– Да ты что, Егор! – изумилась жена. – Почто воду-то вылил?

– Волчица отравилась, сожрала что-то!

Егор разбавил кипяток холодной водой, попробовал рукой и, схватив ведро, кинулся к двери.

– Помоги! – крикнул он жене.

Волчица, обессилев от приступов, лежала пластом. Из пасти у неё шла зелёная пена, помутневшие глаза смотрели в никуда. Дрожь волнами прокатывалась по её телу начинаясь от живота и подступая к горлу, и волчица хрипела, силясь вытолкнуть из себя душившую её рвоту.

Перевернув волчицу на спину, Егор разжал ей пасть. Он не боялся, что волчица начнёт вырываться, а тем более кусать, она была почти бесчувственна и находилась на той грани, когда осознание чего бы то ни было заслоняется близким смертным предчувствием.

– Лей! – велел Егор жене.

Вода с бульканьем лилась волчице в глотку, она давилась, но глотала, и Егор следил лишь за тем, чтобы волчица и в самом деле не захлебнулась, подсказывая жене, когда надо лить, а когда обождать.

Через минуту вода хлынула из чрева волчицы назад, унося остатки съеденного, но Егор не успокоился и повторил промывание.

– Может, молока ей, Егор? – предложила жена.

– Неси, – согласился Егор, и, когда жена принесла крынку, они влили в волчицу и молоко. Больше помочь ей было нечем, оставалось дожидаться, подействует промывание или яд проник глубоко, и волчица всё равно сдохнет. Оставлять её на огороде было нельзя, и Егор перенёс её в дом и устроил в дальнем конце моста. Она была как неживая, но Егор всё равно надел на неё цепь, потому что знал: жена будет бояться, если оставить волчицу просто так.

Теперь, когда суматоха улеглась, Егор попробовал разобраться, что же такое могла съесть волчица. Мясо, которым он накормил её вечером, не могло испортиться, в погребе лежало, а кроме мяса, волчица больше ничего не ела. Может, крысу поймала? Точно, крысу. Их по деревне морят, забежала какая-нибудь и попалась. Они, когда нажрутся отравы, как пьяные делаются. Иная тащится, а её из стороны в сторону качает, куда бредёт и сама не знает. Видать, наткнулась какая на конуру, а волчица её и хапнула. Ну не дурища? Дымок был, тоже всё норовил поднять что где валяется, и эта туда же. Вот и доподнималась на свою голову.

Ничего другого на ум не приходило, и Егору оставалось только ругать волчицу за жадность, но не успел он свыкнуться с этой мыслью, как открылись факты совсем противоположные.

На другой день в обед, наскоро похлебав щей и проверив волчицу, Егор решил разбросать по огороду навоз из кучи, которая накопилась позади двора. Вил на месте не оказалось, и Егор вспомнил, что оставил их возле конуры, когда убирал у волчицы. Пришлось идти туда.

Весеннее солнце уже разрушило тропинку, снег на ней был почерневшим и рыхлым и чередовался с прогалинами земли, и, дойдя до места, Егор вдруг увидел на мокрой глине след от сапога. А дальше ещё один и ещё. Егор присвистнул от удивления: следы-то не его! Хотя он тоже ходил в сапогах, но отличить собственные следы от чужих не было задачей. С волчьими не путался, а тут уж и подавно.

Присев, Егор растопырил пальцы и смерил отпечаток. Получилась пядь с небольшим, от силы сорок второй размер. Егор носил сорок пятый, а жена не дотягивала и до сорокового. Чей же тогда след?

Егор пошёл дальше по тропинке. Следы, то еле различимые на раскисшем снегу, то ясные на суглинке, привели к калитке, а оттуда потянулись вдоль плетня к соседскому огороду. Дальше Егор не пошёл. Чего ходить, когда и так всё ясно: оказывается Петька Синельников!

