Наш город мал. Вообще все в нашей стране как бы уменьшилось. Областной город стал похож на наш райцентр, а наш райцентр и вовсе... Вечером ни одного огонька в домах, боятся банды Одноухого. Улицы выходят прямо в поле. Зимой снег прикроет завалы мусора. Все станет белым, округлым. Но весной все равно оголится мусорная земля. И никому в голову не придет убрать все это. Вывезти и сжечь, что ли.

А вот этот дом - желтый с облупившейся штукатуркой, с одним окошком в стене - как будто повернулся к улице задом. Этот дом надо миновать осторожно и быстро. Снаружи-то он такой, как все, а внутри живет глава торгованов. И вот, обхожу этот дом незаметно, а он из этого окошка как вперится гипнотическим взглядом и говорит по-дружески:

- Ты что же это?..

А я что, я - ничего, я только бы - пройти мимо и все.

- Прячешься? Боишься, я тебя пить заставлю?

Это верно, боюсь. Теперь мне нельзя, нарушу лечение. Если потянет, я должен даже ночью срочно звонить дежурному Каэма, и он тут же сделает процедуру, вроде укола, и сразу же исчезнет желание выпить.

А он говорит:

- Зашел бы!..

Я, как обычно, при нем мешкаю с ответом. А он, как обычно, этим пользуется. И калитка в бревенчатой ограде уже отворяется.

- Извини за порядок, - говорит. - Живу один. Баб предпочитаю это... А то мало ли, обчистят, потом ищи ее. Верно?

- Верно, - говорю.

Потому что хочется всю разговорную пластинку поскорей провертеть до конца. Мне с ним почему-то неприятно разговаривать. У него кличка "Очковый". Не потому что он носит очки, эта кличка идет от очковой змеи. Такой гипнотический взгляд. Может быть так, загипнотизирует и забудет!

Не забыл. Смахнул со стола ботинок (у него такой сумбур в комнате, что если кто туда и проникнет, то подумает, что он бедный), и достает из холодильника бутылку. И похвалился еще:

- Эстонская!

- Я - пас, - говорю. - Я завязал.

- Неволить не буду.

И достает колбасу и опять похвалился:

- Финская.

Бокалов поставил два: но это опять для того, чтобы похвалиться.

- Чешский хрусталь!

Но налил только в свой. Это обнадежило. Может и правда неволить не станет.

И вот я отсидел, казалось, уже достаточно. И чувствую, он начинает тянуть время. И понимаю, надо бы поскорее позвонить в клинику Каэма. Поднимаюсь прощаться, но сразу же - бдительный взгляд, трезвый еще, в упор.

- Куда?

- Пора.

- Сиди.

И высится надо мной на стуле. Еще и еще наливает себе, а я сижу под его взглядом. Но вот глаза его гипнотически начинают мутнеть - кажется, задремал. Поднимаюсь. Но, подумайте, таращится! Недобро эдак, обиженно. Виртуозно умел обижаться. Этим и брал.

- Да что ты, ей-богу. Спокойно.

Одна задача у него, чтобы я не ушел. Для чего, думаю, ему?

Оказывается, вот для чего. Попросил завтра сходить в торговище, продать платье, настоящее польское, рукава жиго.

- Ты не понимаешь, моих-то все уже знают в лицо.

Понимал я, зачем ему нужен.

- Не могу, - говорю, - не хочу, не умею.

Тут от обиды глаза его прямо увлажнились.

- Ты это... Скажи мне одно: дружба есть или нет? Или это...

Наливает в оба чешских бокала.

- Ты это... Пей.

Я удержался. Ценой неимоверных усилий. Весь сконцентрировался.

Хитроумное это словечко "это"... Простак, мол, он, тугодум. Ты еще и сообразить не успел, чего ему надобно от меня, а он в уме своем проиграл все твои варианты.

На другой день - торговище.

Держу свое кружевное прозрачное так, чтобы было непонятно: продаю или сам купил. Однако дамы видят насквозь, подходят по-деловому, справляются о цене, ахают. День простоял в позорище. Окоченел. Но к вечеру подошла какая-то дурында, теневичка из провинции, что ли, деньги некуда девать? Приобрела!

Доволен. Возвращаюсь к Очковому. А он ухмыляется натянуто.

- А ведь сейчас - это... Все торговище над нами потешается. Кто у тебя платье купил?

- Какая-то из провинции, что ли... И не торговалась.

- Из провинции. Так вот эта из провинции, сука, не сходя с места, перепродала втрое! Две пачки за тобой.

И оскалился. Так он смеется.

- Так вы же, говорю, сами цену назначили!

- На месте ориентироваться надо! Дурбень недоделанный! Не обижайся. Неприятный случай.

На торговище продал, да еще задешево, французский пистолетик с газовым несмертельным баллончиком. Только ослепляет и на время лишает человека дееспособности. Они у нас сейчас в ходу. Но продал-то я, чтоб не мерзнуть, первому, кто подошел. А продал-то я по неосмотри-тельности мальчику лет двенадцати, который сам продавал цветы бегонии, которые наверняка стащил на кладбище.

Однако, что тут началось!

Вот чего я не учел. Мальчику нельзя! Нельзя маленькому! Это прямо закон такой негласный. Рост рождаемости все падает, они, которые все же рождаются, стали неприкосновенными.

- Что продаешь маленькому, негодяй! - закричала какая-то косая.

- Шатаются, дурью промышляют, - подключилась другая.

Я сразу понял свою оплошность, молю их:

- Тихо, красавицы, виноват!

Но красавицы уже надвигаются.

- Вот сами таких хамов и плодим!

Чувствую, бить собираются.

- Еще и хулиганить! Над кем нашел хулиганить!..

И так далее. У одной появился откуда-то резиновый шланг, хлестнула меня, да больно. И у других откуда-то появились резиновые шланги. Исполосовали меня хорошо. А мальчик прицелился и стрельнул в меня своим неопасным газом. Боль в глазах нестерпимая. И не вижу ничего. И ноги подломились. А дальше ничего не помню, очнулся - сижу, спиной прислонясь к дому Очкового. Наверное, отвели и посадили меня именно тут.

Очковый все может, связи далеко идут. Намекнул мне: ты, мол, без прописки и постоянного места жительства. В сущности, типичный бомж. Смотри, мол, выметут из города. А жилищный вопрос стоит остро.

Устроил мне комнатку. Пусть кособокую, с низким потолком. Наверно, никто из очередников не хотел брать. Надо бы отказаться от этого благодеяния - не хватило душевных сил. Живу теперь оседлый, прописанный, полноправный.

Прибежала Землеройка. Навела порядок.

- Люди видели, что ты похаживаешь к Очковому. Стыдно это! Не понимаю я эту дружбу!

- Какая дружба!

- Дружите, дружите, хуже того, ты у него кромешник на побегушках.

А ведь и правда, - подумал.

- Я теперь в замазке, то есть по мелочевке, по темным их делишкам.

- Теперь жди молодчиков Одноухого. Двух торгованов они уже прикончили. Наверняка и ты у них на прицеле. Зря французский пистолетик продал. Теперь покупай настоящий.

На этот раз она перестраховалась. Молодчики Одноухого не давали о себе знать. К тому же в юные годы я любил пострелять. На стрелковых соревнованиях занимал призовые места, что интриговало городских девушек. Хищный глазомер. Суровый, невозмутимый, опасный. Жалко, в армии разучился. Хотя выстрелить в человека я бы все равно не мог.

Теперь при стучании пешкой по столу, как ни странно, ошибаюсь все чаще. Тупею, подумалось.

Но девушка сказала:

- Вот это другое дело. Это хорошо! Значит, вы расслабились, начинаете жить в мире с самим собой!

И она была рада этому. Взглянула так добро...

Мало нужно нам, чтобы почувствовать благодарность, легко тронуть наше сердце, когда мы отвыкли от таких слов, от такого взгляда.

И тут я увидел вдруг, что деревенский румянец ее померк, что у нее не все ладно в душе, что она-то как раз и не живет сейчас в мире с самой собой.

Вот в этот миг и переместилось что-то в моей груди. Вдруг стала рассказывать мне про К.М. - инициатора и руководителя всего этого. У кого он там в столице побывал на приеме, что ему пообещали, как не выполнили обещания, в какой депрессии он сейчас находится.

- Когда никому ничего не нужно, никто ничего не хочет! Всем удобно, что ничего не происходит. А ему - что-то надо, он чего-то требует. Тогда - очень просто: решили, что его идеи вредны, что он вообще шарлатан. А мы все сектанты. Клинику закрывают, отказали в дотации! В чем же, спрашивается, его преступление? В том, что он собирал людей воедино, возвращал к тому, что когда-то само собой разумелось! И вот - довели его, довели!.. Я сначала не поверила, теперь слухи подтвердились - он запил! Кто бы поверил, пьет по-черному!.. Такой мозг! Уничтожает себя. Он же как ребенок, теперь его самого надо лечить!..

Она уехала из нашего города. Я успел увидеть ее на перроне в финском плащике. Заметив меня, она быстро пошла прочь, потом побежала. Этим же поездом, хотя и в другом вагоне, покидал наш город К.М. Он был под хмельком.

Правда, случай на торговище, отношение ко мне горожан привели меня, как я ни противился, в бар. А потом, как я ни противился, снова - потянуло в бар, чтобы на этом и покончить. Но - тянуло и после этого. Тянуло!.. Обратиться за помощью к К.М.? Так и не довелось его увидеть. И вот его нет. И помощники его разъехались. Так я снова стал опускаться. А что делать? Все пьют. Надо только знать свою норму, сколько грамм - граница, все, и не уговаривайте.

Бацилла эта, алкоголь. Если бы я не зашел в разливочную, где нельзя на вынос, не пришлось бы ночевать на улице, не было бы собрания жильцов, не было бы ничего этого. В повседневной жизни я то и дело совершаю глупые поступки. За мной просто волочится хвост глупых поступков. Глупость моя замаскирована тем, что я говорю как интеллигентный человек, с причастными оборотами. Однако стоит мне принять, как мысль моя обостряется. Чем объяснить, например, что Одноухий так терроризирует город? Милиция раскинула сеть широко, и круги сужаются. Но почему они так долго сужаются?..

И вот к чему это привело.

Возвращаюсь, правда, заполночь уже домой - не могу вспомнить код калитки. А стучать в бревна ограды - жильцов побудишь, жалко. Затемно уходят на работу, проводят там тусклый день, в сумерках возвращаются. Хватает сил лишь на свары с соседями.

Холодно! Попытался подремать на скамейке на бульваре - не заснуть, покрылся изморозью. До утра бегал по мертвым улицам.

На другой день обошел квартиры нашего дома, объявил общее собрание жильцов. От удивления, думаю, почти все явились, собрание состоялось в облезлом чешуйчатом коридоре.

- Сегодня ночью, - говорю, - один из наших жильцов случайно запамятовал цифры кода. И был вынужден ночевать на бульварной скамейке.

- Пить надо меньше, - сказали жильцы.

- На это мы ему укажем. Но раз уж так случилось. Человека могли обобрать, могли пристук-нуть. Поставьте себя на его место.

- Записал бы код и носил бы с собой. И никто бы его не пристукнул, сказали жильцы.

- Записывать нельзя, - возразили другие жильцы. - Пьющий человек, потеряет где-нибудь, любой может воспользоваться.

Но я задаю очередной вопрос:

- А если ваш ребенок? Заигрался на улице или его задержали в школе на занятиях для отстающих? А код сложный, не всем детям под силу. Что тогда?

И тут я понял, что попал в точку. Пронзил сердца. Не знаю, обратили ли вы внимание, я уже написал, что прирост населения в нашем городе сильно понизился. Не теряя времени, я сразу задал вопрос:

- Так что же? Пускай наши дети замерзают на улице? Или еще хуже? Пропадают без вести?

- Пропадают! Пропадают! - вскричали женщины.

- Детки! - попытался возразить кто-то. - Посмотрите, что они пишут на стенах!

- Вы вообще бездетный и молчите!

Массовое возмущение.

Я почувствовал, что собрание жильцов в моих руках.

- Мое предложение. Каждый, кто не тревожится за детей, устанавливает в своей двери собственный код. Что же касается общего замкового устройства в ограде, то ограды снести и на ночное время установить поочередное дежурство.

Долго молчали.