Тогда наши техники начали действовать. Леонид Кальченко долго думал над тем, как бы обеспечить летчику защиту и вместе с этим не увеличить вес самолета. В конце концов он нашел выход - убрать из кабины аккумулятор, весивший 30 килограммов. Предлагалось запускать самолет от этого аккумулятора, но держать его на земле. Тогда за сиденьем представлялось возможным установить защитное устройство весом до 30 килограммов. Правда, самочинно вносить какие-либо изменения в конструкцию самолета категорически запрещалось. Но запрет, рассудили мы, распространялся в мирное время, а тут каждый день ожесточенные бои...

Рычагов не сразу согласился с этой смелой идеей. Выслушав инженера, он показал пальцем на высокий дуб и задумчиво сказал:

- За подобную новацию мы оба с тобой будем висеть на этом дереве.

По 6ылo видно, что мысль о незащищенности летчика тоже не дает ему покоя. И через несколько дней он дал "добро" на доработку.

Получив разрешение, Леонид Кальченко со своим помощником - деловым и расторопным испанцем Кастро - принялись искать на заводах и в мастерских подходящую для этой цели сталь. На броню рассчитывать не приходилось, поэтому решили попробовать стальной лист. Кастро в течение дня нашел восемь листов толщиной 12 миллиметров и четыре листа толщиной 8 миллиметров. Взяли по одному листу на пробу и вырубили по выкройке спинки сиденья две первые бронеспинки. Та, которая была толще, весила 28 килограммов, следовательно, вполне заменяла по весу аккумулятор. Рычагов поручил Артемьеву, Агафонову в мне испытать эти спинки, и мы принялись стрелять в них с расстояния ста метров бронебойными пулями. Результаты были превосходными. На стали толщиной 12 миллиметров остались только вмятины. Восьмимиллиметровая спинка потрескалась, но и в ней не было сквозных пробоин.

Первую самодельную спинку, по приказу Рычагова, установили на самолете испанского летчика Эргидо, который в бою всегда находился в самой гуще свалки и больше всех привозил пробоин. Уже на следующий же день Эргидо вернулся из неравного боя и привез в бронеспинке только несколько пулевых отметин (в сражении под Гвадалахарой этот храбрый, любимый всеми летчик погиб).

6 ноября несколько летчиков нашей группы были приглашены на аэродром Алькала де Энарес на торжественный, вечер, посвященный девятнадцатой годовщине Октября. На вечере присутствовали члены республиканского правительства и видные деятели Компартии Испании, наши советники и военачальники, журналисты и летчики. В числе делегатов от летчиков первой группы в Алькалу попал и я.

Мы, летчики из группы Рычагова, поехали в Алькалу еще и для передачи боевого опыта. Мы знали, что туда прибыла ожидаемая нами вторая группа советских летчиков-добровольцев и что эта группа будет воевать вместе с нами в мадридском секторе на истребителях И-16. Известие о прибытии И-16 несколько сгладило тяжелые впечатления последних боев: теперь мы уже представляли солидную силу и у нас появились шансы стать хозяевами в мадридском небе. Ведь до сих пор мы только сдерживали авиацию противника, теперь же нам были по плечу и более сложные задачи. Понимая, что каждая крупица боевого опыта бесценна для наших товарищей, приехав в Алькаду, мы первым делом пошли знакомиться с ними. И тут я увидел... Сергея Черных!

От радости и неожиданности задаю нелепый вопрос:

- Какими судьбами?! Сергей расхохотался:

- Будто сам не знаешь! Нет, ты подумай, он нас спрашивает, как мы сюда попали!

- Это все Путивко виноват, - слышу из-за спины Черных знакомый голос.

Поворачиваюсь - и глазам своим не верю. Прокоп Акуленко! Вот это да! Ровно три года прошло, как мы расстались...

- А ты думал, ты один такой? - усмехается Прокоп.

