Когда я прихожу к ней, у нас начинается вечер вопросов и ответов.

- Ты на чем приехал?

- На такси.

- На улице холодно?

- Так себе.

- А помнишь, какие морозы были на Печоре?

Если не прекратить это вовремя, мне придется ответить на вопросы об изменении климата и о видах на урожай, поделиться впечатлениями от последнего фильма и высказать свое отношение к алжирской проблеме.

- Слушай, согрей, пожалуйста, чаю,- прошу я только для того, чтобы прервать эту бесконечную цепь вопросов.

- Ой, прости.

Она торопливо вскакивает и, запахнув полы халата, бежит на кухню. Я отодвигаю в сторону книжки, ложусь на тахту, курю и стараюсь ни о чем не думать.

Блаженное состояние. Так бы, кажется, лежал целую вечность, но через семь часов меня снова разбудит будильник и снова, проклиная все на свете, мне придется тащиться к себе на объект, выколачивать из Богдашкина материалы, ругаться с рабочими, начальством или скучать на производственном совещании, для которого, наверное, и завтра найдется повод.

Впрочем, все это можно было бы вынести, если бы меня не торопили со сдачей объекта. Можно бы сдать его в том виде, как он есть. Но уж больно хочется сделать что-нибудь настоящее, чтоб было не стыдно.

Конечно, можно и отказаться от сдачи, именно так я и делал два раза. Но тогда я был помоложе и посмелее. Я легко переезжал с места на место и, живя в палатках или временных бараках, с презрением относился к коммунальным удобствам.

Клава внесла чайник, налила мне чай и пододвинула тарелку с пряниками собственного производства. Сама села напротив и, подперев голову руками, смотрит на меня, как я ем и пью.

- Что-то ты плохо выглядишь,- сказала она.- Ты, по-моему, нездоров

- Хорошие пряники,- сказал я,- как тебе удается такие делать?

- Выпьешь чай, я тебя, пожалуй, послушаю. Что-то мне твой вид очень не нравится,- сказала Клава.

- Нечего меня слушать,- сказал я, - я не патефонная пластинка. Вид мой мне самому не нравится.

Клава взяла мою руку в свою и подержала недолго.

- Пульс у тебя совсем паршивый, похоже, предынфарктное состояние.

- Прошлый раз ты говорила то же самое,- сказал я. - У любого прораба каждый день предынфарктное состояние. Особенно перед праздником.

- Если ты не веришь мне,- обиделась Клава,- сходи к другому врачу.

- Я бы сходил. Если б знал, что меня положат в больницу.

Про себя я подумал, что в больницу лечь сейчас было бы очень неплохо, пускай Силаев сам сдаст мой объект, раз уж он ему так нравится.

- Хорошие пряники,- сказал я.- Где ты достала муку?

- Хорошая хозяйка все достанет. Правда, я хорошая хозяйка?

- Не хвастайся, я все равно на тебе не женюсь.

Она засмеялась:

- Потому что это зависит не только от тебя. Между прочим, как там поживает Зоя?

- Какая Зоя?

- Ну, твоя симпатия. Которая работает в забегаловке. Я думаю, ты имел бы у нее успех.

Все это говорится в подчеркнуто шутливом тоне, но при этом она бросает на меня быстрый и тревожный взгляд. Она боится, что в шутке есть доля истины.

Между прочим, пока я пью чай, происходит такой эпизод. Клава вдруг бледнеет и прикладывает ладонь к груди возле горла.

- Что с тобой? - вскакиваю я.

Она ни слова не говорит. Закрыв глаза, машет рукой. Потом, переводя дыхание, улыбается:

- Да так... ерунда.

- Тебе дурно?

- Немножко. Не обращай внимания.

Я смотрю на нее подозрительно. Это уже не из книжек. Клава вздыхает:

- Дурачок. В конце концов я врач и знаю, что надо делать в таких случаях.

- Ты знаешь это не как врач, а как баба.

- Хотя бы и так,- согласилась Клава.- И поэтому знаю.

