Финал
Стюардесса сказала, что над Оттавой гроза.
Над Ванкувером было чистое небо. Мерцали крупные звезды, и светила луна. Внизу оставались большой порт, и небольшой город, и кусок его жизни, быть может главный в судьбе. Он еще не мог знать, как случившееся обернется в будущем. Он просто смотрел вниз, где оставались судебные дрязги, допросы, смесь правды и кривды, подлости и честности. Там ложился спать судья Стюарт, ложились спать адвокат Смит и адвокат Стивс, там оставались его новые друзья и враги, судьбы которых переплелись с его судьбой.
Министерский юрист Маслов сразу заснул рядом в кресле – накануне в отеле он допоздна наслаждался по телевизору оперой на библейские сюжеты.
Капитан Хаустов угадал внизу очертания пролива Пэссидж и увидел, как блеснул под лунным светом узкий изгиб Актив Пасса – Собачья Нога, мыс Элен, Зеленый огонь…
Как давно уже все это случилось – «Королева Виктории» из-за мыса Элен, мягкий удар и первый доклад о смерти новорожденного мальчика. Момент смены вод – слэк…
Он глянул вниз, и казалось, что он смотрит карту. Всю жизнь он смотрел на карту и привык к картам. И сейчас пожалел, что нет карты и нельзя сравнить ее с реальной местностью внизу. Карта была бы более реальной, нежели сама реальность.
Он достал блокнот и включил свет над самолетным столиком.
Следовало закончить последнюю докладную записку начальству.
Спустя две недели после суда, когда Хаустов прилетел во Владивосток, он угодил на похороны Юры Солоницына – путь останков через Японию оказался тоже достаточно долгим.
Тело лежало в клубе моряков в шикарном гробу. Сквозь прозрачную крышку видно было совсем живое и спокойное лицо Юры. За тысячу долларов канадцы все сделали в самом лучшем виде. Юра был в свежей рубашке и в тужурке с капитанскими нашивками. Даже цветы в гробу выглядели совсем свежими – они тоже прилетели из Канады в обработанном какой-то химией, свежем виде.
Претензий со стороны валютного отдела пароходства в адрес Хаустова не поступило.
У Николая Гавриловича я плавал старшим помощником на т/х «Пионер Выборга» в 1974 году на Континент и в Англию.
У капитана хранились в огромном ящике все документы по аварии в проливе Актив Пасс. Я хотел написать о столкновении и поведении наших моряков на суде. Но… значительная часть документов была на английском языке. Я просил Николая Гавриловича перевести, но он на хорошем русском посоветовал мне идти подальше и там – вдалеке – учить английский язык. Сам он в свободные часы отрабатывал перед зеркалом артикуляцию испанского.
В нашу последнюю встречу, незадолго до смерти, Николай Гаврилович сказал мне то, что не раз я слышал от него за долгие годы нашего знакомства:
– Да, тогда на суде победа была полной… Но знаете, Виктор Викторович, снятся мне и новорожденный, и девушка шестнадцатилетняя, и паром этот чертов, расплющенные автомобили, бензин потоком… Почему мы не заполыхали? А ты знаешь, что у меня в первом трюме было? И сейчас страшно вслух сказать. В Японии вручили сертификат на химикалии в первом номере – взрыв при соединении с морской водой. А воткнулись-то носом! Я же каждую секунду жду, что о воде в первом трюме доложат. И не решить никак: «Говорить?! Не говорить?! Говорить?! Не говорить?!» На пароме такая паника начнется – пятьсот пассажиров! Они и так ждут, когда бензин полыхнет или судно перевернется…
Свой последний рейс капитан Хаустов совершил за год до внезапной кончины от инсульта 13 августа 1997 года.
ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС
Вместо предисловия
Последний раз я был в Арктике четырнадцать лет назад. Тогда же и была задумана книга об этом воистину последнем для меня рейсе 1986 года – в 1987 году я из пароходства уволился.
Рейс тогда выпал тяжелый: мы попали в аренду в Тикси и работали челночные рейсы между Колымой и Чукоткой.