- Так, может быть, и Паша Путивко здесь?

- Здесь, здесь, - бурчит Прокоп, - где ж ему еще быть. Ты лучше давай рассказывай...

Ребята теребят меня, но я все никак не могу прийти в себя от неожиданности; вот где судьба свела!

Подходят еще летчики, Паша Путивко появляется. Он ничуть не изменился все такой же спокойный, все та же застенчивая улыбка...

- Давай, - торопит Прокоп, - выкладывай все как на духу...

И я "выкладываю как на духу".

Много всего набралось за три недели боев, а ребята задают десятки вопросов; какие у фашистов машины? чем отличаются от наших? какие излюбленные приемы? как дерутся? какое вооружение? чего боятся? каков ритм боев? режим жизни? как разработана сигнализация? И - до бесконечности, до самых мелких деталей здешнего аэродромного быта. Я рассказываю и рассказываю и, кажется, готов говорить до утра.

Это вечером 6 ноября. А 7 ноября- первый совместный бой силами двух авиационных групп. Большой бой. И первые потери у И-16. За один вечер от всего разве предостережешь...

Школа войны...

Как-то позвонил Ивану Лакееву (ныне он генерал, Герой Советского Союза). Мне понадобилось что-то уточнить из биографии Паши Путивко. А Иван Лакеев был в той группе, и Алькале. Виделись, мы в ту пору раз в месяц, а то и реже. Хотя два соседних аэродрома, но между ними - километры военного времени. А сейчас вот куда как просто; набрал номер телефона - и готово. Только Паше уже не позвонишь. И Сергею. И многим другим.

- Иван, - спрашиваю Лакеева, - ты можешь вспомнить в деталях какой-нибудь бой над Мадридом, в котором участвовал Путивко?

Мы-то почти в каждом бою встречались. Только у нас не было времени выяснять, кто в каком самолете.

Ничуть не удивясь внезапности звонка и внезапности вопроса, Иван ответил так, будто заранее знал, что я позвоню и спрошу об этом. Странное дело: звонишь иногда раз в три года, но время словно не движется, когда речь касается прошлого.

- Если бы не Путивко, - говорит Иван, - у нас с тобой не было бы сейчас возможности перезваниваться. Могу рассказать...

История эта была точно такая же, как та, что произошла с Мирошниченко. Только выручил Лакеева летчик Путивко. Десятки таких эпизодов я вспоминаю в разные времена. Но для Ивана Лакеева эта история - единственная. Да оно и понятно: кто хоть раз ощутил себя на краю гибели - запомнит на всю жизнь...

А Паша Путивко, надо сказать, был прекрасный воздушный боец. Его отправили на родину после тяжелого ранения. Он пытался взлететь под бомбами - Алькалу часто и сильно бомбили, - но истребитель был перевернут взрывной волной. Ранение было серьезным. Некоторое время Паша лежал в мадридском госпитале и, как только немного окреп, был вывезен на родину. Он воевал меньше, чем многие из нас, но успел сбить много фашистов. За победы, одержанные в Испании, мужественный летчик был награжден орденом Ленина. Великую Отечественную войну Путивко встретил командиром полка. И так же, как в Испании, с молчаливым мужеством выходил он победителем в самые трудные дни начального периода Великой Отечественной войны. Командуя полком в сорок первом году, он воспитывал из молодых летчиков стойких и умелых бойцов, методично увеличивал свой собственный счет обитых гитлеровцев. И снова был тяжело ранен.

Последняя встреча с Павлом Путивко у меня произошла случайно.

Я тогда ехал из Восточной Сибири на совещание в Москву. В ту пору я командовал летной школой. Вместе со мной в Москву ехали несколько офицеров из этой же школы, Поезд тащился медленно, подолгу простаивал на крупных станциях. И вот в Новосибирске я вышел на перрон. Вокруг была обычная вокзальная сутолока, особенно свойственная вокзалам глубоких тыловых городов. И среди этой бестолковой суеты мне бросилась в глаза фигура солдата с вещмешком. Он стоял ко мне спиной в отрешенной, спокойной позе. Это спокойствие создавало контраст с общей обстановкой и привлекло мое внимание. Я прошел немного вперед, повернулся, посмотрел солдату в лицо и замер: передо мной был Паша Путивко!..

