал звука собственного голоса.

Прошло секунд тридцать, прежде чем я это осознал. Как известно, если человек глохнет и перестает воспринимать внешние звуки, свой голос он продолжает слышать. Колебания собственных голосовых связок поступают в нервные центры не только через барабанные перепонки, но и по зрительно-слуховому нерву. И тем не менее…