В итоге выбрались. Все живы остались. Только флуггер Фрола Кожемякина немного камешками побило. Ремонтабельно.
Но горючки нам не хватило — слишком долго блуждали. Какую скорость успели набрать, вырвавшись из группы Флоры, — с такой, безо всякого ускорения и торможения, по инерции и поплелись домой.
Разумеется, курс мы взяли точно на «Три Святителя». Но из-за гравитационного дрейфа Экспедиционного Флота прилетели мы не домой, а, на посмешище немчуре, в аккурат к линкорам «Кенигсберг» и «Лотарингия». Им еще уклоняться пришлось, чтобы мы их не протаранили.
Тут уже комэску Готовцеву по шее надавали. Ни за что в общем-то. Думаю, в те дни нагоняи летали сверху донизу от главкома Пантелеева до последнего сержанта техперсонала. Адмиралы материли капитанов, те — лейтенантов, лейтенанты — мичманов.
Чтобы никто не расслаблялся.
Остальные учебные миссии — полный мрак. Массовые вылеты. В составе всего авиакрыла. Еще раз — в составе всего авиакрыла! И на закуску — массовый вылет всех москитных сил Экспедиционного Флота. Совместно с немцами и итальянцами. Ух, налетались!
А налетавшись, мы бухнулись в свои кровати и провалились в сон. Прямо в летных комбинезонах. Провалились, как и летали, — все вместе. Всеми москитными силами.
Проснулись мы только во время Х-перехода. Как всегда, ощущения были не из самых приятных. Но после блужданий по астероидным лабиринтам Флоры пресловутое «липкое безвременье» Х-матрицы воспринималось как ужастик для самых маленьких. Про то как в черной-черной комнате черный-черный кот крадет у детишек черную-черную шоколадку.
А пробуждение номер два состоялось уже в районе концентрации Экспедиционного Флота, на траверзе Наотара.
Офицерская трапезная авианосца производила неизгладимое впечатление. Никогда не подозревал, что на военных кораблях возможен такой шик. Одно название чего стоило: не какая-то вшивая «столовая», а «трапезная»!
И это еще скромно. Ей-ей, она заслуживала и более громких имен. Великое Святилище Пищи или, может быть, Олимп Гурманов.
Начать с того, что пилоты, расхаживающие по жилым отсекам в чем угодно, но только не в кителе, к обеду в трапезной обязательно переодевались по-уставному. И даже не ленились пристегнуть оружейные перевязи.
У входа всегда несли караул два мичмана с мечами наголо и в полной парадной форме с аксельбантами. Мичманы буравили взглядом воображаемую точку прицеливания на противоположной стороне коридора, но при этом бдительности не теряли.
Когда мы с Колей, следуя в кильватере за нашими новыми сослуживцами, впервые намеревались перешагнуть порог Великого Святилища Пищи, меч в руках одного из мичманов лег шлагбаумом поперек моей груди.
— Только для офицерского состава, — запорным голосом робота из фильма семисотлетней давности сообщил страж еды.
— Мы новые пилоты из эскадрильи И-02, — сказал я как можно громче.
— Почему не в форме? — осведомился мичман.
— Нам не успели выдать. Мы только-только из Северной Академии! — Я почти кричал.
Расчет оправдался. На мой голос обернулся уже зашедший в трапезную Егор Кожемякин.
— Пропусти этих двоих. Они вроде как тоже офицеры. Хотя и без патентов.
— Без формы не положено, — не повел бровью мичман.
— Да они, может, убьются завтра. Пусти, Володимир, а не то порчу наведу. Ты меня знаешь.
Все это Кожемякин пробасил добродушнейшим тоном. Но что-то в лице «Володимира» дрогнуло. Он молча взял меч «на караул». Проход был свободен.
Тогда, во время первого обеда на борту «Трех Святителей», я понял, что у службы во флоте есть кое-какие плюсы помимо общественного почета, романтики Дальнего Внеземелья и работы для настоящих мужчин. Например, работа для настоящих челюстей и желудков.
Но когда «Три Святителя» прилетел в систему Дромадера и нас пригласили завтракать, стало ясно, что я рано радуюсь.