Мы обнялись. Паша, оказывается, только что выписался из госпиталя и пытался достать билет на какой-нибудь поезд, но это ему никак не удавалось. В ту пору он уже был полковником, только вот его шинель со знаками различий осталась где-то в прифронтовом госпитале, из которого его вместе с другими ранеными поспешно эвакуировали в глубокий тыл. За много недель, которые летчик провел по разным госпиталям, он довольствовался тем, что выдавали раненым госпитальные интенданты. А когда стал выписываться, то нужной ему шинели не нашлось. Задерживаться же из-за этого в тылу Паша не захотел. И так - в солдатской шинели - он оставил госпиталь, полагая, что доберется до фронта и рядовым. Все документы были при нем, только показывать их Павел не решался. Вот и размышлял, что же предпринять, чтобы ехать на запад.

Я потащил его в свое купе. Вопрос с проездом сразу же был решен.

А Паша Путивко, продолжавший командовать полком, через полгода после той нашей встречи погиб. Это произошло осенью сорок второго. Он взлетел на своем истребителе под бомбами, как взлетал не раз, и тут же, над собственным аэродромом, вступил в неравный бой. В этом последнем своем бою, как рассказывали мне товарищи, отважный летчик успел сбить еще одного фашиста...

Однако все это еще впереди, еще будет. А тогда, после неожиданной встречи с друзьями курсантских лет накануне девятнадцатой годовщины Октября, я вернулся в Сото. Снова началась боевая работа. Теперь над Мадридом у нас произошло "разделение обязанностей": маневренные "Чайки" связывали боем истребителей противника, а скоростные И-16 разделывались с бомбардировщиками. Это произошло само собой и стало обычной тактикой воздушного боя.

В один из ненастных дней, когда погода была нелетной и я уже собрался было съездить в Мадрид, Рычагов внезапно отменил поездку. Я получил необычное задание: отыскать в воздухе одиночный самолет И-15 и сбить его!

- Я думаю, что все это слухи про И-15, - сказал Рычагов, - но и слухи мы должны пресечь.

А слухи действительно ходили. Рассказывали, будто порой под вечер в ненастную погоду появляется одиночный "чато" - так испанцы прозвали И-15 - и кружит над позициями республиканцев. Прямо как призрак из старинной баллады. Ну кружил бы себе на здоровье - республиканцы любят "чатос", - да только беда в том, что, покружившись, он разворачивался и уходил почему-то в сторону мятежников. Последнее и заставило Рычагова отнестись к легенде более внимательно. Призрачный "чато" бросал тень на славное семейство наших истребителей. Было высказано предположение, что франкисты в целях разведка используют один из двух наших самолетов, попавших им в руки в самом начале нашего пребывания в Испании. Поэтому, как только пришло новое сообщение о появлении подозрительного И-15, Рычагов решил разобраться с этим окончательно.

В общем, вылетел я в указанный район с твердой установкой атаковать истребитель, несмотря на его республиканские знаки отличия. Рычагов сказал, что все наши истребители оповещены и, кроме меня, в том районе никого из своих быть не может.

Прихожу в указанный район и начинаю патрулировать. Никого не вижу, в воздухе я один. Стараюсь прятаться, прижимаюсь к облакам. Время идет, горючее вырабатывается. За призраками, думаю, трудно охотиться. Но необычное задание разожгло во мне любопытство. Я непременно хочу дождаться таинственный "чато", хотя, судя по всему "призрак" явно отменил свой визит.