Впервые за всю мою морскую жизнь план перевозок на трассе СМП в тот год оказался не выполнен. Фон – нарастающая неразбериха; антиалкогольная кампания – потому солдаты-пограничники пьют ваксу; начало безвластия в стране: партия в шоке от свалившейся на ее светлую голову перестройки, зато ведомства правят бал, а мы между всего этого крутимся. Прибавьте еще, что крутимся среди льдов. И в мозгах наших полная неразбериха.
31 августа погиб «Нахимов». Потом сгорел «Комсомолец Киргизии». В октябре в Атлантике после взрыва ракеты и пожара затонула подводная лодка К-219. Погибло четыре человека…
Книгу эту я так и не написал. И дело тут не только в том, что я не могу больше плавать. А знать-то в жизни ничего, кроме мокрого и соленого, толком не знаю…
Читатель всегда ждет от новой книги света для души, жизнеутверждения, гармоничности. А внутри мучительное раздвоение между воплем «что делать?» и волевым усилием держать себя хотя бы в рамках чистой и честной публицистики…
Последнее обстоятельство и подвигло меня сегодня сесть за письменный стол и просмотреть дневники последнего рейса. Дневников, записок, документов за эти годы накопилось порядочно. И я решил, что потрачу остаток жизни, чтобы обработать свои часто неразборчивые записи. И после этого окончательно уйду с морей.
Мой читатель должен быть готов к тому, что эти заметки существуют как бы в трех измерениях – первые главы написаны четырнадцать лет назад, дневник последнего рейса печатается полностью, без всяких правок, а мои дальнейшие размышления и воспоминания идут параллельно с дневниковыми записями.
Здесь якорь залогом удачи минутной...
ЗАЯВЛЕНИЕ
Балтийское морское пароходство находится в суперсовременном здании, где много простора, света, широкие коридоры, лифты и в каждом лифтовом вестибюле висят огромные шикарные часы. Все часы, правда, стоят. Стоят часы и в том вестибюле, где находится кабинет Виктора Ивановича Харченко, к которому я и направлялся.
Вообще-то есть поговорка, что счастливые часов не наблюдают. Так вот, вспомните, пожалуйста, когда вы видели идущими уличные часы, часы в сберкассах, часы в почтовых отделениях или даже в таком точном заведении, как наше Балтийское морское пароходство? От Владивостока до Калининграда и от Кушки до полярной станции на мысе Челюскина наши общественные, государственные часы стоят. Добрый миллиард электрических, механических, но обязательно настенных, здоровенных – килограммов по десять каждые, из дорогих металлов…
Что из этого следует? Что все наше общество – 280 советских миллионов – счастливо.
Я тоже оказался счастливчиком, ибо начальник был на месте, да еще в хорошем настроении, в один секунд все мои проблемы усек, нашел на пульте какие-то кнопки, пробасил: «Кадры Конецкого оформить на „Кингисепп“!» И я выкатился от него уже через минуту, получив еще и на бумажке соответствующую резолюцию. Победа!
Но все-таки жалкие мелочи существования портили настроение.
Например, на улице было жарко, давил шею новенький галстук, давили шикарные сапожки на высоком каблуке. Сапожки на высоком каблуке я – мужчина небольшого роста – натягиваю в сложные моменты жизни в целях преодоления комплекса неполноценности.
Я перешел через узкий перешеек перед главным входом пароходства и укрылся в тени старых развесистых деревьев уютного сквера. В этом сквере есть круглая площадка, уставленная тяжелыми скамейками и мусорными урнами. Сквер хранит массу воспоминаний о морских встречах и расставаниях, ибо расположен между главным входом в пароходство и главными воротами порта. Хранит он намять и о бесконечных изломах морских судеб, ибо здесь осмысливаются назначения на новые должности – как в сторону их повышения, так и понижения.
Я сел на скамейку и раздернул «молнии» на сапожках. Закурил, конечно. Солнечные лучи пробивались сквозь могучую листву мощных кленов. Тенистая прохлада и шелест древесных крон. Густая трава. Летняя безмятежность воробьев на кустах отцветшей сирени.
Я снял пиджак, раздумывая о том, что до нового рейса мне выпадает целый месяц свободы.