Как обычно, трапезная была сервирована по принципу шведского стола. На многоэтажных стеллажах, вытянувшихся вдоль стен, громоздились блюда с сыром и балыком, цыплятами табака и ростбифами, стейками и отбивными. Салаты овощные и фруктовые, жареную картофельную соломку, печеные баклажаны и прочие мелочи жизни я даже не упоминаю.
Это все было как обычно.
Но в придачу к «как обычно» имелись: икра севрюжья и белужья, осетрина копченая и жареная, лобстеры, печень налима, свежие ананасы и манго, радужные фиги с Андобанда и оранжевые дули с планеты Махаон, какие-то немыслимые паштетики, коньяки, традиционные вина, саке и даже…
— …Мороженое! — радостно взвизгнул Коля. — С вишенкой!
«Что ж они дитев понаприсылали-то», — читалось на лицах братьев Кожемякиных.
— Это не завтрак… О нет, это не завтрак… — возбужденно потирал ладони Бабакулов. — Это просто полет валькирий какой-то!
— «И поднялся ветер от Господа, и принес от моря перепелов, и набросал их около стана, на путь дня по одну сторону и на путь дня по другую сторону около стана, на два почти локтя от земли», — торжественно продекламировал Фрайман. — «Числа», глава одиннадцать, тридцать один.
— Жратва, конечно, славная, — согласился Фрол Кожемякин. — Да вся не наша, не славянская. Ни тебе груздя моченого, ни зелена вина…
— И ни одного орешка, — подхватил Егор. — Непорядок!
— Можно подумать, раньше давали вам груздей с орешками, — вполне резонно заметил Цапко.
— Муромцы всегда чем-то недовольны, — подал голос Готовцев, и все почтительно замолчали. — Когда я еще в Академии учился, был у нас один муромец, Евлампий. Так он считал, что «Горыныч» название для истребителя вредное. Каждый год писал докладную на имя Генерального Инспектора: «В соответствии с вековыми традициями великого русского народа увещеваю Вас отменить поганое имя нашего славного летающего корабля, известного как РОК-14, и ввести правильное поименование. На выбор: «Сокол», «Ястреб», «Семаргл», «Жар-Птица», «Конек-Горбунок». А в Академию из Инспекции — ответная цидула: «Просим принять дисциплинарные меры воздействия на кадета такого-то». Евлампий наш с губы не вылазил, а все-таки от слов своих не отступался. Уважаю, настоящий мужик. За что и выпьем, — сделав этот неожиданный вывод, Готовцев хлопнул стопку коньяку.
Мы поддержали начинание славного комэска. С коньяком здесь не церемонились и глушили его по-водочному. Я осадил жгучий нектар остреньким печеным баклажаном. Интеллигентный Коля скривился, как от соляной кислоты, и сразу после первой стопки загрузился осетриной. Кожемякины степенно занюхивали андобандскими фигами.
— Товарищи, минуточку внимания! — из центра трапезной донесся звон вилки о хрусталь.
Там сидели наши отцы-командиры — Тоцкий, Шубин и прочие старшие офицеры: командир корабля контр-адмирал Канатчиков, его замы и помы, старшие диспетчеры полетной службы, инженеры, навигаторы. Не хватало только нескольких вахтенных офицеров, которые несли дежурство на главных постах «Трех Святителей». Но и без них за центральным столом цвел пышным цветом оазис флотского величия: окладистые бороды, бакенбарды, высокие адмиральские фуражки, золотое шитье погон, украшенные каменьями ножны именного оружия…
Сжимая потный бокал шампанского, слово держал всеобщий любимец Шубин. Трапезная погрузилась в тишину.