Ну что ж, в ее возрасте она имеет право на такой опыт, но все равно это мне кажется оскорбительным. Роза бы так не сказала.

Я отодвинул стакан и встал.

- Ты хочешь уйти?- тихо спросила она.

- Да,- сказал я.

В глазах у нее показались слезы, но она не заплакала.

- Если тебе надоело, ты можешь уйти,- сказала она, помолчав.- Я не буду тебе мешать. Господи, какая я идиотка. Зачем я заставляю тебя нервничать? Ты хороший, добрый, талантливый человек.

Если бы она закричала или заплакала, я бы, пожалуй, ушел. Сейчас я не мог этого сделать.

- Ты опять говоришь глупости,- проворчал я, успокаиваясь.- Никакой я не талантливый. Обыкновенный серый человечишка. И зачем тебе нужно, чтобы я был талантливым? У тебя был уже один талантливый. Разве тебе мало?

Стрелки подошли к двенадцати. Клава долго думала о чем-то своем, потом спросила:

- Скажи, ты меня хоть немножечко любишь?

- Сколько можно спрашивать об одном и том же?

- Не сердись. Просто мне кажется, что ты ходишь ко мне из жалости. Жалость - самое отвратительное человеческое чувство.

- Неправда,- сказал я устало.- Это ты прочла в своих книжках. Было бы совсем неплохо, если бы мы побольше жалели друг друга.

Я уже совсем засыпал, когда Клава толкнула меня в бок:

- Ты знаешь, о чем я думаю?

- О чем? - я не в состоянии был даже сердиться.

- Я думаю о том, как хорошо знать, что всегда рядом с тобой есть такой человек.

Это она обо мне. Книжки не доведут ее до добра.

15

На другой день погода немного улучшилась, с утра показалось солнце. Рабочие сидели на бревнах возле растворомешалки, курили. Большинство из них были мне незнакомы - их прислали другие прорабы по приказанию Силаева. Кто из них чем занимается - видно было по инструментам. Вместе с Шиловым я развел их по рабочим местам, обошел объект и вернулся в прорабскую. В прорабской за моим столом сидел некто Гусев, корреспондент городской газеты. В газете он, видимо, считался специалистом по строительным делам, потому что все время околачивался в нашем тресте. Очерки его не отличались стилевым разнообразием и почти все начинались примерно так: "В тресте "Жилстрой" все хорошо знают бригадира такого-то..."

Увидев меня, Гусев встал из-за стола и пошел мне навстречу. Был он, как всегда, в вельветовых брюках, болгарской куртке из кожзаменителя и в синем берете.

- Привет, старик,- сказал он в порыве высокого энтузиазма и долго тряс мою руку.

"Ну что ж,- подумал я,- как говорит Писатель, время есть, будет тресть".

- А я к тебе по делу,- сказал Гусев, натрясшись вдоволь.

- Очерк обо мне писать?

- Откуда ты знаешь?

- Такой я проницательный человек,- сказал я.- Это тебе Силаев посоветовал?

- Он,- сказал Гусев, вынимая толстый, обтянутый резинкой блокнот.

Это событие я воспринял как дурное предзнаменование. Если уж обо мне решили писать в газете, то покоя теперь не дадут.

- Говорят, скоро главным инженером будешь? - спросил Гусев. Он сел напротив меня и положил ногу на ногу.

- Подожди еще,- сказал я,- может, не буду. И вообще ты бы написал о ком-нибудь другом. Вон хоть о Шилове. Лучший бригадир в тресте.

- О нем я уже писал,- сказал Гусев и сделал пометку в блокноте, должно быть, насчет моей скромности.- Ну давай, чтоб зря время не терять, ты мне расскажи коротко о себе.

- Зачем это тебе? - спросил я.- Все равно напишешь: "В тресте "Жилстрой" все хорошо знают прораба Самохина. Этот высокий, широкоплечий человек с открытым лицом и приветливым взглядом не зря пользуется уважением коллектива. "Наш Самохин",- с любовью говорят о нем рабочие"

Гусев положил блокнот на край стола, вежливо посмеялся и сказал:

- Ты, старик, зря так про меня. Я вовсе не поклонник штампов. Понимаешь, я хочу начать с войны. Ты на фронте был?

- Был,- сказал я.- Могу дать интересный материал.

- Сейчас это не нужно,- сказал Гусев.- Вот к двадцать третьему февраля будет готовиться праздничный номер, тогда пожалуйста. Можем даже вместе написать. А пока мне война нужна для начала. Тут у меня будет так: сорок третий год. Тебя вызывают к командиру дивизии и предлагают взорвать здание вокзала...

Погоди, - сказал я - Я вот никак не припомню, чтобы меня выбывали к командиру дивизии. Я с командиром полка разговаривал один раз за всю войну, когда мы стояли в резерве, и он выгнал меня из строя за то, что у меня были нечищеные сапоги.

- Это неважно,- отмахнулся Гусев.

- Вот понимаешь, я ему тоже говорил - неважно. А он не за разговоры вмазал пять суток строгой гауптвахты. Правда, сидеть мне не пришлось, на другой день нас отправили на передовую.

- Слушай, это все неинтересно,- сказал Гусев.- При чем тут гауптвахта? Я ведь очерк пишу и немного домыслил. Имею я право домысливать?

- Имеешь,- сказал я,- но дело в том, что в сорок пятом году я не воевал, а учился уже в институте, бегал на костылях с этажа на этаж, потому что лекции у нас были в разных аудиториях.

- А ты что, был ранен? - удивился Гусев. - Я не знал. Это очень интересно.- Он записал что-то в блокнот.

- Очень интересно,- сказал я.- Особенно когда тебе в одно место влепят осколок от противотанковой гранаты. Приятное ощущение.

- Да,- сочувственно сказал Гусев.- Наверно, больно было. Но я про войну просто так, для начала. Мне надо показать, что ты взрывал дома, мечтая их строить. Сейчас тема борьбы за мир очень важна. Ты на войне офицером был?

- Нет,- сказал я,- я на войне был старшим сержантом и никаких домов не взрывал, потому что служил в разведке.

- Какая разница, где ты служил,- сказал он,- для идеи важно, чтобы ты взрывал дома. Теперь ты мне скажи еще вот что. Когда ты решил стать строителем: на войне или еще в детстве?

- Да как тебе сказать,- замялся я.- Понимаешь, после ранения я жил как раз напротив строительного института. В другие институты надо было ездить на трамвае, а в этот - только перейти дорогу. А я ходил тогда на костылях...

- Понятно,- сказал Гусев, но в блокнот ничего не записал.- Теперь скажи мне еще: у тебя есть какие-нибудь изобретения или рационализаторские предложения?

- Нет, - сказал я,- я принципиально ничего не изобретаю, хочу посмотреть, получится у людей что-нибудь без меня или нет.

- Ну и как?

- По-моему, получается. Уже изобрели такую бомбу, после которой дома и машины останутся, а мы с тобой превратимся в легкое облачко. Но могу тебя заверить, что я в этом изобретении никакого участия не принимал.

- Да,- сказал Гусев и значительно помолчал.

- Да,- сказал я.- А ты знаешь, кто изобрел чайник?

- Чайник? - Гусев задумчиво потер высокий лоб.- Ломоносов?

- Правильно,- сказал я.- Ломоносов открывал закон сохранения энергии, писал стишки, а в свободное время выдумывал чайники. Только не эти, которые стоят у нас в хозяйственном магазине и у которых отрываются ручки. Их выдумал Юрка Голиков, который работает инженером в артели "Посудо-инвентарь".

Гусев мне надоел, и я нарочно болтал разную ерунду, чтобы сбить его с толку. Ему это тоже, видимо, надоело. Он положил блокнот в карман, бросил окурок к печке и встал.

- Я лучше напишу,- сказал он,- а потом покажу тебе. Хорошо?