- Конечно, - тут же подхватывает председатель. - Под маркой демократизации вы развели самый матерый бюрократизм. Или вы не знаете, что в нашем веке существует такая связь, которая называется телефонной? Это раньше не доверяли друг другу: ты дай мне бумагу, звонок к делу не пришьешь. Мы хорошо помним, с каких пор это началось. Теперь у нас другая эпоха. У нас - демократия, но управляемая. Или на вашем заводе об этом еще неизвестно?

- Мы и писали и звонили, Николай Семенович, - с тупой обреченностью твердит Глебовский. - И толкачей посылали. Половину оборудования мы все-таки выбили... - Глебовскому приходится туго, шрам на щеке потемнел, тем не менее он отбивается довольно успешно.

Мне определенно нравится главный инженер Глебовский. Я даже готов простить ему его канцелярит. Сразу видно - это знающий, полевой человек, его не так-то просто сбить с панталыку. Но в то же время я прекрасно понимаю, что человек, которого вызвали в народный контроль, не может быть правым. В народный контроль зря не вызывают. И прежде чем началось сегодняшнее заседание, вопрос долго и тщательно прорабатывался. Инспекторы проверяли работу завода, выслушивали мнения заинтересованных сторон - и вот сейчас идет публичное разбирательство, которое и должно выявить конкретных виновников.

Пока же факты против главного инженера: правительственное решение не выполнено, шрифтов из пластмассы нет.

- Итак, товарищ Глебовский, судя по вашим словам, во всем виноваты райисполком и механический завод? - председатель доволен своей репликой и обводит глазами членов комитета, чтобы проверить их реакцию. - Это они не освободили для вас общежитие, это они не поставили вам термопластавтоматы. А в чем же ваша вина?

Вопрос поставлен в упор.

Глебовский медлит с ответом.

14

- Послушай, Валентин, что сегодня с тобой происходит?

- Ничего особенного, Оленька, просто устал немного на работе - и все.

- Я же вижу по твоим глазам - что-то случилось. Пришел с работы - не поздоровался. На Светочку не посмотрел. Я приготовила на ужин любимые пироги с капустой - ты даже не заметил.

- В самом деле, какие замечательные пироги. Ты у меня просто молодец, Олюша.

- Почему ты разговариваешь со мной, как с ребенком? Почему ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

- Очень вкусные пироги. Налей еще чашечку чая...

- Валентин! Я запрещаю тебе разговаривать со мной в таком тоне.

- Повторяю тебе, Оленька, ничего не случилось. На работе все в порядке. Послезавтра суббота. Поедем на дачу. Возьмешь купальник, будем купаться. Я люблю смотреть на тебя, когда ты в купальнике.

- Не заговаривай мне зубы. Я все равно все вижу по твоим глазам. Но если ты не хочешь разговаривать со мной - твое дело.

- Ольга, что ты делаешь? Зачем ты лезешь в мой пиджак? Я запрещаю...

- Ага! Вот оно что. Вот, оказывается, в чем дело. Тебя вызывают в эту ужасную организацию...

- Ты говоришь это таким тоном, словно не телефонограмму прочитала, а записку от любовницы.

- Валентин. Скажи мне честно. Это очень серьезно?

- Просто очередная неприятность по работе, я не хотел волновать тебя...

- Не пытайся меня утешить. Опять ты хочешь обмануть меня. Ты ведь главный... У тебя много завистников - я знаю.

- Ну хорошо. Только успокойся. Садись сюда, мой домашний контроль. Обо всем доложу.

- Только не пытайся что-либо скрыть.

- Эта история опять из-за той же дурацкой пластмассы. И все можно объяснить очень просто: нам, то есть заводу, невыгодно выпускать новые шрифты...

- Я понимаю - опять эти тонны. Так и скажи об этом на своем контроле. Рубани правду-матку.

- Понимаешь ли, Оленька, прямо нельзя. Когда говоришь с женою, то правду-матку можно. А там, наверху, не любят, когда вину сваливают на других. Им важно найти стрелочника. И в данном случае - стрелочник это я.

- Тебя могут снять с работы?

- Не думаю. Сейчас не те времена. Ну, проработают, накачают... Теперь это называется - профилактика.

- Нет-нет! Все равно ты должен оставаться принципиальным и выложить им все. Я за то и люблю тебя, что ты всегда борешься за правду.

- Вот видишь, какая ты у меня умница. И поэтому ты должна меня понять: я же не могу так прямо и заявить: "Мы не делаем, потому что нам это невыгодно". У меня тогда партийный билет потребуют выложить.

- Неужели может дойти до этого? Ты меня пугаешь.

- Нет, до этого еще далеко, я уверен. Разве я виноват в том, что у нас такая система планирования? Мы с директором все обсудили... Всю линию поведения.

- Но у нас не любят объективных причин. Они их боятся. Недаром было сказано - субъективизм.

- Оленька, прости меня. Конечно же я должен был сразу рассказать тебе обо всем. Ты у меня настоящая жена главного инженера. Вот поговорил с тобой - и на душе легче стало.

- А на дачу мы все-таки поедем. И я надену твой любимый купальник...

15

12.05.

- Почему же вы не отвечаете, товарищ Глебовский? Я готов повторить свой вопрос - в чем ваша вина?

Глебовский наконец принял решение.

- Наша вина в том, - твердо говорит он, - что мы не сумели вовремя добиться решения этих вопросов.

- Только и всего? - Воронцов сильно удивлен. Карандаш встал торчком. Вы слышали, товарищи члены комитета? И, кажется, это было сказано на русском языке?

Но Глебовский упрямо стоит на своем. Волевой и упрямый, что правда, то правда.

- Да, я готов повторить это. Я сказал то, что думаю и что есть на самом деле.

- Хорошо, товарищ Глебовский. В таком случае разрешите мне помочь вам с ответом.

- Я сказал все, что мог. Разрешите мне идти? - Похоже, Глебовский чего-то недоговаривает. Интересно, каким он был на фронте? Там, наверное, рубил напрямую. Я хорошо понимаю Глебовского: тоже когда-то был молодым и дрался за принципы. А сейчас и я научился дипломатничать. Время идет, и все мы потихонечку, незаметно для самих себя становимся центристами...

Но Воронцов еще не собирается торжествовать победу. Глебовскому уготовлен новый сюрприз.

Время 12.15. Жара густеет по углам. Похоже, что в повестку дня мы не уложимся. Хорошо еще, что перекальных ламп не зажигают. Осветитель по-прежнему скучает в углу.

- Подождите, товарищ Глебовский. Сейчас мы послушаем выступления других ораторов. - Воронцов заглядывает в бумажку: - Слово имеет товарищ Анисимов.

Услышав, что его вызывают, у окна, ближе к столу председателя, поднимается невысокий мужчина с белым бескровным лицом и сплющенным лысым черепом.

- Слушаю вас, - говорит он с готовностью. Вся поза говорящего, поворот головы, интонация голоса как бы подчеркивают его всяческое уважение перед столь высоким собранием. Он выходит к трибуне и встает рядом с Глебовским.

- Объясните комитету, товарищ Анисимов, почему вы до сих пор не освобождаете общежития?

Лысый начинает барабанить скороговоркой:

- В этом году, Николай Семенович, в нашем районе почти не было нового ввода. К тому же мы выполняем известное вам решение о предоставлении жилой площади в первую очередь инвалидам Отечественной войны второй и первой группы. Это решение в настоящее время почти закрыто нами целиком на сто процентов. Тем не менее я должен доложить комитету, что товарищ Глебовский, мягко говоря, не в курсе дела: решение райисполкома о выводе общежития со шрифтолитейного завода уже состоялось, и оно безусловно будет выполнено.

- Когда же оно состоялось? - невольно удивляется вслух Глебовский.

- Вчера вечером, - не моргнув глазом, отвечает лысый.

- Как же так, товарищ Глебовский, - поучительно говорит Воронцов. Восемь месяцев вы не могли добиться решения такого простого вопроса, а теперь за три часа взяли и решили?

Глебовский явно не ожидал такого поворота событий. Ему вообще сегодня приходится несладко: бьют со всех сторон. Однако он еще держится:

- Я уже докладывал вам, Николай Семенович, что имел вчера разговор в райисполкоме, и этот разговор происходил в присутствии инспектора народного контроля.

- Ах так, - довольно ухмыляется Воронцов. - Значит, вам няньки нужны в образе народного контроля? Почему же вы раньше сами не пришли в комитет, а сидели и дожидались, пока вас сюда за уши вытянут?

- Я могу только порадоваться тому обстоятельству, что решение наконец-то состоялось. - Глебовский с вызовом глядит на Воронцова. Спасибо вам за помощь.

- Когда вы освободите общежитие? - спрашивает Воронцов у Анисимова.

- К первому августа, - радостно сообщает тот. - Как в решении записано, так мы и исполним.

- Хорошо. Мы потом проверим ваше заявление. Можете садиться. А сейчас попросим выступить товарища Матвееву.

Тут и непосвященному ясно, о чем речь. Матвеева - представитель механического завода, на который жаловался Глебовский. Такой уж порядок издавна заведен в народном контроле: на заседании присутствуют все заинтересованные стороны. Чуть попробуешь соврать, тебя сию же минуту выведут на чистую воду...

Только так может выявиться истина.

Сейчас мы узнаем, правду ли говорил главный инженер, ссылаясь на механический завод. Глебовский, видимо, знаком с Матвеевой: я замечаю быстрый взгляд, которым они переглянулись меж собой.

К тому же и у Матвеевой, наверное, есть подарок для Глебовского: с пустыми руками в народный контроль не приходят.

Время 12.22.

16

Однажды зазвонил телефон. В трубке раздался женский голос:

- Это Виктор Игнатьевич?

- Да. Слушаю вас.

- Сейчас с вами будет говорить председатель комитета народного контроля города, депутат Верховного Совета РСФСР, член бюро горкома партии Николай Семенович Воронцов.

- Хорошо. Я слушаю.

- Одну минутку, соединяю вас... Простите, Виктор Игнатьевич, Николай Семенович говорит сейчас по другому телефону, сейчас он освободится. Простите, пожалуйста.

Я с недоумением ждал. Наконец в трубке что-то щелкнуло и заговорил бодрый мужской баритон.

- Воронцов слушает.

- Вы хотели говорить со мной?

- Это Виктор Игнатьевич Ставров?

- Да.

- Вы могли бы приехать в горсовет, в комитет народного контроля?

- Когда вы хотите, чтобы я приехал?

- Прямо сейчас.

- У меня на двенадцать часов назначена встреча в Обществе по распространению научных знаний.

- Если вам не трудно, перенесите ее.

- Хорошо, я приеду.

- Комната девятнадцать, второй этаж.

Я положил трубку. Что бы все это значило? Народный контроль? Для хороших дел туда не вызывают. Однако разговаривали со мной весьма благожелательно, вряд ли так разговаривают с людьми, когда их вызывают для того, чтобы пропесочить.

И все же - за что меня туда вызывают?

Я быстро собрался и поехал. Жена только и сказала на прощанье:

- Ни пуха тебе, ни пера. Но если что-нибудь плохое, ты сразу позвони мне из автомата: "У меня портсигар сломался".

- Портсигары не ломаются.

- Тогда часы - мои часы сломались. Или подметка прохудилась. Что-нибудь любое нехорошее. Я пойму.

Я ехал в троллейбусе и мучительно раздумывал - в чем же я проштрафился? И ничего не мог придумать: перед своей партийной совестью я чист как стеклышко.

И все же?

Вдруг на меня жалобу написали? На работе ведь всем не угодишь. Кто-нибудь взял да и капнул. А может, бывшая жена написала на меня заявление? От нее вполне можно ожидать такого поступка. Впрочем, вряд ли такие дела разбираются в народном контроле.

А может решили меня проверять? Весь наш институт. Кто из нас без греха? Построили загородный пансионат для сотрудников, а назвали его испытательной станцией. Двух молодых кандидатов держу на трех ставках.

Ну и пропесочат меня...