Егор уже доедал щи, когда молчавшая всё это время тёща вдруг сказала:

– Хочешь – сердись на меня, Егор, хочешь – нет, а вот тебе мой сказ: дом освятить надо.

– Это с какой же стати?

– А с такой: Тимофей-то, прадед твой, не погребённый где-то лежит, вот и явился нынче тебе. Не дай бог, к дому приходить станет, так что освятите, говорю, дом-то…

Глава 5

Волчица дохаживала последние дни, и Егор, готовясь к прибавлению семейства, заново перестелил в конуре и законопатил кое-где рассохшиеся доски. Затыкая щели паклей, он посмеивался над собой: в логове волчата лежат вообще на голой земле, и льёт на них, и дует, а он им тут курорт устраивает.

Но эта самокритика не мешала Егору делать лишнее с точки зрения природы дело. Как там в природе – это их забота, рассуждал он, подразумевая под «их» неизвестно кого, а мы по-своему сделаем. Откуда у него появилось желание обустраивать ещё не появившихся волчат, Егор и сам не знал и удивлялся этому неожиданно возникшему чувству. Никогда такого не было. Вон Дымок: со щенка рос в конуре, и даже в голову не приходило что-то там сделать, кормил, и слава богу, а тут и постельку мягкую стелешь, и щелки затыкаешь.

Волчица наблюдала за стараниями Егора с терпеливым спокойствием, хотя Егор видел, что вся эта возня вокруг неё не очень ей по душе. Она и раньше редко вылезала из конуры, а теперь и вовсе целыми днями лежала, и только когда приходил Егор, выбиралась на божий свет. Она начала линять, клочья шерсти свисали с её боков, и Егор выщипывал их и почёсывал линялые места. Линька у кого хочешь вызывает зуд. Егор помнил как у самого чесалось лицо, когда сходила старая отмороженная кожа, и знал, что волчице приятны эти пощипывания и почёсывания. Она стояла смирно, как овца, и только смешно дрыгала задней ногой, как будто помогая Егору, когда он доходил до места, где у волчицы особенно чесалось.

В эти дни и случилось то, чего Егор никак не ожидал от волчицы и что затронуло в нём самые глубокие струны.

Волки линяют долго, чуть не весь апрель, и у Егора стало привычкой вычёсывать волчицу. Перед работой он обязательно приходил к ней, кормил, а потом чистил и охорашивал ей шерсть. Так было и в тот день с одной лишь разницей: поворачивая волчицу, как ему удобнее, Егор нечаянно коснулся её отвисших, тяжёлых от молока сосков. И сразу почувствовал, что она вся замерла от этого прикосновения. Напрягся и Егор, не представляя, как волчица отнесётся к его действию. Чесать-то чеши, да знай меру, возьмёт и цапнет, не посмотрит, что перед ней распинаются.

Но волчица не выказывала никаких неудовольствий, и тогда Егор, подталкиваемый неясным, но сильным чувством, осторожно погладил волчицу по соскам. Они были нежные и в то же время шершавые и щекотали ладонь. Волчица по-прежнему не выдавала своего настроения, и Егор уже смелее провёл рукой по её животу.

– А кто там у нас? Волчатки-маслятки? – ласково спросил он и тут же убрал руку, потому что волчица, неожиданно обернувшись, потянулась к Егору.

– Не буду, не буду, – успокоил он её, думая, что волчице надоели его чересчур вольные ухаживания, и она предупреждает его. Но вместо этого волчица ткнулась холодным носом Егору в ладонь и вдруг лизнула её.

Егор ожидал чего угодно, но только не этого. Волчья доверчивость так растрогала его, что он без всякой опаски обхватил руками шею волчицы и прижался лбом к её лбу.

