Под вечер пришлепала Лада и притащила Александре пластмассовый стакан с тепловатым, а точнее — прохладным кофе и пирог с мясом.

— Жри! — сказала она торжественно. — Очень вкусно.

В одну минуту Лада прогнала видеоинженера с насиженного места, отправив его покурить, сама взгромоздилась на стул и спросила строго:

— Ну, что тут у тебя?

— Конец света, — радостно сообщила Александра, хлебая кофейную бурду. — Ничего не понимаю. Завтра пойду в архив, посмотрю хоть, что он показывал. А то — лес темный.

— Здорово, — оценила Лада ее состояние. — И потому ты счастлива?

— Посиди дома, повой в потолок, а потом говори, — оборвала ее Александра.

— Знаю, знаю… — сказала Лада, рассматривая дырчатые потолочные панели. — Ты у нас несчастная страдалица, а я — ехидна. Что наш муж?

— Все хорошо, — ответила Александра.

— Наш муж объелся груш, — задумчиво произнесла Лада. — Машка, между прочим, совсем черная стала. Что за год такой, у всех трагедии…

— Я на него смотреть не могу, на Ваньку. Как вижу его на пленке, сразу перематываю, — почему-то шепотом сказала Александра. — Не могу…

— Как же ты работать будешь? — спросила Лада. — Тебе на него, как я понимаю, ближайший месяц придется день и ночь смотреть.

— Справлюсь, наверное. — Александра задумчиво покосилась на магнитофон. — Ты знаешь, мне кажется, он найдется. Не верю я, что такого мужика какие-то мудаки могли убить…

— Я его очень мало знала, — печально сказала Лада и закурила тонкую пижонскую сигаретку: она всегда курила не то, что все остальные. — Только в лицо. Ну, и здоровались в коридоре. Не знаю, что тебе сказать, Саш. Васятка тоже говорит — найдется. Просто цену набивают, потому и тянут так долго…

— К Мане нужно бы съездить. — Александра встала и сунула руки в карманы джинсов. — А то я со своими проблемами совсем от нее оторвалась. А ей на самом деле еще тяжелее, чем мне.

— У нее надежда есть, — задумчиво возразила Лада. — А у тебя нет.

— У меня нет, — согласилась Александра. — Это точно.

— Как бонапартист воспринял твой выход на работу, да еще с утра до ночи? — уже обычным своим тоном спросила Лада. Она не была ни распущенной, ни циничной, но, разговаривая подобным образом, проще жить…

— Не заметил, — сообщила Александра, с наслаждением откусывая от пирога. — Про «с утра до ночи» он еще не знает, но, думаю, когда узнает, тоже не заметит. Знаешь, Лад, он тут еды привез из «Седьмого континента» почти на сто пятьдесят долларов. К чему бы это, ты не знаешь?

— На сколько? — выпучила глаза впечатлительная Ладка.

— На сколько слышала, — подтвердила Александра. — Я думаю, может, он жулик?

— Говорила я тебе — не выходи за него! — воскликнула Лада. — А может, он не жулик, а миллионер?

— Это я миллионер, а не он, — отозвалась Александра. — По крайней мере, я больше похожа на миллионершу. Если б ты только видела, во что он одет…

— Я не видела! — отрезала Лада. — Ты же его в секрете держишь, как будто он принц Чарлз, а мы с Маней две герцогини и мечтаем его у тебя отбить.

— Да не в этом дело!.. — с досадой возразила Александра. И они замолчали.

— Поедем, что ли? — предложила Лада. — Девятый час. Я уже все материалы на эфир сдала, мне больше делать нечего.

— Поедем, — согласилась Александра.

— Тогда я за вещами схожу, а ты спускайся. Моя машина на той стороне стоит, почти у входа. Я сегодня рано приехала, мне хорошее место досталось…

Это была вечная проблема — в «Останкине» всегда негде было оставить машину.

— Странно, — внезапно решившись, сказала Александра, когда Лада была у самой двери. — Почему именно меня попросили смонтировать этот фильм? Что-то тут не так.

Лада обернулась, вопросительно посмотрела на подругу:

— Что «не так»? Что ты все время выдумываешь?

— Не могу понять, в чем дело, — призналась Александра. — То ли кажется мне, то ли правда я что-то упустила…

Почему-то интуиция на этот раз подвела Ладу Ильину.

— Когда кажется, креститься надо, — сказала она сердито. — У тебя просто нервное расстройство.

И ушла.

В холле у Александры развязался ботинок.

Она нагнулась, чтобы зашнуровать его, а когда выпрямилась, прямо на нее шла Вика Терехина в голубой норковой шубе и высоких, до безупречных бедер, сапогах.

— Я что тебе сказала, дрянь паршивая? — подойдя вплотную, ласково спросила Вика. Александра даже попятилась от нее: не хватало только публичного скандала в переполненном вечернем останкинском холле.

— Ты что, не поняла? — наступала на нее Вика, — Мне повторить? Я по два раза не повторяю! Что тебе тут надо? Что ты здесь делаешь? Тебя однажды выставили отсюда, еще хочется? Так я мигом организую!

Александра молчала. У нее пересохло во рту и сдавило горло.

— Здесь тебе не место! — Вика говорила спокойно, даже весело. — Здесь не место шлюхам, не умеющим держать себя в руках. Забудь про телевидение, дура, иди где-нибудь полы помой, в каком-нибудь вокзальном сортире! Там твое настоящее место. Поняла? Еще раз увижу — вышвырну из здания к черту!

Она обошла Александру, как неодушевленный предмет, и, обернувшись, добавила, как будто забила последний гвоздь в гроб Александры Потаповой:

— Сучка!

Александра выскочила на улицу, перебежала дорогу, добралась до Ладиной машины и только тут позволила себе заплакать.

Филипп разговаривал по телефону, а Александра без звука смотрела кассету с одной из программ Вешнепольского. В архиве ей дали десятка два обычных, непрофессиональных кассет, которые можно было смотреть на домашнем видеомагнитофоне. Это ее очень обрадовало, потому что какое-то время не нужно было ездить в «Останкино», а следовательно, отпадала опасность встретиться с Викой.

Конечно, она придумала тридцать три достойных ответа, которыми при случае могла бы сразить Вику наповал, но отлично знала, что никогда ими не воспользуется. Слаба и труслива была Александра Потапова. Однажды, на экзамене по химии, она упала в обморок, и бабушка потом сказала, что она ведет себя «недостойно».

Филипп разговаривал по-французски. Александра не понимала ни слова и не понимала даже, о чем можно разговаривать так подолгу. В последнее время у него появилась такая манера: приезжая домой, он ужинал, садился на диван со своей щегольской мобильной трубкой и говорил, говорил… Александре страшно было представить, сколько денег у него уходит на эти разговоры.

Может, у него во Франции любимая, которая ждет не дождется его приезда? Спросить бы, но как-то неловко…

Он уезжал из дома довольно рано, около девяти, и приезжал в десять вечера. Чем он занимается целый день, Александра не представляла.

Ну какие особые занятия могут быть у иностранного журналиста в чужой столице?

Присутствовать на каких-нибудь встречах, брать интервью, скучать на популярных театральных постановках и толкаться в толпе возле Царь-пушки. Что еще?

Но этой программы явно маловато на двенадцать часов, да еще каждый день. Он не писал заметок, его лэп-топ большую часть времени простаивал закрытый. Что-то он на нем, конечно, делал, но к скорбному писательскому труду это, совершенно очевидно, отношения не имело.

Раз в неделю он привозил продукты, и все время на баснословные, по меркам Александры, суммы. По субботам уезжал на полдня, а вечером писал на компьютере какие-то факсы. По воскресеньям опять уезжал, только это называлось "в тренажерный зал", потом смотрел телевизор или приглашал Александру в театр. Когда она отказывалась, а она всегда отказывалась, не смея согласиться, хотя иногда ей очень хотелось бы куда-нибудь пойти, он уходил один и на своем не настаивал.

Это была очень странная, но очень спокойная жизнь. Как раз то, что Александру полностью устраивало.

С ее французским мужем было уютно и… предсказуемо. Она всегда знала, во сколько он приедет и что будет делать. Он по-прежнему горячо благодарил ее за ужин, и никакого подвоха в этих благодарностях она не могла выискать. Занимаясь своими делами, он почти не обращал на нее внимания, но однажды починил древний утюг, который Александра умудрилась уронить с гладильной доски, налетев на нее по дороге в ванную.