Егор облокотился на плетень. Значит, никакую крысу волчица не съела, а её отравили. И сделал это Петька Синельников. Ну что за сволочной человек! Не мытьём так катаньем. Не может, когда другие делают что-то не так, как он, брюхо болеть начинает. И скандалить приходил, и председателю нажаловался, и всё мало. Взял и отравил. Не побоялся паразит, на чужой огород прийти, вот до чего злоба довела. Ночью, видно, приходил и подкинул кусок.

Егор не знал, как поступить. Душа горела пойти сейчас же к Петьке, взять его за шиворот и сказать: что же ты, гад, делаешь, но от этого Егора удерживала мысль о жене. Узнает про скандал, начнутся переживания, а зачем они ей? Но и оставлять всё как есть Егор не собирался. Петьку надо было проучить, но как? Не собаку отравил, не пойдёшь и не скажешь, что Петька гнида последняя и надо его привлекать. Да и не видел никто, как он всё сделал, а не пойманный – не вор. Следы? Никто и не станет в них разбираться, скажут: мало ли кто у тебя был.

И всё же Егор чуть не сорвался. Так и не разбросав навоз, он вернулся в дом. Жена уже ушла, и хотя до работы оставалось ещё полчаса, Егору не хотелось одному сидеть в избе. Он вышел на крыльцо и тут увидел за плетнём Петьку. Тот возле поленницы колол дрова. Момент был подходящим, можно было кое о чём спросить Петьку, и Егор направился к плетню. Он увидел, что Петька его заметил, но не подаёт виду, продолжая с усердием махать топором.

– Петька! – позвал Егор.

– Ай? – откликнулся Петька, оборачиваясь и разыгрывая полную неожиданность.

Но Егор не собирался разводить дипломатию.

– Ты зачем отравил волчицу? – хмуро спросил он.

– Волчицу? Какую волчицу?

– Ты дурачком-то не прикидывайся, знаешь какую.

Петька чувствовал себя за плетнём как за границей, потому соответственно и держался.

– Да иди ты со своей волчицей! Целуешься с ней и целуйся, я-то здесь при чём?

– Сволочь ты, Петька! Скажешь, и в огород не заходил?

– А ты видел? – нагло спросил Петька.

– Если б видел, я б тебе ноги выдернул!

И тут Петька, видно, уверенный, что плетень спасёт его не только от Егора, но и от грома небесного, совсем разошёлся.

– А этого не хочешь?

Как и большинство спокойных по натуре людей, Егор мог долго терпеть, но, если загорался, остановить его было трудно. Петькин жест взорвал его, и он, с хряском выдернув из плетня кол, стал перелезать через плетень.

– Только попробуй! – закричал Петька, поднимая топор.

Но Егор уже перелез и, как медведь, пошёл на Петьку. Тот сначала попятился, а потом повернулся и побежал. Егор сразу остыл. Бросив кол, он тем же путём перебрался к себе на огород и пошёл к дому. Петька что-то кричал вдогонку, но Егор не слышал его. Он не раскаивался в своём поступке, но ему было досадно, что всё так получилось. Теперь жена укорит, как только обо всём узнает. А что узнает, Егор не сомневался. Уж теперь-то Петька побежит жаловаться прямым ходом. Скажет, что Егор чуть не убил его, да ещё и плетень сломал.

Но Петька не нажаловался. За себя испугался, понял Егор. Рыло-то в пуху. Хоть и волка отравил, а всё же не своего. Но дело даже не в этом. Отравил бы где-нибудь – ещё туда-сюда, а то ведь на чужом огороде. Как вор забрался, ночью. Думал всё будет шито-крыто, а теперь понял, что Егор молчать не будет если что. Небось ждёт, как бы Егор сам не нажаловался. Не пойду, не бойся, комариная твоя душа…

Глава 3

Волчица подыхала. После промываний её больше не рвало, но теперь она исходила слюной. Слюна текла безостановочно, и Егор не успевал вытирать волчице морду.

За шесть дней, что волчица лежала на мосту, она ни к чему не прикоснулась, хотя Егор ставил перед ней и мясо, и воду. Обессиленная, она не могла поднять даже головы. Дородством и упитанностью волчица не отличалась и раньше, теперь же от неё остались кожа да кости, и Егору иногда казалось, что она уже не дышит. И только притронувшись к ней, он ощущал живое тепло.

– Пристрели ты её, Егор, – просила жена. – Сил нет глядеть, как мучается.

– Пристрелить никогда не поздно, – отвечал Егор, продолжая ухаживать за волчицей.

Когда он принёс её с огорода, он и сам не верил, что она выкарабкается и на этот раз. Была, верно, небольшая надежда на то, что помогут промывания, но кто его знает, когда Петька дал отраву? Может, с вечера ещё, и яд уже разошёлся по всему телу. А может, Петька пожадничал, потому волчица и не сдохла сразу. Как бы там ни было, но, когда обнаружилось, что она хоть и дышит на ладан, но не подыхает, Егор решил ждать до конца. Он не осуждал жену за попытки склонить его к последнему шагу. Не каждый может изо дня в день смотреть на чужие мучения, к тому же, если говорить прямо, во всём деле с волчицей жена была сторонней наблюдательницей и не могла чувствовать того, что чувствовал Егор.

Так было и два месяца назад, когда он приволок волчицу из леса, и когда жена так же просила пристрелить её. Для неё полуживая волчица была одновременно и помехой и причиной для лишних переживаний, и она, никак с нею не связанная, простодушно полагала, что от всего можно избавиться одним решительным действием. Но это действие шло вразрез с тем, что незаметно, но прочно установилось в душе Егора за последнее время и стало как бы новой совестью. Полгода противоборства с волчицей не прошли даром. Оба они чуть не погибли в этом противоборстве, но даже не это подействовало на Егора, а внезапность перехода от жизни к смерти, пережитая им в тот декабрьский день, который едва не стал для него последним.

Связь между жизнью и смертью оказалась неразличимой. Но тонкая, как паутинка, она в то же время была крепче волчьей жилы, и это поразило Егора. Ему впервые подумалось, что нить и его жизни, и нить жизни волчицы, наверное, вытканы прочно и надолго, но они сами чуть не оборвали их. Чужое прикосновение – вот что оказалось губительным для этих связей, а потому ни у кого не было права притягиваться к ним по собственному усмотрению. Именно это, пока ещё чувственное, осознание всё сильнее овладевало Егором прошедшей зимой. Быть может, оно так бы и заглохло, убей он тогда волчицу, но она выжила, и это было как знак. Стало быть, не судьба, сказал Егор, и не ему дано распоряжаться жизнью волчицы. Но и намеренно дожидаться, когда она сдохнет у него в доме, он тоже не мог. Вот почему он и стал выхаживать её.

Нынче много повторялось. Снова приходилось спасать волчицу и отговариваться от жены, но если к её просьбам Егор относился по-прежнему добродушно-снисходительно, то спасение волчицы было для него теперь жизненным делом. Оно стало частью его существования, и, если бы волчице потребовалась его кровь, Егор без колебаний дал бы её.

На что он надеялся в этот раз? Даже зимой, с перешибленной лапой и пробитой головой, волчица не была так близка к смерти, как сейчас. И всё же Егор верил, что хоронить её рано. Хотя сам он никогда не пользовался на охоте ядом, ему не приходилось видеть у других, чтобы надёжно отравленный волк не подох бы в первый же день. Волчица жила уже шестой, и, несмотря на то, что всё держалось на волоске, что-то тем не менее не сошлось в планах отравителя и укрепляло надежду в их полном провале.

Это был факт, так сказать, материального свойства, и он брался Егором в расчёт в первую очередь, но было и нечто другое, что тоже клалось на чашу весов. Никто не смог бы убедить Егора в эти дни, что всё случившееся с волчицей – судьба. Не могло быть такой судьбы, чтобы умирать дважды. А с волчицей получилось именно так. Один раз она уже побывала за чертой, но каким-то чудом выжила и вот снова стоит у этой самой черты. Но почему, за какие грехи? Неужели в тот раз он вытащил её лишь для того, чтобы теперь она подохла в слюнях и блевотине? Неужели её судьба – Петька?!

Во что другое, а в это Егор поверить не мог. Выживет, твердил он, сидя над волчицей и прислушиваясь к чуть слышному её дыханию.

Как думалось, так и сбылось.

Всё последнее время Егор находился в постоянном ожидании, даже спал вполглаза, и вот на восьмую ночь ему показалось, что на мосту звякнула цепь. Егор прислушался. Звяканье не повторялось, зато за дверью явственно слышалось поскуливание, словно там лежала не взрослая волчица, а недавно народившийся щенок.

Егор торопливо встал и вышел на мост. Зажёг свет. Волчица, еле держась на ослабевших ногах, стояла в углу и тихо скулила.

– Смотри-ка, встала! – Егор обрадовался так, будто пошло на поправку не у волчицы, а у него самого или у кого-то из родных. – Ах ты, моя милая! – сказал он. – Оклемалась?

Он безбоязненно подошёл к волчице, присел и легонько погладил её по голове. Жёсткая волчицына шерсть за время болезни стала ещё жёстче, а кости так и выпирали под кожей, но в глазах волчицы уже появился живой, осмысленный блеск. Она никак не отозвалась на Егорово прикосновение, не выказала ни страха, ни угрозы, покорно перенеся эту непривычную для неё ласку.

– Сейчас, сейчас! – заторопился Егор. – Сейчас мы тебя, милая, покормим!

Он побежал было в погреб за мясом, но, спохватившись, подумал, что волчицу сначала нужно напоить. Голод волки переносят сравнительно легко, а вот с питьём дело хуже. А эта восемь дней, считай, не пила, как только выдержала?

Егор принёс воды и налил в миску. Волчица жадно прильнула к ней и стала лакать, но сил больше не было, и она лакала медленно, с долгими передыхами. Потом снова легла, с усилием поджав под себя лапы.

– А насчёт мясца как? – сказал Егор. – Давай хоть маленечко, а?

Он сходил в погреб и принёс кусок мяса. От мясного запаха ноздри волчицы расширились, и она взяла кусок в пасть, но проглотить не смогла, не было сил.

– Ну-ка, дай, – сказал Егор. Он взял стоявший на мосту топор и разрубил мясо на мелкие кусочки. – Вот теперь в самый раз, попробуй-ка.

Но даже и такие куски волчица глотала с трудом, а проглотив, надолго замирала, безучастно глядя перед собой.

– Ну давай, милая, давай, – подбадривал волчицу Егор, гладя её по голове. И она, словно понимая, чего от неё хотят, брала кусок за куском и всё так же медленно проглатывала.

В конце концов мясо было съедено.

– Ну и ладно, – сказал Егор. – Больше нам сегодня и нельзя. Спи давай.

Но прежде чем уйти, Егор ещё некоторое время сидел рядом с волчицей, гладил её по голове и говорил ей разные ласковые слова. Он давно не радовался так, как сегодня. И не только потому, что у волчицы наступило улучшение, но и по другой, не менее важной причине. Случилось то, чего он тщетно добивался в течение нескольких месяцев – волчица подпустила его и вела себя так, будто сроду жила у него в доме, будто в ней и не было никогда той ненависти, которая двигала ею чуть ли не год. И это было не просто следствием её физической слабости, а результатом каких-то неведомых Егору превращений, случившихся с волчицей за время болезни. Может быть, эти превращения давно назревали в ней, ведь за время, что она жила у Егора, он не сделал ей ничего плохого, если не считать промашки с намордником, но кто знает, сколько бы ещё выжидала волчица, прежде чем довериться. Болезнь же как будто подтолкнула её к этому: Егор был уверен, что даже находясь в беспамятстве, волчица чувствовала уход за ней, и это тоже каким-то образом повлияло на неё.

Утром Егор снова напоил и накормил волчицу. Она уже была не так слаба, как накануне, и Егор знал, что теперь дело пойдёт быстрее. Раз стала есть, через недельку совсем очухается. Волки вообще звери крепкие, а эта так прямо из ряда вон. Два раза одной ногой в могиле стояла, и хоть бы что!

– Видела? – сказал Егор жене, наблюдавшей, как он кормит волчицу. – А ты говорила.

– Что я говорила? – спросила жена с некоторой обидой в голосе.

– Сама знаешь что! – засмеялся Егор.

– Так я разве думала, что она выживет? А смотреть, как мучается, ну просто сил не было.

– Да ты не обижайся, я не в укор. Мало ли что бывает?!

– Ну а теперь-то что делать? Ведь отпустить собирался. Егор виновато почесал в затылке.

– Собирался, Маш, да передумал. Жалко мне её. Веришь, об Дымке так не жалел. Как подумаю, что отпускать, аж настроение портится. Пускай живёт, Маш, а?

– Да пускай, мне-то что. Но Петьку разве вразумишь? Опять что-нибудь отчубучит.

– Не отчубучит, он нынче тихонький стал!

– Ой, что-то ты загадками говоришь! Аль припугнул уже?

– Припугнул, – сознался Егор и, видя, что на лице жены промелькнул испуг, поспешил успокоить её: – Да ничего не было, не бойся. Поговорили, и всё.

– Поговорили! Он тебе и это припомнит!

– Да и наплевать-то! Вякнет, я тоже молчать не буду. Не хватало ещё Петьку бояться!

Петьку Егор действительно не боялся, а вот с председателем выходило нескладно. Пообещал человеку, что не сегодня-завтра отпустит волчицу, а теперь от ворот поворот. Придётся зайти, поговорить. Председатель, конечно, удивится, потому что думает, что волчица давно уже в лесу, а оказывается «висело мочало, начинай всё сначала». А что делать? Так и нужно сказать: извини, Степаныч, не выгорело дело, и ты уж войди в положение. Нынче же надо зайти, неудобно будет, если председатель узнает обо всём от других.

Волчица поправлялась быстро. Аппетит у неё после болезни был всё равно как после Великого поста, только давай, и Егор замучился с мясом. Если б не мыловары, хоть снова берись за ружьё. Правда, мыловары не знали, куда теперь идёт мясо, думали, что Егор всё ещё ловит волков, и он не разубеждал их. Узнают, что у него живёт волчица, пойдут всякие разговоры, и дойдёт до района, глядишь, объявится какой-нибудь инспектор, потребует застрелить волчицу или штрафом обложит, у них это скоро делается.

Но пока всё было тихо, а с мясом неожиданно помог и Гошка. От него-то чего скрывать, что в доме волчица, Гошка о чём бы ни знал, помалкивает в тряпочку. И вот теперь не проходило недели, чтобы кузнец не принёс чего-нибудь – то требухи, а то просто костей. Где он всё это брал, Егор не допытывался. Приносит – и хорошо.

– Будешь так есть, по миру пойду, – говорил Егор волчице. – Пока ещё куда ни шло, а обрастёшь жирком, снова на паёк переведу, уж не обижайся.

Но шутки шутками, а всё же однажды Егор решил попотчевать волчицу постным. И от коровы, и от овцы оставались отходы, и он, намешав в коровье пойло картошки и муки и добавив немного мяса, дал попробовать волчице. Будет есть, так будет, а заартачится – тут ничего не поделаешь.

Но волчица без всяких понуканий съела всё.

– Умница ты моя, – сказал Егор.

Дело было сделано, действительно большое. Картошки в доме – целый подпол, мука тоже есть, а бросить в пойло кусок-другой мяса – от этого не разоришься. То же кило можно растянуть на две кормёжки.