— Товарищи! Только что пришла ориентировка из штаба оперативного соединения «Тиштрия». Пока мы проводили тренировки возле Флоры, действия джипсов на Наотаре вошли в следующую фазу. Так называемые «домны», вероятно, насытились сырьем, начали его переработку и теперь они… растут. То есть увеличиваются в размерах и ветвятся словно обычные деревья. Кроме этого, к противнику идут подкрепления: несколько новых астероидов вышли из Х-матрицы и направляются на соединение с первым караваном. Битва предстоит жаркая. Прямо скажем, нелегкая будет битва. Но проиграть ее мы не имеем права. Если сегодня джипсы заподозрят нас в слабости, завтра их караваны могут появиться не только в других колониях Конкордии, но и в Объединенных Нациях: над Махаоном и Муромом, над Каталиной и даже Землей. Кроме того, не можем мы ударить в грязь лицом и перед нашими конкордианскими союзниками…
Шубин прервался. Помолчал. И закончил:
— … Я поднимаю свой бокал за встречу, товарищи. За встречу с вами, мои дорогие пилоты. На этом же корабле. В этой же трапезной. После победы!
Пилоты бешено зааплодировали.
— Ура!
— Браво!
— Ура командиру!
— Слава человечеству!
— Смерть гадам!
— Даешь Наотар!
Какой-то верткий субъект за соседним столом перещеголял всех. Он выплеснул в зал целую цистерну энтузиазма:
— На каждый удар агрессора ответим двадцатью! Слава Флоту! Слава Российской Директории!
Конечно же, это был мой однокашник Белоконь, приписанный к первой эскадрилье.
— Слава жратве, — пробубнил Цапко с набитым ртом.
Глава 4
Шестой прототип
Угрозы генерала Родригеса не были пустыми.
«Условия» для Роланда Эстерсона были созданы. И «либеральными» эти условия мог бы назвать разве что начальник тюрьмы особого режима. Да и то, иная тюрьма, по крайней мере из расположенных на Земле, лучше подходила для жизни и работы, чем станция «Боливар».
Казалось бы, что плохого в Церере?
Обширная подземная станция, основанная еще в эпоху колонизации планет Солнечной. На станции после основательной модернизации были устроены научно-исследовательские лаборатории и завод по производству истребителей.
На поверхности — военный космодром. Имеется также оздоровительно-развлекательный комплекс для персонала лабораторий и заводских рабочих.
Казалось бы, живи и радуйся. Но на Церере радоваться не получалось. Там даже улыбались редко.
«Пилюли счастья», как назывался в просторечии фармакологический комплекс, прописываемый на Земле лишь заядлым меланхоликам и больным с диагнозом МДП в депрессивной фазе, были на «Боливаре» заместо витаминов.
«Пилюли счастья» лопали все. И дозы назначали себе сами.
Что-то не так было на Церере. Казалось бы, эмуляторы силы тяжести и системы жизнеобеспечения там стояли самые обычные. Такие же, как на сотнях других планеток, астероидов и кораблей. И защитные купола были тоже самой расхожей конструкции.
Наверное, купола работали нормально. Но от главного они не защищали — уже через два-три дня на Церере новоприбывший начинал ощущать себя лишним. Метафизическим посторонним. Человеком, который явился погостить в этом мире без всякого приглашения.
Процент самоубийств на Церере был значительно выше среднего. Травматизм на заводе — ужасающим.
Только совокупными усилиями концерна «Дитерхази и Родригес» и Национального департамента охраны труда удавалось скрывать наводящую на грустные мысли статистику от прессы и прогрессивных слоев общественности Объединенных Наций.
Разумеется, проблему неоднократно пытались решить, не поднимая лишнего шума.
Дизайнеры по интерьеру обклеивали жилые помещения станции «Боливар» обойчиками самой веселой расцветки. Они заставляли коридоры драценами, а вестибюли — корзинами с цветущими примулами.
Обвешивали стены жизнеутверждающими фотографиями — целующиеся дети, торжествующие у ворот супостата футболисты, экзальтированные рыбаки, идущие домой с неслыханным уловом. Все это — для создания «дружественной, семейной атмосферы».
Психологи, насмотревшись на успехи спецов из Конкордии, достигших в деле конструктивной промывки мозгов вершин профессионализма, дрючили трудовой коллектив лабораторий сеансами «ура-гипноза», после которых, как известно, «жизнь становится прекрасна и безумно хороша».
На заводах поднимали зарплаты. В лабораториях — присваивали научные звания направо и налево.
Ничего не помогало.
Драцены и примулы чахли на глазах. «Веселые» обойчики выцветали. Футболисты и рыбаки вызывали отвращение своим неуместным оптимизмом и наигранным довольством.