Она боялась нарушить хлипкое равновесие, гарантировавшее ей в данный момент относительную безопасность. И еда, которую он привозил, тоже была очень кстати: в последнее время у Александры совсем не стало денег. Статьи она забросила, занявшись фильмом, а деньги за него обещали выплатить только к Новому году. Не на что было даже починить ботинки. Ноги в них сразу же противно сырели, а о том, чтобы попросить у Филиппа денег на новые или хотя бы на починку, не могло быть и речи.

Филипп попрощался традиционным "о'ревуар", которое Александра уже научилась различать, швырнул телефон в угол дивана, потянулся и потер красное уставшее ухо.

— Врубай звук, — велел он Александре. — Так же неудобно.

Изумленная, она повернулась к нему и спросила:

— Где ты взял это слово?

— Какое? — не понял он.

— Ну… «врубай»…

Он хмыкнул:

— Когда-то на одной вечеринке московская журналистка что-то говорила мне про мой слишком правильный русский язык и неформальную лексику. Не помнишь?

— Нет, — соврала Александра.

— Я услышал это слово за бизнес-ленчем. Рядом кто-то сказал: "Врубай телефон, позвонить надо".

Почему-то Александра развеселилась.

— За бизнес-ленчем еще не такое услышишь, — заметила она. — Но всеми этими словами и выражениями нужно уметь пользоваться.

— Еще я выучил слово «братва», "сто пудов" и… как его… А, вот еще: "мимо рыла" и "это совсем не канает", — похвастался Филипп.

Александра захохотала — он так старательно произнес всю эту чушь и был так откровенно горд собой, что она не выдержала.

— Я никогда не слышал, как ты смеешься, — сказал Филипп и посмотрел на нее как-то странно. — Тебе идет…

Она моментально закрыла рот, удивляясь, что так расслабилась и позабыла об осторожности, которой требовало его присутствие.

Он ничего больше не сказал, тем более что в этот момент громко затрезвонил телефон.

— Алло! — проговорил Филипп в трубку, И Александре показалось, что у него недовольный голос. — Это тебя. — Он протянул ей трубку и зачем-то ушел на кухню.

Проводив его взглядом, Александра сказала:

— Да!

— Саша, — просипел в трубке дрожащий голос, совсем незнакомый, — Саш, ты можешь прямо сейчас ко мне приехать?

— Кто это? — перепугалась Александра. — Кто это говорит?

— Саш, это я, Маша, — ответил голос. — Не пугайся. Но я тебя умоляю, если можешь, приезжай скорее…

— Мань, это ты? — переспросила Александра, не зная, что и думать. — Что случилось?

— Приезжай, — сказала Маша и повесила трубку.

Нажав знакомую с детства облезлую кнопку звонка, Александра прислушалась к тишине за дерматиновой дверью. Внутри у нее все мелко тряслось.

— Ну что? — негромко спросил Филипп,

Александра покачала головой. В подъезде старого дома было холодно и сыро, как в погребе. И пахло так же — плесенью, мышами и почему-то картошкой. В соседней квартире неожиданно залаяла собака, Филипп звякнул ключами от машины, которые держал в руках, и все опять стихло.

Александра позвонила еще раз.

Оглушительно бабахнула подъездная дверь, кто-то торопливо бежал вверх, перескакивая через ступеньки. Филипп посторонился, освобождая дорогу.

— Сань, это ты? — закричала Лада, не добежав до них одного пролета.

— Я, — отозвалась Александра. — Маня не открывает.

— Нужно еще раз позвонить, — спокойно сказал Филипп.

— Ну не открывает же! — в приступе какого-то необъяснимого ужаса выкрикнула Александра. Филипп подошел и сам нажал звонок; И долго не отпускал.

— Здрасте, — негромко проговорила Лада, когда он отпустил звонок. — Это вы Филипп?

— Я, — согласился он, — Филипп Бовэ. А вы Лада?

Она коротко кивнула, и все насторожились, потому что за дверью послышалось какое-то шебуршанье — будто пробежала мышь.

— Мань! — позвала Александра, почему-то уверенная, что подруга стоит с той стороны двери, прижавшись ухом к замочной скважине. — Это мы с Ладкой. И Филипп.

Загремел замок, звякнула цепочка, и дверь открылась.

— Быстрее! — прошипела Маша. — Быстрее заходите!

Все втроем они вломились в крохотную прихожую, и Маша моментально закрыла дверь. Снова прогремел замок и звякнула цепочка. Зажегся свет.