– Ах ты моя хорошая, ах ты, моя милая! – приговаривал он и тёрся лбом о лоб волчицы, ощущая на нём прикрытую редкой шерстью вмятину от пули. Эту пулю выпустил он сам, потому что жаждал убить волчицу, а ещё раньше забрал у неё волчат, и хотя не убил их, это сделали за него другие, а он с чистым сердцем получил свои полторы тысячи. И вот волчица простила ему всё. Человек не простил бы, а дикий зверь простил. Ах ты, зверь, зверь! Ведь даже не знаешь, что всю душу перевернул. Или знаешь? Да кто ж тебя разберёт, всё молчишь да молчишь, только смотришь. Живи, милая, рожай. Что там завтра будет – никто не скажет, одно знай: в обиду тебя никому не дам.

Наверное, Егор ещё долго бы объяснялся с волчицей, но помешала жена. Когда она подошла – Егор и не заметил, почувствовал только, что волчица хочет освободиться от него. Он разжал руки, и волчица юркнула в конуру, и лишь тут Егор увидел жену. Она стояла возле заборчика и удивлённо смотрела на Егора.

– А ты и впрямь оборотень, Егор! О чём это с волчицей-то шепчешься?

– Оборотень, Маш, оборотень! – весело отозвался Егор. – Хочешь и тебя научу?

– Ладно уж болтать, иди лучше в дом, там тебя председатель дожидается.

– Что это он с утра пораньше?

– А разве я знаю? Велел позвать, а зачем, не сказал.

Председатель заходил к Егору, но обычно по выходным, а сегодня и работа ещё не началась, а он зачем-то дожидался. Может, в кузнице чего понадобилось?

Но Егор не угадал. Председатель, встретив его на крыльце и поздоровавшись, сказал:

– Ну, Егор дождался ты со своей волчицей. В районе откуда-то прознали про неё, вчера звонили. Спрашивают, кто разрешил держать волчицу в деревне.

– А им-то что! – сказал Егор возмущённо. – Тоже мне, нашли к чему прицепиться – волчица! Что она – по деревне бегает или укусила кого? На цепи же сидит.

– На цепи или не на цепи, не в этом дело. Не разрешается волков держать дома, запрещено. Я и сам не знал, этот, который звонил, сказал. Так что не доводи дело до скандала, Егор, отпускай волчицу.

– Да не могу я её отпустить, Степаныч! На сносях она.

– На каких ещё сносях? – удивился председатель.

– На обыкновенных, брюхата. Не сегодня-завтра волчат принесёт.

– Чудеса! – сказал председатель. – Сидит в конуре, и вдруг волчата. Это кто ж её огулял, кобель деревенский, что ли?

Теперь пришла очередь удивиться Егору.

– А ты будто ничего не знаешь!

– Да что знать-то?

Егор понял, что все слухи, связанные с ним и волчицей, обошли председателя стороной. Такое в деревне, где всё знают друг о дружке, могло случиться только с ним: председателю не до слухов, он на завалинке не рассиживается, с утра и до ночи по делам. Пришлось вводить его в подробности…

– Ну как её отпустить такую? Она и до леса-то не добежит – родит по дороге.

– Да, неловко выходит, – согласился председатель. – Хоть и волк, а жалко. Но что-то делать надо, Егор. Нельзя и дальше так оставлять.

– Так и не буду. Ощенится, и отпущу.

– А волчат куда?

– Тоже в лес. Снесу в старое логово, а там волчица сама разберётся.

Председатель усмехнулся.

– Ладно, что с тобой поделаешь. Позвонят ещё, как-нибудь отговорюсь, но ты волокиту не разводи. Некогда мне волчицами заниматься, Егор, посевная на носу.

Волчица родила ночью. Голые и слепые, они ничем не отличались от собачат, и, пересчитав их, Егор только развёл руками: волчица опять принесла пятерых. Как на счётах считает, засмеялся Егор. Он хотел накормить волчицу, но она даже не притронулась к еде. Зато взахлёб вылакала две миски воды.

– Устала, милая, – сказал Егор, – Ну полежи, полежи, потом накормлю.

Он посидел у конуры, наблюдая, как сосут волчата.

Вроде всё знал о волчьей жизни, а вот видеть, как кормят волчицы, не доводилось. Правда, ничего нового в этом не было. Точно так же сосали и щенки собак, и котята: растопырив коготки, теребили лапками материнский живот, подминали друг дружку и тоненько пищали, когда теряли сосок. Но смотреть всё равно было интересно: всё-таки волки!

