– Почему это? – возмутился Шурик. – Да потому, – скорбно ответил Борька, – что вы оба, негодяи этакие, влюбитесь в нее и, чтобы не перерезать друг друга, умертвите.

– Ладно, – сказал я Борьке, – давай мне лист миллиметровки. Я сниму копию с моего континента. А то, видите ли, выдумал все до самой своей смерти. Раз ты умер, то помалкивай. Мы дадим в твою честь салют наций и разделим твой континент пополам.

– Да что вы, братцы! – обиделся Борька. – Я же еще не умер, вот он я, живой!

Это было только предположение.

– Ну то-то же! – сурово предостерегли мы и принялись за работу.

9

И вот настал момент приземления. Планета Лориаль, блестя, как многогранный камешек, тянула нас к себе все сильнее. Сидя в своих блестящих капельках ртути и сквозь толстые стекла вглядываясь в полыхающие под нами континенты, мы уже вдыхали буйный запах цветочных вихрей и колышущихся трав.

Некоторое время мы еще обменивались сигналами и даже видели друг друга на экранах телеаппаратуры. Кстати, это были три единственные в этом мире станции, кружащиеся над не знающей радиоволн Лориалью.

– Разошлись! – уверенно скомандовал Борька или Борри, как он теперь приказал себя называть.

И его машина тяжелым жучком сверкнула в бушующей бело-синей атмосфере и, точь-в-точь как капелька ртути, пробила клубящиеся облака.

Шурка тоже исчез из виду. Несколько мгновений я слышал его странно охрипший голос: «Серж! Серж!» – звавший меня, но я уже не в силах был ему ответить.

Тяжесть так прижала мою верхнюю челюсть к нижней, что зубы мои закрошились, и нечаянно попавший между ними кончик языка вспыхнул от нечеловеческой боли.

(Это вспомнил я, как в деревне упал с печки и ударился подбородком о скамью, стоящую внизу. Кончик языка у меня до сих пор словно шнурком перетянут.) …Очнулся я в своей кабине – уже, по-видимому, на Лориали. Ярко-розовые лучи солнца ласкали толстое выпуклое стекло иллюминатора, и даже сквозь такую толщину я как бы чувствовал его тепло. Какая-то тень упала на иллюминатор, и от неожиданности я вздрогнул и подскочил в синтетическом кресле. Но это был всего лишь бледно-розовый лист размером чуть побольше журнального столика. Он скатился по овальной броне, я успел только заметить его толстый обломанный черенок с каплей ярко-оранжевого сока, выступавшего из белой мякоти. Эта капля упала на толстое стекло и оставила на нем размазанный след, словно капелька крови на стекле в медицинской лаборатории.

– Ну ты, кончай ломать фикус! – сказал Борька.

Я включил видеосвязь и настроился на Борькину волну.

Борька стоял в белой тенниске и затрапезных джинсах и расправлял свою антенну.

– Эй, старик? – подмигнул он мне. – Вылезай из кабины, здесь чудная атмосфера! Густовата немного, как вишневый ликер. Или ты повредил себе копчик?

«Нет, ничего…» – хотел ответить я, но в это время за плечом у Борьки выступила мохнатая голова с закрученными усами, и два зеленых глаза затикали, как огромные часы.

– Что ты корчишь гримасы? – спросил Борька. – Ах, это… – И он, щелкнув пальцем по объективу, сбил с моего экрана серенького жучка. – Ну, это ты уже в Эдгара По заехал, – засмеялся Борька. – Знаем, читали. Делай, брат, разворот…

– Хватит, – сказал я, – временно у меня иссякла фантазия. Рассказывай ты…

– А чего там рассказывать? – Борька встал и прошелся перед экраном. – Проскользнул сквозь кучевое облако, чуть не ослеп от белого блеска, чуть не оглох от грохота капель, падавших на броню…

– Звукоизоляция, забыл, – напомнил ему я.

– Ах да. Значит, вышла из строя звукоизоляция. Тут меня взмыло вверх…

– Так не говорят, – поправил я.

– Не придирайся… Взмыло вверх, прямо под ярко-зеленое небо, и я понял, что спасен. Автомат сработал баллистическую кривую с прогибом к земле. Потом я медленно спланировал на лесную поляну, но случайно напоролся на чахлый фикус с Эмпайр Стойте высотой и рухнул в лесное озеро.

– Выкарабкался?

– Как видишь! Ну, соединяюсь с Шурри. Что-то фиолетовый континент молчит.

Мы повернулись к Шурке. Шурик сидел в своем кресле с безразличным лицом, и глаза у него были туманные, как будто он только что проснулся.

– Что? Не можешь придумать? – спросил у него Борька.

– Нет! – коротко ответил Шурик. – Нет со мной связи! Пропала связь, поняли?

Минуту мы переваривали эту новость.

– Ага! Ну, это уже дело, – довольный, сказал Борька. – Значит, потеряли мы дорогого и незабвенного товарища. А что нам думать?

– Думайте, что напоролся на молнию и погиб. Что корабль мой сплавился, зарядился током и унес мой труп на вечном электрическом .стуле в космос.

– Но надеюсь…

– Надеюсь! – сказал с удовольствием Шурик. – В самый нужный момент я подключусь.

– Ну, привет, – сказал Борька. – А пока, поддавшись ложной панике, почтим молчанием память героя.

Мы скорбно помолчали минуту. Меня так и подмывало спросить, что за приключение придумал Шурка. А он сидел в своем кресле, маленький, тщедушный, в Борькином костюмчике, и я подумал, что нам и в самом деле было бы тяжело его потерять.

10

– Итак, одни.

– Одни, – сказал мне Борька и отключился.

Откинувшись к спинке синтетического кресла, я попытался представить себе, что произошло с моим товарищем. Я вспомнил бледное, усталое лицо его, знакомый ершик волос и сердитые голубые глаза, вспомнил тихий голос и внезапно весь облился холодным потом ужаса: я точно снова услышал доносящийся ко мне из белой грозовой тучи последний призыв: «Серж, Серж!»

Хрипловатый голос друга еще звучал у меня в ушах, когда я, нажав белую клавишу, освободил мягко распахнувшийся люк у себя над головой, и в лицо мне хлынул теплый воздух с ароматом южных цветов, которые все, в конечном счете, пахнут табаком, а в уши – скрипучее, звенящее и стонущее пение…

– Бабочки, – подсказал Борис. – Поющие бабочки – одно из чудес Лориали.

– Да, – кивнул головой я, – поющие черные бабочки, но сначала-то я думал, что птицы.

– Птиц на Лориали нету, – сказал вдруг Шурик.

Мы с Борькой переглянулись и замолчали.

Мы думали, что нам послышалось…

– Эй, вы, туземцы! – повторил голос Шурика. – Вы слышите, что я вам сказал?

И тут мы так и подскочили.

– Шурри! – заорали мы оба в радиотелефон. – Шурри, черт, где ты? Почему твой экран не горит? Что произошло, командор?

Экран открывателя планеты вдруг слабо замерцал, подернулся сиреневой поволокой, вспыхнул – и разлился голубым светом по нашим кабинам. На экране, живой и невредимый, стоял третий сопредседатель Великого Совета Лориали.

– Ну прямо невредимый! – обиженно сказал Шурка. – Чуть плечо не поломал. Вам бы так, жалкие люди!

– Рассказывай, что случилось! Где ты?

– А дьявол его знает! – сердито проговорил Шурка. – Во всяком случае, не в приличном месте. Я же вам говорил, что вы мне всучили не континент, а какой-то террариум. Слушайте и содрогайтесь.

Шурка закинул ноги на журнальный столик и начал рассказывать:

– Сел я на Лориаль, пожалуй, одновременно с вами. Прилично приземлился, на твердое место, на сушу, не то что вы. Включил приемник – никто не отвечает.

Ну, думаю, ничего, подождем. Пять минут прошло – никакого результата. Ну да, теперь я знаю, что один из вас в это время лежал без сознания, а другой барахтался в болоте.

– Интересно, откуда же ты все это узнал? – ехидно спросил Борька. – По крайней мере я тебе еще ничего не говорил…

– Чудак! – усмехнулся Шурка. – Приемник-то мой работал в продолжение всей этой встряски…

– Какой встряски?

– Да не мешай же ты ему! – с досадой сказал я Борьке.

И Шурик продолжал:

– Итак, не поймав ваших сигналов, я оставил приемник включенным и по внутренней лесенке вышел на поверхность и сел на холодную броню…

– Здравствуйте! – перебил его Борька. – Она была горячая от солнца, понял?

– Зеркальная броня, – сурово ответил Шурка, – тем и хороша, что отражает лучи тепла и не нагревается. Понял? В общем, я сидел на гладкой крыше своей машины и, запрокинув голову, любовался природой. Мне казалось, что я в большом цветочном горшке, а надо мной шумит какая-то фиолетовая герань. А внизу, у толстых вздутых корней, – зеленая трава. Мягкая, пушистая, самая настоящая свежая травка. И вдруг я заметил, что один из толстых корней вздрогнул и начал извиваться узлом. Потом пополз, пополз между стволами, и ему все не было конца. Я подумал – змея, вынул охотничий нож из-за пояса и метнул его в самую середину узла. Фонтан вонючей оранжевой крови брызнул по броне моей машины, и тут между деревьями все взвилось и стало ходить ходуном, заплетаться толстыми узлами. Земля под машиной вздрогнула, и толстое, как бревно, щупальце хлестнуло по металлическому борту. Мгновение – и аппарат мой оказался в центре гигантского клубка конечностей, оплетающих его со всех сторон, как, скажем, пальцы человеческой руки захватывают куриное яичко.

Мы с Борькой даже задержали дыхание, слушая, и спиной я почувствовал, что в дверях каюты остановилась тетя Дуня.

– Я соскользнул внутрь машины и всеми пятью пальцами нажал холодные клавиши управления. Аппарат задрожал, рванулся – напрасно. Все дюзы в днище аэрона хлестали и свистели газом. Машина чуть приподнималась и снова падала под тяжестью розовато-серых щупалец. Вдруг что-то холодное и шершавое пробежало по моей щеке. Я поднял глаза и чуть не умер от страха. Я забыл закрыть люк!

Сейчас из круглого его отверстия почти до самой моей шеи свисало толстое, в обхват, щупальце, а рядом с ним, хватаясь хоботком за край стальной брони, пыталось втиснуться второе…

Шурка рассказывал, то понижая голос до тихого шепота, то почти крича.

– Шершавый хобот пробежался по моим позвонкам, защищенным тонкой синтетической тканью. Я глянул в окно – вернее, в то пространство, что еще оставалось незаслоненным грузными щупальцами зверя, – и отчетливо увидел, как меж деревьями вздымается что-то громадное, как курган, и пульсирующее, словно вынутое из ребер сердце…

– Ох, батюшки! – закручинилась за моей спиной тетя Дуня.

Борька, побледнев, пятернею вцепился в Шуркино колено:

– Ну, давай, не тяни!

А у меня даже рот приоткрылся.

– К счастью, – чуть-чуть порозовев от волнения, продолжал Шурик, – животное не имело намерения извлекать из скорлупы такую маленькую добычу. Видимо, оно не считало, что я – самое ценное в этом металлическом орешке. Щупальце подтянулось, завязалось узлом у входа и, наполнив мою кабину едким запахом испарины, принялось с натугой поднимать корабль над землей. И шеститонный аэрон начал с неохотой поддаваться. В этот момент я нащупал наконец дверную клавишу и вдавил ее в панно. Что-то звякнуло над моей головой. Острый, как бритва, край люка легко отсек мясистый узел, который рухнул мне на плечо вместе с водопадом липкой оранжевой крови. От страшной боли, видимо, щупальца закостенели. Пока древесный спрут убирал раненую конечность и перемещал здоровые на ее место, тяжелый клубок, придавивший машину к земле, ослабел. Я рванул на себя рычаг старта. Огненные струйки пробежали по затянутому потоками слизи стеклу. Через секунду я перестал видеть вообще что-нибудь в облаках пара. Ведь это был ракетный старт, представляете? Тут в боковых дюзах что-то всхлипнуло, машина взлетела, и мясистые листья захлестали по толстой броне. Что-то большое и мягкое протаранил я, как подушку, – это был верхушечный цветок, наверное, – и неожиданный дождь промыл стекло аэрона. Передо мной раскинулось зеленое небо Лориали. Что-то мягко толкнуло меня в щиколотку. Я нагнулся и увидел отрубленное сплетение, которое извивалось у моих ног. На лету я распахнул две створки люка и выбросил конечность спрута вон. Еле поднял, честное слово. Ну, потом перевел машину на кольцевой полет, принял душ и дезинфекцию сделал на всем аппарате.

Потому что мало ли что может быть… Вот теперь летаю по кругу над своим континентом и не знаю, садиться мне или нет. Подсунули континент, называется!..

Шурка замолчал. Он посмотрел на меня, потом на Борьку и заскучал:

– Ну и публика! Вам что ни расскажи – всё проглотите.

11

– Что же это вы изучаете такое страшное? – спросила тетя Дуня.

С добренькой улыбкой, открывающей ровные вставные зубки, тетя Дуня приблизилась к полукругу наших кресел и скрестила руки на груди.

– Да какое тебе… – начал было, тараща глаза и бледнея от ненависти, Борька.

Но Шурик ловко и тихо его оборвал:

– Уроки, тетечка, готовим.

– Вот я и говорю, – вкрадчиво возразила тетя Дуня, – наука уж больно нечеловеческая. Неужели в школе этому учат?

– Это, тетя Дуня, астробиология, – засвидетельствовал я, так как знал, что пользуюсь у вредной тетки кое-каким авторитетом. – Самая что ни есть последняя дисциплина. Задали нам рассказ по астробиологии, да чтобы от первого лица. Для этого и день отгула дали.

Тут я понял по наступившей тишине, что напорол чепухи. Шурка странно моргнул и взялся за подбородок, Борька закрыл ладонями уши и зашипел.

– Вот оно как, – загадочно улыбаясь, проговорила тетя Дуня, – а мне вражина мой объяснил, что у вас учитель труда заболел. Что ж ты мне врал-то, враг?

Или матери пора написать?

– Ч-черт! – процедил сквозь зубы Борька и отвернулся. Шурик с надеждой смотрел на меня.

– Да нет, тетя Дуня, зачем же матери? – глядя на старушку ясными глазами, начал я. – Боря просто торопился, он вообще говорит, как захлебывается.

Учитель по труду заболел – это само собой. Ну, и, чтобы день не пропадал попусту, нам такое задание дали по астробиологии.

– А… – Старушка недоверчиво раскрыла рот.

– А вот по этой самой астробиологии у нас к вам, тетечка Дуня, вопрос.

– Мне нужно было обогнать медленно работающие тетины мозги. – Вот в деревне у вас, в Псковской области, есть змеи или нет? В учебнике пишут, что нет, да нам не верится. Пишут, что очень для них там холодно.

Тетка Дуня перевела взгляд на Шурика, потом на Борю. Все серьезно молчали.

– Да кто пишет-то? – неуверенно начала тетя Дуня. – Они и не были там, наверное. Да у нас под городом Островом их полным-полно. Каждый год кого ни то кусают. А ляжет человек спать на лугу, захрапит, рот раскроет… – тетя Дуня показала, как спящий раскроет рот, – а змея-то и ползет на храп.

Красная, черная, серенькая, а то еще белые бывают, и глаза у них зеленые.

Коли белая укусила, так, считай, погиб человек. Ну, а в рот заползают всё больше серые. Спит человек, бывало, разморится, жарко ему, – тетя Дуня присела на краешек дивана, – и снится человеку сон, будто пьет он квас холодный-холодный. Пока ползет она в горло, значит. Проснется – и криком кричать. Одно только средство от этой беды: топи жарко баню, клади того человека в самый пар – и пускай он дышит над тазом с парным молоком.

Почувствует гадюка молочный дух – и выпадет. Тут ее не упустить, а прутом застебать надо, потому что если раз заползла в нутро, то уж потом повадится.