Мой «Кингисепп» был еще где-то в Гавре. Потом куда-то должен был заходить, потом разгружаться в Выборге (всегда длительное мероприятие), а потом уже плыть в Мурманск, где наши судьбы и пересекутся.
Из пароходства вышел мужчина в полной капитанской форме и зашагал по моим следам в сквер. Я не сразу узнал Василия Васильевича Миронова, героя моей книги «Никто пути пройденного у нас не отберет», соплавателя по сумасшедшему рейсу из Ленинграда во Владивосток на лесовозе «Северолес» (в книге – «Колымалес»), мастака рассказывать байки про птичек, любителя сырой морковки на завтрак и приговорки: «Упремся – разберемся».
С последней встречи прошло около семи лет, но В.В. даже вроде помолодел. Оказывается, его «Северолесу» закрыли Арктику – дальше Игарки старику лесовозу нос больше высовывать нельзя. Потому у В.В. было отменное настроение и, внешний вид соответствующий.
Ну, поздоровались, ну, умостился он рядом, и скамейка под его сотней килограммов зачмокала, как пролетка под Чичиковым.
– На пенсию не собираетесь? – спросил я.
– Пока не выгонят, – сказал он, свершив свой китовый вдох-выдох. – Внучке четырнадцать намедни. Так шустрит, а я к спокойствию привык. Да и сын уже плавает. Пусть бабка с внучкой и попугаем чай пьет.
– Попугая вроде раньше не было. И вообще у вас к плебейским птичкам слабость была: к синичкам да снегирям.
– Недоумение ваше личное дело, а вот трепать в книжках наше грязное белье дело общее, – добродушно сказал он.
Смею заверить читателя, что встречать прототипов в жизни не слишком приятное дело. Но тут самое главное – делать вид, что ничуточки не испуган.
– Все-таки драже, которое вы съели в далекой юности и в таком большом количестве, иногда сказывается, – сказал я.
Тут такое дело. Василий Васильевич молодым красавчиком, еще боцманом на ледоколе, стоял как-то на лебедке при погрузке продуктов в носовую кладовую. Один подъем он уронил. Содержимое расколовшихся ящиков оказалось соблазнительным. Особенно какие-то пакетики с розовым драже. Василий Васильевич и кое-кто из матросиков воспользовались случаем и сожрали по целому пакетику.
Никуда не денешься – придется приоткрыть профессиональную тайну. Тем более срок давности прошел, а нынче те манипуляции над мужскими организмами, которые когда-то практиковались, запрещены. Дело идет об антиполе, антистоине, который помогал военным морякам и ледокольщикам забывать про существование на планете прекрасной половины человечества.
Так вот, Василий Васильевич вместо положенной по штату одной таблетки заглотил граммов триста, ибо таблеточки были сладкие, засыпались они строго поштучно старшим морским начальником или доктором в компот, за который (компот) матросы на флоте служили на два года больше солдат. Делалось это под грифом «Совершенно секретно».
Можете себе представить, каков был В.В. в молодости, ежели триста граммов антипола ни в те времена, ни потом никак не сказывались на его интересе к особам слабого пола.
– Виктор Викторович, – сказал он, – если еще раз напомните мне прискорбные огрехи молодости, я на вас в «Моряк Балтики» донос напишу. Знаете, какой допрос мне супруга учинила?
– Ничего вы про меня в «Моряке Балтики» не напишете, – сказал я. – Особенно теперь, когда у меня в кармане бумажка с автографом самого Виктора Ивановича Харченко.
– Харченко. А знаете, как он в это кресло попал? – Да.
– А про то, как они на «Архангельске» в жилой дом на Босфоре въехали?
– Ага. Он там старпомом был. Мастера в долговую яму турки посадили, а Виктор Иванович спал в каюте и отделался легким испугом.
– Ну, это турки его отпустили с миром. А здесь его в отдел кадров инспектором посадили. На всякий случай.
– Знаю.
– Вот и значит, что хорошие концы бывают не только в ваших книжках.
– Так откуда у вас попугай? С Кубы или из Австралии привезли?
– Сижу в отпуске дома, кроссворд разгадываю. Окно открыто, лето, тишь, благолепие. Вдруг с воли крик: «Папа, папочка!» – отчаянный крик, жалобный. Жду, что дальше. Опять: «Папа, папочка! Бьют!» Ну, упремся – разберемся: пошел обиженного ребятенка спасать. А живу у Смоленского кладбища, и окружающий контингент довольно темный. В соседнем доме студенческая семейная общага. Там проститутка обретается – пьяница и от негра-студента двух негритят родила. Думаю, стерва, негритят лупит, пока отец в Африке бананами закусывает. Ошибся. Оказывается, у нормальных обывателей попугай убежал. Зеленый какаду – именно таких наши на Кубе воруют. Орет, с дерева на дерево перелетает по самым верхушкам. И всем ветеранам, что на могилах водку пьют, покоя не дает. Оказывается, уже давно убежал, даже мильтонов ветераны уговаривали, чтобы те шлепнули его из служебного оружия. Те их послали… Тогда пацанов наняли, чтобы из рогатки хлопнули, – ни одного ворошиловского стрелка! До пожарных добрались. Те сперва из своих водометов всю пыль с наших старых тополей смыли. А какаду еще дальше удрал и все орет: «Папа! Папочка! Убивают!» Хозяйка-то баба его лупила – он и привык у хозяина защиты просить. Я бабе-хозяйке полста отвалил, мальчишек разогнал, но одну рогатку у них выцыганил. Бабе сказал, что, если попку поймаю, – мой будет и при свидетелях ей полсотни. Можно сказать, полсотни за синицу в небе… И вообще, это не попугай был, а попугаиха, и назвал я ее потом Катькой. Пошел домой, взял леску пятнадцать миллиметров. На сома годится с касаткой вместе, клетку прихватил – у меня их дома навалом. К одному концу лески гайку привязал, на другой конец – клетку, с разным птичьим лакомством-баловством. Пульнул из рогатки гайкой, потравил леску через ветку и подтянул к самому носу Катьки клетку с лакомством, а та потише, правда, но орет свое: «Папа! Папочка!» Взяла, стерва этакая, и перелетела на другое дерево. Вокруг, ясное дело, толпа – хозяйка руки в боки ходит, пацаны издеваются, пьяные ветераны подлые советы дают. Не любят меня ветераны. Когда у меня собака была, я шлялся с псом по всему микрорайону без поводка и всяких там намордников. Ситуация сложилась отвратительная, и мне лицо капитана дальнего плавания спасать надо было во что бы то ни стало. Ну, кончилось тем, что я свой драгоценный спиннинг притащил и петлей Катьку все-таки отловил…
«Эх, – подумал я, – мне бы к старости, перед самой пенсией, разработать в себе такую взволнованную болтливость да еще стенографистку нанять – какие бы я деньжата на мирную старость полным собранием сочинений заработать мог…»
– Значит, полный хеппи-энд? – спрашиваю.
– Это когда и где он бывает? – интересуется Василий Васильевич. – Вечером являются участковый, хозяйка Катькина с «папочкой» и трое дружинников и требуют попку обратно: «Использовал безвыходную ситуацию в корыстных условиях, гони еще полста!» Ну, я их так погнал – и сейчас бегут…
– В книжку вставить можно? – спрашиваю.
– Куда угодно.
– Вашему экипажу поклон передайте, пожалуйста. Добрые воспоминания о рейсе остались.
– Экипаж-то с тех пор, положим, сменился весь. А хорошие воспоминания о чем?
– Да обо всем. О Мандомузели, о том, как я у вас в шиш-беш выиграл…
– И о том, как «Макаров» на нас айсберг опрокинул, а потом в Питере шасси у самолета не выпускались?
– И об этом. Счастливых ветров вам.
– А вам, Виктор Викторович, мягкого льда в Арктике, тепленького такого, со снежком и без поддонов.
– Да, забыл. Я от Фактора письмо получил с подробностями по «Энгельсу». Он теперь в Москве живет. И вот вам привет передает.
– Спасибо ему обратное, – сказал Василий Васильевич, испустив свой китовый выдох.
Похлопали друг друга по спинам и разошлись. Я – к трамвайной остановке, он – к воротам порта. А ведь когда-то чуть не в обнимку спали средь мрачных теней Таймыра.
Поделиться книгой: