Рано утром в воскресенье протяжный нарастающий гул мотора насторожил меня. «Что это значит? На сегодня ведь все полеты запрещены?»

Из окна второго этажа хорошо было видно, как взлетела «чайка» и, не набирая высоты, прошла над крышей нашего дома. Полет на такой высоте означал сигнал боевой тревоги.

— Что же это? И в то воскресенье вам не дали отдохнуть… — тихо выразила недовольство жена. Голос ее был неровный и выдавал волнение.

— А ты не беспокойся, я не задержусь. — А сам подумал: «Уж не война ли?» Военный человек живет для войны, и для него нет ничего значительнее этого боевого сигнала.

Утренняя свежесть бодрила. Косые лучи южного солнца почти смахнули обильную росу с листьев. Прозрачный воздух наполнился густым ароматом садов и виноградников. В чистом небе ярко выделялся большой Арарат с его снежной вершиной. Алагез отчетливо прорисовывался в небе седловидным хребтом. Все дышало обычным утренним спокойствием. Только тревожный рев самолета над городом да бегущие к летному полю летчики нарушали мирный покой воскресного дня. «Наверно, полковник решил проверить боеготовность не ночью, а в светлое время», — подумал я, вспомнив вчерашний разговор с Саловым.

По установленному правилу все командиры эскадрилий явились в штаб за получением задачи. Кроме дежурных, здесь никого не было. Раньше при объявлении учебно-боевых тревог командование всегда находилось на месте. От дежурного по гарнизону узнали, что тревога объявлена по приказу свыше, поэтому, оставив своих связных в штабе, мы разошлись по эскадрильям.

С суровой деловитостью бежали на свои боевые посты люди, их обгоняли, предупредительно сигналя, специальные и транспортные автомобили. Младшие специалисты, техники и летчики, жившие рядом с аэродромом, как это было предусмотрено планом тревоги, уже приступили к рассредоточению самолетов и пробе моторов. На летном поле стоял сплошной гомон ревущих на разные голоса боевых машин. От винтов расходились мощные струи воздуха. Они взметали вихри пыли.

Через пятьдесят три минуты, намного раньше положенного срока, все самолеты стояли на окраинах аэродрома в полной боевой готовности. Конечно, такой быстрый сбор, да еще в воскресный день, не мог нас не радовать. Но вряд ли кто подумал, что этого времени вполне достаточно для полного разгрома противником нашего аэродрома. Ведь мы еще жили и оценивали свою боевую готовность нормами мирных дней.

Командир полка, побывавший в эскадрильях, ничего не знал о целях тревоги. Кроме: «Проверить у всех личные вещи», что делалось при каждой учебной тревоге, он никакой задачи поставить не мог. Сверху пока еще ничего не сообщили.

Днем в эскадрилью приехал командир дивизии полковник В. А. Китаев и странным каким-то голосом сообщил о внезапном нападении на нашу страну немецко-фашистских войск. Одновременно он предупредил о возможности боевых действий со стороны Турции и Ирана.

Оказывается, уже несколько часов на западе шла ожесточенная война, а мы, приграничная кадровая воинская часть, имея хорошую связь с вышестоящими штабами, ничего не знали об этом. И даже когда командир дивизии сообщил о начале войны, кто-то усомнился:

— А не провокация ли это?

Начался митинг.

Все говорили о своей решимости разгромить агрессора. Никто не допускал мысли, что врагу удастся сломить советский народ. Мы не сомневались в победе, как никогда не сомневались в том, что грядущий день начнется с восхода солнца.

3

22 июня. В этот день два года назад японцы начали воздушную битву на Халхин-Голе. В памяти всплывают жестокие бои в Монголии. Там боевые действия шли все лето. Враг был разбит. А потом война с белофиннами. Бои в лесах Финляндии продолжались всего три с половиной месяца. Сколько же продлится эта война? Советская Армия обрушится на фашизм всей свой мощью и покончит с ним навсегда. С таким настроением я подошел к Сергею Петухову.

Отдав распоряжение технику, чтобы тот снял с его самолета радиоприемник, Петухов пояснил:

— Не работает. Хочу, чтобы специалисты проверили.

— А на многих машинах у тебя радио? — поинтересовался я.

— Только на четырех.

— У меня на пяти. На трех тоже совсем не работает, на двух — на земле слышно, а как взлетишь — один треск. Радисты должны все-таки наладить.

— Конечно должны, — согласился Петухов. — Только раньше бы этим делом надо заняться, да как-то все руки не доходили.

— Да, радио теперь необходимо… Помнишь Халхин-Гол?

— Как не помнить! — подхватил Петухов. — Только боюсь, что нам здесь придется сидеть до конца войны, — и кивнул головой на Арарат, — не спускать глаз с этих турецких пирамид: за лето Гитлера разобьют и без нас.

Разговаривая, то и дело поглядывали на небо. Стояла знойная полуденная тишина, так не гармонирующая с нашими возбужденными мыслями. Мысленно каждый из нас летел на запад, воображение рисовало, как наша авиация, отразив первые налеты фашистов, наносит мощные удары по их базам и громит войска.

— Только вот плохо, что наши там, наверное, еще не успели получить новые истребители, — предположил я.

Петухов недавно был на курсах, встречался с летчиками с западных границ, ездил на авиационный завод, видел новые боевые машины, поэтому со знанием дела заявил:

— Перевооружение идет полным ходом. Теперь наша промышленность начнет печь аэропланы, как блины. Так что скоро все их получат. Ну, а на первых порах можно повоевать на И-шестнадцатых и на «чайках».

Квадратное, с веснушками лицо Петухова выражало уверенность. Он говорил убежденно и горячо, не заметив даже, как с носа упала защитная бумажка, обнажив обожженную кожу.

— Ну и черт с ней! — проговорил он на мое напоминание о бумажке. — Обойдусь без нее… Пойдем посидим в тени, а то с самого утра на ногах.

Сели на самолетный чехол под крылом. Тут же находился полевой телефон.

— Здесь мой КП, — пояснил Сережа, поглаживая шелушившийся нос. — Паршивый «руль», никак не хочет привыкать к южному солнцу. Второе лето мучаюсь…

— Ничего, воевать тебе он не помешает!

— К новому году война должна закончиться, — убежденно отозвался Петухов. — Рабочий класс Германии поможет…

К нам пришел заместитель командира полка по политчасти Иван Федорович Кузмичев и рассказал о правительственном сообщении, переданном по радио в 12 часов дня. Впервые узнали: бои идут от Баренцева и до Черного моря, немцы уже бомбили наши города, находящиеся глубоко в тылу.

Не сговариваясь, почти одновременно спросили:

— А как Турция, Иран?

— Пока неизвестно.

Небольшая фигура Петухова напружинилась.

— Черт побери, нужно смотреть за воздухом. — И, поднявшись из-под крыла, он стал обшаривать глазами небо.

4

Удивительно веселую музыку, песни передавало московское радио в первый день войны. Да и сведения о ходе боевых действий поступали спокойные. Ничего угрожающего, опасного не чувствовалось. Наоборот, сквозил оптимизм. Это до некоторой степени гармонировало и с нашим настроением. Но вот прошел второй день войны, третий… Из уст в уста полетели тревожные вести. Да и в оперативных сводках замелькали неутешительные сообщения. По всему было видно, что войска противника стремительно продвигаются в глубь страны. Турецкие и иранские пограничные части тоже начали подозрительную возню. Днем и ночью мы несли боевое дежурство. Однажды рано утром командир полка вызвал меня в штаб и по секрету сообщил:

— Турки готовятся в союзе с Германией выступить против нас. Получены сведения о подтягивании войск к Араксу. — И он поставил мне задачу на разведку, строго-настрого предупредив, чтобы я нигде не нарушал границу. Лететь только одному.

Задача сложная. Как разведать, что делается по ту сторону, не пересекая границы? Пригодился опыт боев в Монголии. Там не раз с такой же целью доводилось летать вдоль границы.

Только что взошло ослепительное июньское солнце. Лучи яркими бликами играют на росистой земле, слепят глаза, мешают смотреть. Лечу на запад.

Воздух прозрачен, видно далеко. Высота тысяча метров. Так близко еще не приходилось обозревать Аракскую долину. Большая, желто-зеленая, она просматривалась почти до подножия Большого Арарата, примерно километров на двадцать от границы. Внимание сразу привлекли неровно разбросанные пятна. Они густо усыпали берега пограничной реки и тянутся по Турции в несколько километров шириной вплоть до крестьянских полей, пестреющих вдали узенькими полосками. Что это? Замаскированные танки, машины?.. Догадываюсь: заканчивается сенокос. Это копны сена. Но под ними могут находиться и замаскированные солдаты! Внимательно вглядываюсь. Замечаю отдельных людей, повозки. Это крестьяне.

Стоп! Недалеко от берега — скопление машин. Среди них — два танка. Попались на глаза три группы всадников. Снова — танк и несколько броневиков. Да, видно, турки действительно зашевелились. Нужно определить, нет ли чего под копнами сена. Там могут запросто укрыться тысячи людей и много техники. Но как узнать? В долине нет наторенных следов танков и автомашин. Видимо, под копнами никто не скрывается. Надо уточнить. Если бы на фронте, тогда стоило только пощупать пулями две-три копенки — и все сразу бы прояснилось. Турция же нейтральная страна, этого не сделаешь, даже нельзя перелететь границы.

Пристально вглядываюсь в редкие деревушки. Они пусты, никаких признаков жизни. Очевидно, жители на полях. Где же дети и матери? Взгляд для сравнения невольно падает на наше армянское село. Там утреннее оживление: тянется на пастбище скот, выезжают на поля тракторы, машины, от кухонных печек вьются дымки. Картина обыкновенной сельской жизни в летнюю пору.

На нашей западной границе мирная жизнь уже уничтожена войной. Неужели и здесь эти турецкие танки — вестники человеческого несчастья? Задерживаю внимание на небольшой пестреющей группе людей. Колхозники идут на работу. Они приветливо машут косынками и фуражками: моя «чайка» для них надежда на мирную жизнь.

А не попытаться ли с бреющего полета выяснить, нет ли кого под копнами? По долине мы часто летали на низких высотах, отрабатывая учебные задачи. Поэтому мой полет не должен вызвать особого подозрения с турецкой стороны. Верно, раньше мы близко к реке не подходили, но разок можно — границы не пересеку.

С малой высоты турецкий берег виден хорошо. Стараюсь рассмотреть копны и все овражки. Скорость держу небольшую — 250 километров в час. В копнах — ничего подозрительного. Если бы там находились люди, наверняка, не выдержали бы, стали наблюдать за мной и выдали себя. На берегу часто встречаются еле заметные бугорки, из них высовываются людские головы и даже виден блеск оружия. Должно быть, это пограничные посты. Потом выскочили двое, они в военной форме, следят за самолетом. Сомнений нет — турецкие пограничники.

И вот впереди опять показались машины. Различаю одну легковую, три грузовых и два танка. Солдаты разбегаются в стороны и падают, многие укрываются в копнах. Ясное дело — это не местная группа пограничников; люди на машинах, видно, прибыли издалека и ведут осмотр нашей границы. Разведчики, застигнутые врасплох, маскируются.

На другой день над Ереваном на большой высоте пролетел чужой самолет. Он выдал себя белой полоской да слабым шумом мотора В небе шнырял иностранный разведчик, просматривая Советское Закавказье. Подняли два истребителя для перехвата. Искали чужестранца на высоте 9500 метров почти сорок минут — и безрезультатно: у нас отсутствовала техника наведения, а одними глазами отыскать самолет в воздушном пространстве не так-то просто.

Воздушный разведчик, танки по ту сторону Аракса — явные предвестники надвигающейся грозы. Надо очень бдительно следить за нашим соседом, как бы и он вероломно не нарушил свой нейтралитет.

5

Летчики дежурного звена сидят в кабинах, они готовы к немедленному взлету. Остальные, ожидая сигнала, находятся у своих машин. В небе высоко — слоистые облака. Они предохраняют от жгучих лучей солнца. В такую погоду, да еще после сытного завтрака, всегда тянет ко сну. И некоторые, побродив около своих «чаек», стали укладываться под крыльями.

Ко мне подошел молодой летчик Павел Мазжухин, высокий, тяжеловесный детина. Грузная комплекция казалась грубоватой и никак не соответствовала его впечатлительной, чувственной натуре. Он очень тяжело переживал неудачи нашей армии в первых боях с врагом и неоднократно обращался с просьбой послать на фронт. Сейчас по виду младшего лейтенанта можно было догадаться, что он пришел с той же просьбой. Понимая, что каждый советский человек не может быть равнодушным к фронту, а мы, военные, особенно, я уже советовал товарищу набраться терпения — очередь дойдет и до него, а пока есть возможность приналечь на учебу. Верно, от других молодых летчиков эскадрильи, вместе с ним окончивших военную школу, он не отставал, однако, чтобы стать полноценным истребителем, ему, как и остальным, предстояло еще немало потренироваться в полетах.

Мазжухин, видно чувствуя себя неловко, чуть сутулится, движения его робки, лицо напряжено и хмуро, заметно волнуется:

— Товарищ старший политрук, прошу разрешения обратиться по личному вопросу!

— А разве можно с боевого дежурства уходить по личным делам?

— Командир звена разрешил!.. — И вдруг без всякого вступления выпаливает: — Хочу на фронт, пошлите! Тяжело здесь сидеть, когда там льется кровь, наши отступают.

— У вас получается вроде того, что «не хочу учиться, а хочу жениться», — в шутку замечаю я.

— Не совсем так, — возражает он.

Потом с Мазжухиным долго ходим около палатки командного пункта эскадрильи. Объясняю, что просьбу может выполнить только Москва, а она-то знает, где сейчас кому быть. Он же упрямо требует доложить командиру полка.

— Все хотят на фронт, и каждый подал рапорт, — уже с упреком заявляю я. — А потом вас, молодых, в эскадрилье трое, и ни один пока еще как следует не освоил боевой самолет. Вы лично уверены, что хорошо подготовлены к бою?

— Уверен! Воевать могу.

Вспомнил Халхин-Гол. Тогда за полтора года службы в строевой части я, пожалуй, был хуже подготовлен к войне, чем сейчас Мазжухин, а в бой тоже рвался неудержимо. И не задумывался о том, умею ли владеть оружием. Только когда пришлось познать и испытать что такое воздушный бой, побывать в объятиях смерти, понял, что мне еще многому надо учиться.

Сочувствуя Мазжухину, я рассказал, как сложны пути познания воздушного боя. Посоветовал ему настойчиво осваивать атаки по конусу с небольшой дальности.

— Разве от меня это зависит? — удивился он. — Я же всегда прошу побольше планировать меня на конус.

Да, от летчиков это не всегда зависит. Они все хотят стрелять как можно больше. И стреляли. Но Мазжухин, как и остальные молодые авиаторы, не успел еще освоить самый сложный раздел летной подготовки. Придется доучиваться сейчас, а может быть, и в боях.

В это время в эскадрилью приехал командир дивизии. Полковника Китаева сопровождал наш командир полка. Комдив проверял боевую готовность. Найдя все в норме, Китаев приказал при первом же вылете на всех самолетах опробовать залповую стрельбу из пулеметов длинными очередями.

— А то все стреляем короткими, да из одного-двух пулеметов, а разом из четырех — часто отказывает оружие, — пояснил он.

Пока собирались летчики эскадрильи, мы разговаривали с комдивом о новостях с фронта. Он выразил мнение, что теперь гитлеровцев можно будет задержать только на старой государственной границе, по его мнению хорошо укрепленной. Новую границу еще не успели как следует оборудовать в инженерном отношении. Поэтому с нее так быстро и откатилась наша армия.

Китаев рассказывал, что противнику кое-где удалось захватить наши самолеты, и теперь он использует их.

Фашисты с нашими опознавательными знаками летают и на «юнкерсах», сбрасывая диверсантов в форме бойцов Красной Армии. Диверсанты, как правило, разговаривают по-русски.

От ближайших самолетов подходили летчики. Они внимательно слушали полковника Китаева.

— Вам нужно тоже быть начеку, — обращаясь к командиру полка, предупредил комдив. — Чем черт не шутит — и здесь такие «молодчики» могут появиться…

Вдруг на горизонте со стороны иранской границы замаячили какие-то самолеты. Все насторожились.

— Наших сейчас в воздухе быть не может! — твердо заявил командир дивизии.

— Что прикажете делать? — раздался тревожный голос командира полка.

— В воздух дежурную эскадрилью! Товарищ Ворожейкин! — глядя на меня, приказал комдив. — Если наши — посадить! Посадить любыми средствами. Противника — уничтожить! На город нельзя пропустить ни одного самолета! Смотри!

Последние слова были произнесены с большим накалом, грозно. Я вопросительно гляжу на командира полка. Тот гневно сверкнул глазами:

— Выполнять! Немедленно выполнять!

6

Взвились ракеты — сигнал боевого вылета. Судя по тому, как торопливо люди бросились к самолетам, как нестройно зафыркали моторы, нельзя было не почувствовать, что предбоевое волнение охватило всех.

Меня интересовало одно: чьи самолеты? Противника — нужно уничтожить, наши — посадить. Но ведь и на наших могут летать вражеские летчики, о чем только что говорил командир дивизии. Трудное положение. Медлить нельзя: неизвестные самолеты приближаются, а мы только взлетаем. Чтобы не допустить их к городу, нужно мчаться наперерез и с ходу атаковать. А если свои?

«Смотри!» — отчетливо звучит в голове последнее многозначительное слово полковника Китаева.

Девять двухмоторных бомбардировщиков, сделав разворот, взяли курс прямо на Ереван. Их темная, даже, скорее, черная окраска сразу навела на мысль: «Не наши. У нас все машины такого типа беловатые… Фашисты?..»

К моей тройке пристраиваются еще два звена «чаек». Эскадрилья собирается. Несколько машин отстали и догоняют. Покачиванием самолета даю сигнал «Внимание!» и, сделав разворот, иду на сближение с бомбардировщиками. Оружие изготовлено к бою. Цель близка. По очертаниям силуэтов определяю: это наши самолеты ДБ-3, хотя опознавательных знаков и не видно. Как быть?.. Они невозмутимо, крыло в крыло летят на город. Стоит мне сейчас сделать какое-нибудь неосторожное движение — и может разыграться трагедия. «Бить своих?.. А если на них немецкие летчики?..» Колебание, страх, злость охватывают меня. В голове возникает новая мысль: «Не так давно мы имели хорошие отношения с Турцией, и не запродало ли тогда наше правительство несколько таких самолетов соседу?»

Подозрительная группа уже недалеко. Нужно предупредительным огнем попытаться отвернуть ее от города, а потом уже принять окончательное решение. А что, если летчики поймут это как сигнал атаки? Не подходить близко, стрелять далеко впереди девятки. Если бы работало радио, как бы все было просто!..

Но что это? Подворачиваюсь. Чернеющие самолеты, словно испугавшись, начали менять курс и отходить от Еревана. Я обрадовался: поняли мое намерение!

Девятка, чуть изменив линию полета, теперь пошла точно на дымящий во все трубы завод «Каучук». Самолеты оказались так близко, что вот-вот могут посыпаться бомбы. Нет сомнения: завод для противника — главная цель.

Желание атаковать настолько велико, что я немедленно круто повернул «чайку». Знакомые силуэты отечественных бомбардировщиков не шелохнулись, ни один турельный пулемет не дрогнул. Промелькнули в памяти картины боев с японцами на Халхин-Голе. Так спокойно противник никогда не встречал истребителей: строй в таких обстоятельствах всегда колебался, нервы стрелков не выдерживали, и они еще издали начинали палить из пулеметов. «Это свои», — твердо решил я и еще круче, чем начинал сближение, переложил «чайку» в обратную сторону. Весь строй эскадрильи повторил маневр, и я повел ее параллельным курсом с бомбардировщиками метрах в трехстах на одной высоте.

Хорошо видны отвернутые от нас пулеметы. И все же, как ни сильна моя уверенность, но, когда они ползли над заводом, именно ползли, как казалось издали, меня сковал страх: я ждал падения бомб… Понимал, что приказа не выполнил, допустил самолеты к городу (завод в городской черте). Что может быть мучительнее того противоречивого момента, когда бездействие угрожает привести к непоправимой катастрофе, а применение оружия — к напрасной гибели людей и самолетов?

Но вот бомбардировщики миновали завод. У меня сразу словно гора с плеч свалилась. Мозг заработал ясней. Я понял, почему почернели ДБ-3: они закамуфлированы, и сквозь пятна темной краски плохо видны опознавательные знаки — красные звезды. Теперь оставалось посадить бомбардировщики на наш аэродром, посадить любыми средствами: таков приказ.

Эскадрилья заняла боевой порядок. Нельзя было не отметить умелое окружение «противника». Летчики показали хорошую выучку. Увеличиваю скорость и вырываюсь вперед. Помахиванием крыльев предупреждаю бомбардировщиков: «Следуй за мной!» и кивком в сторону аэродрома показываю, куда садиться. ДБ-3 все так же спокойно идут по своему курсу. Даю впереди ведущего две короткие пулеметные очереди: «Слушайся, а то…» Результат есть — девятка повернула на наш аэродром.