– Как хочешь, Егор, а я за ними ходить не буду, – сказала жена. – Что мне теперь, разорваться?

– А чего за ними ходить, они до июня будут в конуре как миленькие. А там посмотрим.

Миленькие-то миленькие, однако Егор представлял, какие дела начнутся, когда волчата подрастут. Нести их в лес сейчас, как обещал председателю, Егор не решался: до логова надо шагать часа три, а волчата такие маленькие, что в мешке и не донесёшь, задохнутся. Но сложность заключалась даже не в этом. Волчат можно было положить в лукошко, там с ними ничего не станется, но вот волчица не даст их. А отбирать силой – значит снова ожесточать волчицу, чего Егор не согласился бы делать ни за какие деньги. Вот подрастут волчата, сказал он, начнут выходить из конуры, тогда и сделаем всё в лучшем виде. Пока в районе опять хватятся, воды много утечёт.

Через неделю волчата проглянули, а потом начали всё быстрее и быстрее обрастать шерстью, и с каждым днём в них всё сильнее проглядывало волчье обличье. Большеголовые, с острыми ушками, они теперь мало походили на собак, а наметившийся продолговатый разрез глаз выдавал их окончательно.

Чтобы не беспокоить волчицу, Егор даже не притрагивался к щенкам, хотя ему не терпелось узнать, кого в помёте больше – мальчиков или девочек. По опыту Егор знал, что раз на раз не приходится, в один год бывает больше девочек, но чаще всё-таки наоборот. Наверное оттого, что волков выживает меньше, чем волчиц. Как ни крути, а волк рискует чаще. Ему и за волчицу драться надо, и пищу добывать, и логово караулить, и уж тут, рано или поздно, а пропадёшь.

Дочка, узнав про волчат, каждый день просила Егора показать их, и Егор был не против, но жена протестовала.

– Да зачем ей эти волчата! У них, чай, блох не знаю сколько.

– Ну какие блохи, Маш? – говорил Егор. – Волчицу я вычёсывал, откуда им взяться? Пусть Катя посмотрит волчат, а?

– Боюсь я, Егор. Ненормальная твоя волчица. Мимо идёшь, а она так и зыркает.

Что правда, то правда. Егор давно заметил, что волчица недолюбливает жену. Но ведь и Маша тоже не жалует волчицу. Конечно, плохого ничего не делает, зла не неё не держит, но и ласкового слова не скажет. Ведь сколько они спорили насчёт волчицы! А она всё понимает, чует, что Маша в душе против неё настроена.

Но всё же Егор уговорил жену и как-то, собравшись кормить волчицу, взял с собой дочку.

Волчица издали увидела их и вылезла из конуры. Волчатам тоже хотелось посмотреть, что творилось вокруг, но они ещё боялись выползать наружу. Сгрудившись возле лаза, они с любопытством смотрели на Егора.

– Ну, покормим волка, Кать?

– Покормим, – ответила дочка, держась, однако, за Егора.

– А ты боишься его?

– Боюсь. Волки кусачие.

– Это кто же тебе сказал?

– Баушка Шура.

– А-а, – протянул Егор.

Бабушка Шура была матерью жены, она чаще другой бабушки сидела с внучкой, а укладывая её спать, частенько напевала вполголоса про серого волчка, который может прийти и схватить Катю за бочок, если она не будет спать. В детстве и Егора укладывали под эту песенку, и он помнил, как боялся волчка.

Егор наполнил миску, и волчица стала есть, а он присел рядом на корточки. Дочка по-прежнему держалась за Егора.

– Не бойся, маленькая, – успокоил он её. – Этот волк не кусачий. Да он и не волк, а волчица.

– Какая волчица? – спросила дочка.

– Обыкновенная. Которая мама волчат. Вон волчатки-то, видишь? А это их мамка.

В это время у лаза произошла какая-то свалка, и из неё вывалился волчонок. Оказавшись на земле, он прижался к ней, озираясь и принюхиваясь и не решаясь стронуться с места. Волчица, бросив еду, метнулась к волчонку, взяла его пастью поперёк тельца и скрылась в конуре. Повозившись там с минуту, вновь вылезла и принялась доедать оставшееся в миске.