После сеансов «ура-гипноза» пациенты начинали плакать и терять вес. Пришлось отменить сеансы. Обрадованные психологи смылись с Цереры с первым же грузовым судном.
Рабочие начисто пропивали зарплаты в кабаке при космодроме и увольнялись без всякого сожаления. Лаборанты и аспиранты, наплевав на степени, разрывали контракты, выплачивали неустойку и сматывались, сматывались, сматывались…
Казалось, сам воздух на станции «Боливар» враждебен человеку. Казалось, даже безжизненный грунт Цереры дышит ненавистью. Мистика!
Некогда аспиранты в лаборатории затеяли конкурс на выявление героя, которому удастся заснуть без снотворного три ночи подряд. Приз — пятьсот терро.
К моменту прибытия на «Боливар» конструктора Роланда Эстерсона пятьсот терро оставались в призовом фонде уже более двух лет…
Первое время Роланд не унывал. Он попросту не мог себе позволить унывать, ибо это означало снижение работоспособности, а снижение работоспособности означало автоматическое продление срока пребывания на проклятой станции.
Он знал — в отличие от рабочих и сотрудников лаборатории, которые могли выбраться с «Боливара» хотя бы ценой огромных штрафов и навеки испорченного резюме, он будет сидеть здесь, пока не закончит. Или пока не умрет.
Даже если теперь он вернет полученные восемь миллионов концерну «Дитерхази и Родригес» в обмен на свободу, никакой свободы он не получит. Потому что им не нужны восемь миллионов.
Им нужен истребитель.
«Дюрандаль» любой ценой.
Концерн «Дитерхази и Родригес» рассчитывает заработать на «Дюрандале» сотни миллиардов терро, не говоря уже о политическом капитале и лаврах защитников отечества. В этом Роланд был совершенно уверен. Как и в том, что война неизбежна и что начнется она совсем скоро — зачем иначе вся эта спешка, все эти истерики генерала Родригеса?
Другой вопрос, с кем будут воевать земляне на этот раз? Ответа Роланд не знал.
Впрочем, какая ему разница? Даже если в новой войне противником окажутся разумные инопланетные микроорганизмы, лучше ведь гвоздить по летательным аппаратам микроорганизмов из истребителя, оснащенного защитным полем…
Было и еще одно обстоятельство, которое заставляло Роланда держаться, вкалывать по шестнадцать часов в сутки, — его люди. Из лабораторий Санта-Розы с ним прибыли двадцать четыре человека.
Инженеры-технологи, инженеры-программисты, филдеры, то бишь «инженеры поля», защитного поля, конечно, а также аналитики, стажеры и, наконец, его незаменимая секретарша, сеньора Талита — все они составляли то, что на языке корпоративных вечеринок называлось «командой Эстерсона».
Члены «команды» находились в том же патовом положении, что и их босс. Разве что ответственности на них висело меньше.
Все они страдали бессонницей, а когда удавалось заснуть — ночными кошмарами. Сидели на «пилюлях счастья». Жили одной радостью — сеансами связи со своими семьями, которые у многих из них, в отличие от Эстерсона, были.
У большинства медленно съезжала крыша.
У сеньоры Талиты, например, на Церере проснулась тяга к живописи. Она начала рисовать.
Рисовала она сплошь черные кляксы на тошнотворно-зеленом фоне. По одной кляксе в день — сеньора Талита утверждала, что в районе десяти вечера на нее обязательно находит вдохновение.
Эти рисунки были очень похожи. Менялись разве что интенсивность фона и пропорции клякс — иногда они смахивали на головастиков, иногда — на картежные трефы.
В остальном сеньора Талита оставалась образцом адекватности и здравого смысла. Но Эстерсон чувствовал: это ненадолго. Помощник и протеже Роланда, двадцатишестилетний эксперт по отказам аппаратуры Андрей Грузинский, который сильно напоминал Эстерсону себя самого в том же возрасте, а потому вызывал симпатию, тоже, если можно так сказать, отличился.
Грузинский потерял голову из-за чернокожей филдерши Джун Донн.
Поделиться книгой: