- Пошли, - сказала она.

В коридоре нас ждала Светка. Живот у нее заметно подрос. Она тихонько всхлипывала, утирая кончиком платка слезы. Я почувствовал, что произошло что-то ужасное и непредвиденное, но спросить боялся. Мы молча пошли по лестнице.

У подъезда стояло такси. Мы уселись в него так же молча.

- Пожалуйста, к Военно-морской академии, - сказала мама.

И тут я догадался.

У подъезда академии стояла вереница машин и автобусов. Нас встретил офицер и повел маму под руку вверх по лестнице. Мы с сестрой шли сзади.

Двери актового зала были широко раскрыты. В них бесшумно входили люди. Из зала выплывала траурная мелодия.

Посреди зала на возвышении стоял гроб, обтянутый красной материей и окруженный венками с траурными лентами. В гробу лежал дед в адмиральской форме. У гроба навытяжку стояли курсанты с карабинами. Блестели примкнутые штыки.

Нас усадили на стулья с правой стороны.

В зал входили люди, возлагали цветы, оставались стоять, глядя на деда. Он лежал с плотно сомкнутыми губами, будто улыбаясь загадочно и горько. Мне было страшно смотреть на него. К нам подходили, шептали какие-то слова. Потом началась панихида.

Слова с трудом доходили до меня. "Крупный флотский военачальник", "честный и принципиальный", "беззаветное служение Родине". Мне вспомнилось, как он подмигнул мне, даря часы. Он унес с собою их тайну.

Шестеро офицеров подняли гроб на плечи и понесли к выходу. Впереди колыхалась вереница венков и бархатных подушечек с дедовскими орденами.

В автобусе дед лежал в закрытом гробу между мною и мамой. На крышке покоились его адмиральская фуражка и кортик.

Он так и не подарил его мне.

На кладбище, улучив момент, я отодвинулся назад и, пригнувшись, скрылся за могильными крестами и памятниками. Гроб уже опускали в могилу. Глухо стучала земля о крышку. Вдруг ударил в небо залп ружейного салюта. Я стоял рядом с мраморным крестом, на котором потускневшим золотом была выбита надпись: "Федор Федорович Горбыль-Засецкий, адвокат". На мраморной плите стояла маленькая и тоже мраморная скамеечка. Я присел на нее, и рука сама потянулась к груди, отыскивая часы.

За что он так наказал меня? Ведь я не могу жить дальше, зная, что он лежит тут, засыпанный теплой летней землей. Я со страхом взглянул на матовый вороненый циферблат, в первый раз понимая, что за вещь у меня в руках. Остальное было делом минуты.

Я прыгнул назад ровно на две недели.

...И оказался под водой. Час от часу не легче! Судорожно двигая руками, я попытался вынырнуть, но мне кто-то не давал. Меня держали за плечи, толкали вниз... Вода клубилась пузырьками воздуха. Я собрал последние силы, сбросил чужие руки и вынырнул на поверхность. Передо мной были радостные лица Макса и Толика. Не раздумывая, инстинктивно, я двинул Макса в нос кулаком.

- Ты чего?! - опешил он. - Психованный, что ли?

Кажется, он обиделся и поплыл к берегу надменным правильным брассом. Толик последовал за ним.

Я осмотрелся. Мы были в Озерках. На пляже валялись загорающие. Я поплыл к берегу. Там сидели и лежали наши, среди них Марина. Ни на кого не глядя, я нашел свою одежду, быстро натянул ее и пошел прочь.

- Серый, ты куда? Мы же только приехали! - кричали сзади.

- Прижали мы его, он испугался, - объяснил Толик.

Плевал я на них! Испугался... Я деда только что хоронил.

Я примчался домой и первым делом осторожно выведал у Светки, где находится дед. Она пожала плечами: дома...

- А как он себя чувствует?

- Прекрасно. А зачем тебе?

Я набрал номер телефона.

- Дед, это я, Сергей. Можно к тебе приехать?

- Милости прошу, - ответил он удивленно.

Я поехал к нему.

Вот эти минуты были самыми страшными - когда я ехал в трамвае к деду. Меня прямо трясло. За последние несколько часов я пережил неудачное объяснение с Мариной в лесу, танковую атаку, похороны деда и едва не был утоплен. Ощущения, прямо скажем, разнообразные. Но не это главное. Перед глазами стояли плотно сомкнутые губы деда в гробу.

Он встретил меня приветливо.

- Заходи... У тебя появились новые вопросы?

- Почему новые?

- Ну, ведь мы же с тобою вчера беседовали. Ты мне рассказывал о своих прыжках, как ты их называешь. О своих ужимках и прыжках. Не обижайся.

Вы помирились с Мариной? Кажется, сегодня ты хотел ей что-то сказать в Озерках?

"Любопытная информация", - подумал я, проходя в кабинет. Там все было по-старому. На столе лежала толстая тетрадь в кожаном переплете. Она была раскрыта на последних страницах, усыпанных ровным, мелким почерком деда.

- Что ты пишешь? - спросил я, кивнув на тетрадь.

- Мемуары... - сказал он, как-то странно взглянув на меня.

- Для издательства?

- Для тебя, - дед начал раздражаться. - Я считаю, что каждый человек должен оставить воспоминания о себе для своих потомков. Хотя бы краткие. Наступает час, когда они необходимы сыну или внуку. Впрочем, мы с тобою говорили об этом вчера. Ты забыл?..

Видимо, на этот раз уже я посмотрел на него странно, потому что дед склонил голову набок, озадаченно причмокнул губами, и сразу его осенила догадка.

- Ты прыгал?

- Да, - потупился я.

- Ага, и это произошло до вчерашнего нашего разговора. Ты прыгал вперед, поэтому ничего не знаешь о том, что произошло с тобою здесь, удовлетворенно кивал дед, распутывая загадку. - А сейчас ты вернулся и пребываешь в недоумении...

Я потупился еще сильнее.

- Ну, и как там, в будущем? Какие новости? - спросил он с виду беспечно, но, как мне показалось, с затаенной тревогой.

Я поднял лицо. Это было мучительно. Мы встретились глазами, и дед все прочитал в моих глазах.

- Садись, Сергей... - Он направил меня к креслу, по пути легким движением дотронувшись до груди, где под рубашкой покоились часы. - Часики на месте. Молодец... Я в свое время не догадался всегда иметь их при себе... Молодец.

Я уселся в кресло, дед - напротив. С минуту он смотрел на меня, а точнее, сквозь меня.

- Когда это случится? - вдруг тихо спросил он.

Я посмотрел на него с мольбой. Я не мог сказать ему, когда он умрет.

- Понимаю. Не надо, - остановил он меня. - Надеюсь, я успею закончить это, - дед взглянул на тетрадь. - Значит, ты вернулся из-за меня?

Я кивнул.

- Напрасно. Живые не должны встречаться с мертвыми. Это противоестественно. Они должны лишь помнить о них...

- Дед, возьми их назад, - я вытянул часы за цепочку, и они повисли у меня в руках, как гирька убийцы.

- Спрячь, - поморщился он. - Неужели ты думаешь, что я отступлю перед смертью? Я с нею не раз встречался. Это неприятная дама, не скрою, но можно стать сильнее ее. Тем более когда знаешь, что жизнь и смерть относительны.

- Как? - не понял я.

- Это следствие феномена часов. Ты еще не понял? Значит, ты не дал себе труда подумать над ними. Слушай меня внимательно. Это все чисто логические умозаключения.

И дед прочитал мне теорию часов, то есть теорию пространства времени, которую он вывел из свойств этого удивительного прибора. Конечно, это не было строгой физической теорией - дед не обладал для этого необходимыми знаниями, - но кое-какие понятия об относительности пространства-времени он имел, что, кстати, меня удивило.

Дед сказал, что время - не единственно. Времен - бесчисленное множество. Точнее - временных пространств, как он выразился. Это то же самое, что четырехмерное время-пространство у Эйнштейна, с той лишь разницей, что там оно одно, а на самом деле их бесконечно много.

Правда, я уже предупреждал, что означают слова "на самом деле".

Все эти пространства пересекаются в одной единственной точке. Эта точка и есть мои часы, как вы догадались. Каждое временное пространство можно сравнить с пленкой бесконечного кинофильма, где кадрик за кадриком зафиксированы все состояния Вселенной. С помощью часов мне удается совмещать кадрики разных пространств, будто прикладывая одну пленку к другой, и перескакивать из кадрика в кадрик.

Далее я живу уже в новом пространстве, но с тем, старым, ничего не случилось. Кино крутится дальше. Более того, своим прыжком я порождаю новое временное пространство. Если я впрыгиваю в кадрик своей жизни где-то впереди, как это случилось, когда я попал в казарму, то я лишь мгновенье существую в нем, а дальше кино раздваивается: тот человек, который назывался Сергеем Мартынцевым и дослужился до ефрейтора, с твердой памятью и военными навыками, скорее всего успешно отразил атаку неприятельских танков, а я, впрыгнувший в кадр его жизни совсем из другого времени, повел кино по другому пути и вынужден был бежать, оставив себя в лесу с автоматом в совершенно беспомощном состоянии. Следовательно, там, в будущем, сейчас крутились два сходных кино: в одном - бравый ефрейтор Сергей Мартынцев отражал атаку, а в другом - тот же ефрейтор, внезапно потерявший память и воинский опыт, скорее всего, позорно бежал с поля боя, бросив автомат, и должен был за это предстать перед судом военного трибунала. Существенная разница, не правда ли?

- Так, значит, меня... нас много? - пробормотал я.

- И тебя много, и меня много, и всех - очень-очень много, - весело сказал дед. - Беда только в том, что мы не знаем о существовании друг друга. Иногда слабо догадываемся: все-таки пространства влияют одно на другое. Тогда возникает слабая догадка, воспоминание, будто это уже с тобою было когда-то... Отсюда же предчувствия и сбывшиеся предсказания. Каждый из нас живет бесконечное количество жизней. В близких пространствах они более или менее совпадают, в далеких - расходятся. Может быть, в каком-нибудь дальнем пространстве я еще не родился. А в другом и не явлюсь на свет никогда... И тех, и других пространств - бесконечность. Следовательно? - спросил он, как наш учитель математики.

- Следовательно... - тупо повторил я.

- Следовательно, бесконечное число моих "я" существовало, существует и будет существовать всегда! - эффектно закончил дед.

С минуту до меня доходило.

- Так это же... бессмертие... - пробормотал я.

- Правильно. Бессмертие, - дед почему-то подхихикнул. - Только от такого бессмертия мне ни тепло, ни холодно, поскольку я не общаюсь с другими своими "я".

- Так вот же. Общайся, - я опять протянул ему часы.

- Нет, Сережа, - он отстранил их. - Я уже выбрал. Негоже на старости лет... - дед не договорил.

Он сделался серьезен, ушел в себя. Мы долго молчали.

- Значит, мне осталось совсем немного... - наконец произнес он. - Ну что ж... Надо доделать свои дела. Ступай, Сергей.

Он уселся за стол, придвинул к себе тетрадь. Я поднялся тоже и стоял рядом, как истукан, не в силах тронуться с места.

- Ступай, ступай! - недовольно сказал он.

Я деревянно наклонился к нему, чтобы поцеловать.

- Вот еще новости! В гробу поцелуешь! - раздраженно ответил он, отмахиваясь от меня, как от мухи.

Я поспешно покинул комнату.

Потянулись томительные дни, каждый из которых приближал роковую дату. Я не видел выхода из создавшегося положения. Не допустить смерти деда можно было лишь одним способом: самому прекратить жить. Нет, не убивать себя, упаси Бог, а просто болтаться по пространствам времени в пределах тех четырех месяцев, что прошли от моего дня рождения. Я перестал есть и выходить на прогулки. Напрасно меня вызванивали друзья по телефону, не понимая, что со мною случилось. Мама, конечно, тоже заметила, но даже она не почувствовала, что таится за моею апатией.

- Сережа, что с тобой? - спросила мама, когда я в очередной раз отказался обедать.

- Он влюбился. Точно, - сказала Светка.

- Не похоже... - с сомнением сказала мама.

Оставалось два дня. Я чувствовал себя одновременно как приговоренный к смерти, которому сообщили дату исполнения приговора, и как судья, подписавший этот приговор. В первый раз я оценил мудрость и милость природы или судьбы, не знаю, держащей нас в неведении относительно смертного часа. Притом, что мы уверены в его неминуемости, ибо никому не удалось его избежать, мы живем спокойно и даже веселимся, благодаря сущему пустяку неосведомленности о часе ухода. Точное его знание, даже если час этот отодвинут на сто лет - парализует. Ты перестанешь жить, лишь будешь сто лет считать, сколько тебе осталось.

Оказалось, что это справедливо по отношению не только к себе, но и к близким.

В момент наиболее мучительных раздумий позвонил дед.

- Сережа, ты еще тут? - спросил он.

- В каком смысле?

- Ты не пробовал прыгнуть вперед?

- Нет,

- Напрасно. Это тягостная процедура, поверь мне, и лучше будет, если ты ее избежишь. Мне много раз приходилось провожать близких и друзей.

Со стороны можно было подумать, будто он говорит о проводах на вокзале.

- Улетай, мой мальчик. Тебе еще предстоит много испытаний, - продолжал он.

- Что ты говоришь?! - с досадой закричал я, но тут же вспомнил, что разговариваю с человеком, который послезавтра умрет. - Дед, милый, я не знаю, как тебе сказать... Зачем ты мне их подарил? Что мне теперь делать?

Я едва не заплакал, как первоклассница, ком стоял в горле.

- Ага, я же тебя предупреждал! - ехидно отозвался дед. - Сам виноват. Нечего было их крутить. Экспериментатор! Давай уматывай отсюда, чтобы я тебя больше не видел!

Он прогонял меня в другое пространство.

- Как же "уматывай"? Я же не на ракете, в самом деле... Здесь же останется другой "я"...