Подождав, пока волчица насытится, Егор сказал дочке:

– Давай погладим волчицу?

Но дочка замотала головой, отказываясь.

– Не бойся, маленькая! Она хорошая, не укусит, – Егор протянул руку и погладил волчицу по голове. – Видишь? Иди, не бойся.

Волчица смотрела на дочку без всякого интереса и, когда та всё же решилась дотронуться до неё, даже не повернула головы.

«Смотри какая, и Катю не признаёт», – подумал Егор. Он надеялся, что волчица отнесётся к дочке ласковее, чем к жене, но вышло так же. Своим равнодушием волчица ясно показала, что и дочку она терпит только потому, что та имеет какое-то отношение к Егору, а иначе она не позволила бы гладить себя.

«Ну и стервоза всё-таки, – думал Егор, разглядывая волчицу так, словно видел её впервые. – И как тебя с таким характером волк терпел?! Дочка-то что тебе худого сделала? Могла бы и по-хорошему отнестись, ребёнок ведь. Куда там, даже и бровью не повела, мумия египетская!»

И от этого ещё удивительнее казалась Егору привязанность волчицы к нему, от которого она столько натерпелась. Верно: откачал два раза, но первый-то раз себя же и поправлял. А потом? С тем же намордником хотя бы. Ведь до крови дошло, ведь как солдат на вошь, на него глядела, а сейчас никого и на дух не надо, Егора подавай!

Чего греха таить: такая преданность тешила самолюбие, но всё же Егор обиделся на волчицу за дочку и, уходя, не сказал ей обычных ласковых слов. А дома получил нахлобучку от жены. Дочка, не успев открыть дверь, рассказала матери, как они гладили волчицу, и жена накинулась на Егора:

– Додумался: погладь, доченька, волчицу! А если бы укусила?

Егор, конечно, оправдывался, говорил жене, что зря она надумывает всякие страхи, но в душе ругал себя за лишнюю уверенность. И чего действительно сунулся? Собирался волчат дочке показать, а свёл всё на волчицу. А она волчица и есть, мало ли что ей в голову взбредёт…

Глава 6

Но взбрело не волчице. В том, что вскорости навалилось как снежный ком, она была лишь невольной соучастницей, хотя весь сыр-бор и разгорелся вокруг неё. А поджёг этот бор тот, о ком Егор и думать уже перестал.

Волчатам перевалило на второй месяц, от молока они пока не отказывались, но в то же время ели всё, что Егор приносил волчице. И особенно любили кости. Их они и глодали, кости были игрушками, из-за них волчата устраивали такие стычки, что хоть разнимай.

С костей-то всё и началось.

Кому как не Егору было знать, чем он кормит волчицу, каким мясом и какими костями. Всё у него было на учёте, всё распределено, а потому внезапная находка привела его в полное замешательство. Убирая однажды у конуры, Егор наткнулся на кость, которая попала сюда явно со стороны. В погребе у Егора оставались лишь коровьи мослы, принесённые Гошкой, а на траве валялась самая настоящая баранья лопатка, причём не завалящая, не недельная, а сахарно-белая, как будто барана зарезали только вчера.

Первой мыслью было, что это опять Петькины козни, но и волчица, и волчата были живы и невредимы, и, стало быть, Петька тут ни при чём. Но ведь кто-то принёс кость, не могла же она с неба свалиться!

Ясно, что не могла, и нечего тут ломать голову: кость принёс волк. Значит, как ни пугал он его, а волк не испугался и всё это время был в курсе всех дел. Пока волчата были грудными, таился, а теперь пришёл срок кормить детишек мясом. Вот он и начал.

Егор плюнул с досады и злости. Спокойной жизни пришёл конец. Волк действует не по злу, а по природе, выводку нужно мясо, и весь тут сказ. И незачем гоняться по лесу за каким-нибудь зайцем, когда под боком деревенское стадо. Бери любую овцу, ешь сам и неси волчатам.

– Лучше не придумали! – сказал Егор волчице, безмятежно наблюдавшей за ним. – Ну и что теперь? Брать ружьё и картечью по твоему хахалю?

Забросив кость подальше, Егор ушёл к сараю и сел там на дрова. Ну как быть в самом деле, как отвадить волка? Про ружьё хоть и сказал, да от него сейчас никакого проку. Трудно не застрелить волка – трудно увидеть, выследить. Была б зима, какой разговор, а когда нет следов, тут и пушка не поможет. Караулить? Тоже пальцем в небо. Ты его с одной стороны ждёшь, а он с другой нагрянет. А то и вовсе не придёт, учует.

Егор прикинул, когда мог прибежать волк. Вчера никакой кости не было, увидел бы сразу, значит, волк был сегодня. Стадо выгоняют рано, зарезал ярку, и никаких тебе хлопот. А мог и днём заскочить, на огороде до вечера никого – заходи и делай что хочешь… Где, паразит, зарезал – здесь или в каком другом месте? Если здесь, вечером всё выяснится, когда стадо пригонят.

Тут, как представил себе Егор, дело могло повернуться по-разному. Если волк зарезал барана или овцу в стаде, люди могли прийти к Егору и сказать: извини, Егор, не знаем, что за волк унёс нынче ярку, не видели, но имеем подозрение, что твой. Какой твой? А тот самый, который всю зиму к волчице шастал. Может, он и сейчас к ней ходит, откуда ты знаешь? В общем, хочешь не хочешь, а получается, привадил ты его. Вот и отваживай. Как? Нас это не касается, но перво-наперво застрели волчицу. Застрели, Егор. Сам знаешь, мы в твои дела не вмешиваемся, но раз началось такое, больше терпеть не будем.

Рассуждая по-другому, можно было допустить, что ходоки не придут. Подумаешь, волк зарезал овцу. В первый раз что ли? Посчитать, сколько пропало скота, со счёта собьёшься. А что поделаешь? Волков всех не перебьёшь, они, как мыши, плодятся.

Однако в такой поворот Егор мало верил. Люди не дураки. Если б знали про волка, развели бы руками: ну пропала овца и пропала, стадо большое, а пастух один, за всем не углядит. Но теперь цепочка вела прямо к Егору, и он с нетерпением дожидался вечера, чтобы во всём удостовериться.

Но стадо пригнали, и никакого шума не было. Ни у кого ничего не пропало, колхозных коров и овец угнали на скотный двор, а своих хозяева разобрали по домам.

Стало быть, у соседей поживился, подумал Егор про волка. До них всего ничего, пять километров, для волка это не крюк.

Но даже то, что волк придерживался «золотого» правила: не воруй, где живёшь, никаким оправданием ему не служило. Не было разницы в том, где он резал скот, главное, что резал. И остановить его мог только Егор. Волчицу надо было отпускать и как можно скорее.

До воскресения, когда бы можно было сделать всё без спешки, оставалось два дня, и Егор решил: семь бед – один ответ, подождёт до воскресения. А там и волчицу отпустит, и волчат в лес отнесёт. Логово небось цело, вот и пусть устраиваются в нём хотя бы на первое время. Волк их быстро разыщет, станут снова жить вместе, и всё образуется.

Два дня – это два дня, за этот срок волк мог и ещё кого-нибудь зарезать, но этот грех Егор брал на себя. В случае чего он даже был готов заплатить за ущерб, но решать с волчицей на скорую руку не хотел. Волчица – не волчата. Близкое расставание с ними Егора не затрагивало. Волчата были забавны и смешны, и он любил смотреть на их возню, но они были для него всё равно как игрушки – позабавился и забыл. С волчицей же было связано столько, что могло уложиться и в целую жизнь, и Егор не мог одним махом отрубить всё. Получалось, что он выпроваживает волчицу и даже хуже – избавляется от неё. Чуть не год жила, и ничего, а запахло жареным – и катись, милая, подобру-поздорову? Нет, сказал Егор, хоть два дня, но доживём по-человечески. Нечего пороть горячку, всё успеется.