А потом пришёл день, когда Егор перевёл волчицу на её законное место, в конуру. Чтобы Петька и в самом деле не повторил покушения, Егор перетащил конуру ближе к дому и обгородил заборчиком. Настелил в ней сена, а от блох набросал по углам сухой полыни, связки которой висели у него на потолке.

– Живи, – сказал он волчице. – Тут тебе и воздуху побольше, и дела свои делать удобней. А то ведь дома за тобой не наубираешься.

Наконец-то настали тишь и благодать, о чём давно уже забыли и Егор, и жена, да и волчица тоже. Чего только не случилось меньше чем за год! Чудеса какие-то, удивлялся Егор. Жили себе и жили, и вдруг как прорвало, и всё смешалось и перепуталось, и не поймёшь, где концы. И вот всё улеглось, и всё успокоилось. Председателю Егор сказал, что волчица пока у него. Заболела, мол, а как поправится, тогда он её и отпустит. «Да ну тебя, – ответил председатель, – надоел со своей волчицей. Делай ты с ней, что хочешь».

Петька притих и не показывался на глаза, а волчица жила в своей конуре. Егора она встречала ласково, но без суеты, не так, как бывало, Дымок, который чуть не с ног сбивал, а иной раз даже струйку пускал от радости. Этой суеты Егору и не надо было от волчицы, он был доволен и тем, что глаза её не темнели, как раньше, когда она видела его, а светились жёлто, по-доброму. Лишь иногда он улавливал в её взгляде какое-то пристальное внимание к себе, словно волчица чего-то ждала и знала, что Егор догадывается о её тайном желании.

– Ну чего уставилась, давно не видела? – грубовато говорил Егор, чувствовавший себя неловко от этой звериной пристальности. Когда волчица смотрела на него так, ему казалось, что она и впрямь знает все его мысли и намерения. А что, думал он, может, и знает. Волчице лет семь, наверное, половину жизни она уже прожила, а он по этим меркам совсем ещё глупый, хотя и думает, что умнее её. Был бы умнее, не попался б в тот раз на её удочку. А то влип, как воробей в тёплый навоз.

Но даже такие сравнения не задевали теперь Егора. Вспоминая, как бесился зимой, каким ударом по самолюбию была волчья засада, он лишь хмыкал и качал головой.

Глава 4

Да, время шло. Как всегда незаметно, пролетело лето, протянулась слякотная осень, и снова пришла зима. Пришла и принесла с собой новые неприятности.

Все в деревне знали, что у Егора живёт волчица, но никто ничем, если не считать Петькиной выходки, не показывал Егору какого-нибудь недовольства или недоброжелательства. Выть волчица давно перестала, и кому какое дело, зачем её держит Егор. Может, продать кому собирается.

Однако в последнее время Егор заметил перемену в настроении деревенских. Раньше, встречая его на улице, они приветливо здоровались, спрашивали, как жизнь, как дела: теперь же их поведении появились непонятные сдержанность и насторожённость. Женщины при виде Егора начинали шептаться, а мужики смотрели удивлённо-недоверчиво, как будто знали о чём-то, но верили и не верили.

Поначалу Егор удивился такой перемене, а потом махнул рукой: что он, святой дух какой, чтобы обо всём догадываться? Если что знают, пускай скажут, а не говорят – их дело. Особой дружбы у Егора ни с кем не водилось, он уж и не помнил, когда заходил в последний раз к кому-нибудь в гости. К матери только да к тёще, а так всё в лесу да в лесу. Поговорить по душам он любил только с председателем либо с Гошкой, но к председателю заходил лишь по крайней нужде, а с Гошкой много не наговоришься, молчит целыми днями.

Но Гошка-то и открыл Егору глаза на всё.

С утра они делали полозья для саней. Пахомова мальчишки в кузне не было, болел который день, и Егору приходилось крутиться за двоих – и мехи качать, и то подносить, и это, и там подержать, и тут помочь. Гошка – кузнец, его дело – главную работу делать, а уж ты успевай поворачиваться.