Разворачиваюсь после очередного круга, вылезаю из-под тучи и... вдруг сбоку пулеметная очередь! Вот так штука: караулил, караулил, а выходит, проглядел... Очередь выпущена под ракурсом почти девяносто градусов. Поторопился "призрак": если бы он немного пропустил меня вперед, худо мне было бы. Использую этот промах "нечистого" и кладу машину в вираж. Смотрю и глазам своим не верю: атакует действительно наш, но не И-15, а И-16! Мистика какая-то... Может быть, республиканцы напутали и подозрительный самолет не И-15, а И-16? Но это уже совсем невероятный факт: появление у мятежников И-15 еще поддается объяснению, но откуда у них И-16?

Раздумывать, однако, некогда. Кроме меня, ни одного республиканского летчика здесь быть не может. И все же сомнения не оставляют... Может, уклониться от боя?

Неожиданно свалившийся на меня шальной "ишак" отвергает все мои сомнения он готовится к повторной атаке. Значит, хочешь не хочешь - надо принимать бой, хотя воевать с И-16 - это совсем не то, что атаковать однотипную машину. Если на нем опытный летчик, то положение у меня незавидное: у И-16 скорость-то больше. Пока крутимся на виражах - я спокоен. Еще пару витков - и зайду ему в хвост. Но если он вздумает уйти на вертикаль - мне уж некуда деться от его сильнейшей атаки. Знает ли фашист особенности нашего И-16?..

Пока же он не полез вверх, я тороплюсь использовать преимущество И-15 в маневре и стараюсь зайти ему в хвост. Мне это почти удается, но мой противник интуитивно угадывает опасность. Я так думаю, что угадывает, потому что он едва не прозевал свой последний шанс для спасительного маневра. Летчик на "ишаке", видимо, опытный: когда я уже готов нажать на гашетки, он делает единственно правильный в этой ситуации маневр и уходит из-под атаки. Теперь обороняться мне.

С большим трудом удается вторично увернуться из-под удара. На какую-то долю секунды сходимся очень и очень близко. Одновременно поворачиваем головы друг к другу, и тут я чуть не выскакиваю из самолета: меня атакует Прокоп Акуленко!.. Чтоб ты пропал! Машу ему кулаком, защитные очки - на лоб, конечно, всякие слова произношу, понятные даже на расстоянии.

Смотрю - узнал! Подошел, скорость уравнял, руками разводит: дескать, извини, пожалуйста, но я здесь не при чем...

Вдвоем покружились, пока горючего хватало, и разошлись по своим аэродромам; он в Алькалу, я - в Сото. Докладываю о результатах вылета и узнаю, что Прокоп получил точно такое же задание. Оповещение, о котором мне говорил Рычагов, пришло в Алькалу в тот момент, когда Прокоп был уже в воздухе. Для него-то ситуация была вполне ясной: все подтверждалось - одиночный И-15 болтается над самой передовой, да еще и заходит со стороны мятежников (я патрулировал и над их территорией),

У Прокопа в тот день, конечно, была большая радость по случаю того, что он промазал с первой атаки. Редкая радость для истребителя. Я тоже не имел огорчений по поводу неудачной очереди Прокопа. А злополучный "чато" по каким-то причинам так и но появился. Слышать о нем нам больше не приходилось. Возможно, его и вовсе не было.

Войны без потерь не бывает, и погибают на войне по-разному. Для воюющего человека эта горькая истина не является откровением. Но есть потери, которые никак не укладываются в сознании, сколько бы лет ни прошло.

13 ноября над Мадридом была подожжена машина Кости Ковтуна. Вообще-то Ковтуна звали Карпом, но он не любил это имя, и, сколько я помню, товарищи всегда звали его Костей. Итак, при выходе из атаки на бомбардировщики наше звено было атаковано истребителями их прикрытия. Костина машина загорелась, и я перешел с места левого ведомого вправо, чтобы прикрыть его. Я видел, как целый и невредимый Костя вылез из кабины. Видел, как он прыгнул, открыл парашют. Видел, как его перевернуло вниз головой и как он выскользнул из ножных лямок. Очевидно, летчик по привычке не застегнул на груди карабин.

Пустой парашют ветер понес в сторону позиций мятежников. А живой еще Костя Ковтун падал на мадридскую мостовую. Я ходил за ним не спирали до самых крыш...

Бросок на юг

К началу тридцать седьмого года положение на Центральном фронте существенно изменилось в пользу республики. Мадрид выстоял в жестоких осенних боях. Центральный фронт окреп, стабилизировался. Усилиями республиканских частей были достигнуты явные успехи, и, если бы мятежники полагались только на свои силы, они были бы обречены. Но гитлеровская Германия и Италия с Муссолини во главе прилагали все силы, чтобы спасти военный престиж фашизма, и с молчаливого согласия правительств крупнейших западноевропейских стран открыто и беспрепятственно увеличивали и увеличивали военную помощь мятежникам.

Фашистская авиация накапливала силы. В воздухе у них появился новый немецкий истребитель "Мессершмитт-109". Этих машин мы еще не знали. Фашистская пропаганда наделала много шума вокруг "мессершмиттов". Истребитель, если можно было верить противнику, не имел себе равных.

Новое оружие всегда интересует профессионального бойца. Но если свой самолет летчику можно испытать в тренировочном полете, то чужой - только в бою. Поскольку же речь шла о новом истребителе противника, интерес с нашей стороны к нему был повышенный. Слухи о "мессершмиттах" раздражали, как раздражает незнание. Требовался "контрольный опыт". Такой случай неожиданно представился Сергею Черных.

В тот день я был в Алькале и первый бой с "мессершмиттом" наблюдал вместе с товарищами из группы И-16. Помню, как из Мадрида сообщили о появлении истребителя неизвестного типа. Мы сразу поняли, что речь идет о "мессершмитте". Машина Черных была готова к полету, он моментально поднялся в воздух, а на земле для него выложили стрелу из полотнища, указывая направление.

Черных перехватил "мессершмитт" уже почти над самым аэродромом. К общему удивлению, фашист вовсе не хотел вступать в поединок, хотя видел, что его преследует всего один И-16, и прибавил скорость. Но удирать тоже надо осмысленно. Если бы немец продолжал оставаться в горизонтальном полете, то скорее всего, он бы добился своего и ушел, потому что скорость у "мессершмитта" была большей, чем у И-16.

Но, по всей вероятности, он плохо знал тактико-технические данные нашего истребителя. То ли не знал, то ли перепугался сверх меры, но только вместо того, чтобы принять, казалось бы, самое простое и естественное решение, он неожиданно полез за спасением вверх. В этом была его первая ошибка.

На вертикалях с И-16 шутки плохи. А с Черных - плохи вдвойне, потому что Сергей прославился у нас как летчик, в совершенстве овладевший искусством воздушного боя на вертикалях. Мощный мотор И-16 позволял ему быстро набирать высоту. Причем И-16 лез вверх по внутренней стороне дуги, описываемой "мессершмиттом". Этого немец тоже не учел. Словом, Черных быстро догнал его, но атаковал неудачно и промахнулся.

Нам стало досадно. У немца появился шанс на спасение, Однако, в этот самый момент фашист с непонятным упорством снова полез на вертикаль. Тут уж Сергей был точен: он бил с близкой дистанции. "Мессершмитт" на наших глазах начал разваливаться в воздухе. Обломки его упали неподалеку от Алькалы, и мы ходили их смотреть.

Надо ли говорить, что результат "контрольного опыта" вполне нас удовлетворил, хотя нам стало ясно, что: "мессершмитт" - противник серьезный. Сравнивать его с "хейнкелем" или "фиатом" было бессмысленно - он был намного сильнее старых истребителей. Скорость и вооружение - от этого никуда не денешься. Но драться с "мессершмиттом" можно было вполне: он явно был слабоват на вертикалях. Что же касается наших И-15, то их положение, конечно, усложнилось. Однако спасением И-15 по-прежнему оставалась ее необычайная маневренность. В бою на виражах И-15 мог зайти в хвост любому из существовавших тогда самолетов, и мы на это рассчитывали.

Черных сбил первый "мессершмитт" на нашем участке фронта. Вполне вероятно, что это вообще был первый сбитый "мессершмитт". Шумиха о неуязвимости нового немецкого истребителя несколько поубавилась. Но мы чувствовали, что противник готовится к серьезным боям.

Прибыли новые летчики и к нам. Их было немного, но все-таки пополнение. В нашу группу попали молодые истребители Владимир Пузейкин и Александр Зайцев. Мы старались делать все возможное, чтобы новички побыстрее освоились с обстановкой. И вот в те дни я неожиданно получил задание лететь на юг.

Если положение на Центральном фронте изменилось в лучшую для республиканцев сторону, то на юге республики ход событий не давал оснований для оптимизма. Тому было несколько причин.

Гористая местность Андалусии не позволяла вести на юге крупных сухопутных сражений. Мало там было мест, пригодных и для базирования авиации. Центром республиканских сил на юге был порт Малага, прижатый горами к самому морю. Вся южная полоса - прибрежная, и развернуться на ней невозможно. А с моря город беззащитен, если его не охраняет сильный флот. Флот же у фашистов был сильнее республиканского, и в январе тридцать седьмого мятежники приступили к активным действиям. Республиканский флот, состоявший в основном из старых кораблей, надежной защиты Малаги обеспечить не мог. Франкистские корабли во главе с новым крейсером "Канариас" подвергали порт сильному артиллерийскому обстрелу. Стараясь как-то усилить южный район, республиканское правительство направило туда небольшую группу летчиков, в которой были мои товарищи Ковалевский, Кондрат, Артемьев. А мне было поручено обеспечить перелет группы и вернуться обратно.

Малаги мы достигли благополучно. Я простился с товарищами и вылетел назад, под Мадрид. Группе дальше предстояло самостоятельно вести боевые действия, находясь в тесном контакте с командирами наземных частей.

Прошло несколько дней. Вести с юга шли неутешительные. 1 февраля 1937 года в бою с итальянским бомбардировщиком погиб Антон Ковалевский. Он поджег бомбардировщик и пошел в повторную атаку, но слишком близко подошел к кабине стрелка и попал под огонь. Бомбардировщик упал. Упал и истребитель Ковалевского. Хоронила Антона вся Малага. Фашисты наступали. "Канариас" подвергал город сокрушительному обстрелу. В один из дней артиллерийским огнем была накрыта площадка, где стояли самолеты: истребители базировались на берегу, у моря, спрятать их было негде.

Я тогда получил приказ эвакуировать группу. На чем же лететь? Хорошо бы вывезти всех за один рейс. Ну, максимум, за два. Но у нас не было машины такой вместимости. В мирное время на роль транспортного самолета сгодился бы "потез". Однако не в боевой обстановке: этот устаревший бомбардировщик двигался со скоростью велосипеда и был прекрасной добычей для истребителей противника. Нужен был самолет, обладающий приемлемой вместимостью и вместе с тем пригодный для посадки на ограниченной площадке. Такой самолет нашелся в Альбасете. Его владелец, американец, предоставил его за приличную мзду. Это был шестиместный "локхид", вызывающе окрашенный в красный цвет. Самолет был в хорошем состоянии, и мы обрадовались, когда его нашли.

Я провел с американцем несколько часов, расспрашивая о характерных особенностях машины, о предельных нагрузках при пилотаже. К сожалению, ни одного пробного полета не сделал: не та была ситуация. А вот наскочить в пути на "хейнкель" или "фиат" мог вполне, это меня беспокоило. Но ведь людей надо было вывозить. Так, собственно, с одними устными инструкциями, я и сел за штурвал.

В памяти моей еще были свежи ощущения, которые остались после испытания итальянского "фиата". Был такой эпизод: четыре франкистских летчика сели на республиканскую территорию в районе Альбасеты. Заблудились. Мы стали хозяевами вполне исправных "фиатов", и Ивану Копецу и мне было поручено освоить их и перегнать в Алькалу. Из Алькалы мы с Иваном даже вылетали на "фиатах" на разведку в глубь франкистской территории.

Надо сказать, задание это было не из приятных, причем меньше всего в тот раз мы опасались фашистских летчиков. Им и и голову не могло прийти, что над глубокими тылами франкистов на "фиатах" летают два республиканца. А если б и заподозрили, то отбиться от них нам не составило бы труда: "фиат" был хорошо вооружен, и мы с Иваном всегда могли атаковать первыми. Одним словом, над вражеской территорией мы себя чувствовали относительно спокойно. Но вот над своей...

В мадридском секторе к тому времени республиканские летчики стали хозяевами положения. Фашисты ходили только большими группами и с сильным истребительным прикрытием, поэтому два "фиата" для любого воздушного патруля республиканцев должны были представлять соблазнительную цель. Помню, возвращались мы по строго намеченному маршруту, в условленное время, и вылеты эти обошлись без приключений. А вот когда я перегонял первый "фиат" из Альбасеты в Алькалу, то едва не влип в историю...

Дело в том, что "фиат", пожалуй, единственный из всех известных мне самолетов, у которого сектор газа действует наоборот. То есть если, к примеру, на нашем истребителе летчик определенным движением (сектор газа - от себя) прибавляет машине тягу и, таким образом, скорость, то на "фиате" этим же движением газ сбрасывается. Когда я рулил по полосе, осваиваясь в кабине итальянского истребителя, то, конечно, обратил внимание на эту его особенность. Но при взлете, когда все внимание сосредоточил на ведущем, а Копец уже отрывал самолет от полосы, я об этой особенности моментально забыл и двинул сектор газа привычным мне движением вперед. "Фиат", соответственно, вместо того, чтобы разгоняться, сразу сбавил ход, и я никак не мог понять, в чем дело. Я из себя выходил, чтобы заставить его лететь, полоса уже кончалась, я лез на какой-то домишко, а совершенно исправный "фиат" катился все медленнее и медленнее. Чтобы не таранить домик, с досады так же автоматически я убрал сектор газа, и вдруг проклятый "фиат" понесся как угорелый! Только чудом я не зацепил крышу и уже в воздухе вспомнил, что к чему...

Случай этот был свеж в моей памяти, поэтому, садясь за штурвал "локхида", я на всякий случай приготовился: незнакомая машина всегда может выкинуть злую шутку. Однако "локхид" оказался на редкость покладистым.

Так как Малага была уже в руках мятежников, я без особых приключений приземлился восточное, в небольшом городке Мотриль. Товарищи уже ждали меня там. И я поторапливал их. Небо было спокойным, хотелось как можно быстрее вылететь в обратный путь. К тому же "локхид" был слишком заметен, и поэтому следовало поспешить.

Я забрал летчиков - предстояло сделать еще один рейс за техниками - и благополучно взлетел. Но не успел набрать нужной высоты, как появился "Канариас". Это был уже ставший регулярным обстрел, а тут корабельные зенитчики засекли и мой "локхид". Я оказался прижатым к горам, маневрировать мог очень ограниченно. Будь зенитчики крейсера натренированы получше, дело для нас могло бы кончиться совсем плохо.

Второй рейс в Мотриль прошел лучше: "Канариас" ушел.

Через несколько дней я снова получил приказ лететь на юг, на этот раз во главе группы истребителей. Но не в Мотриль, а еще восточное по побережью - в Альмерию.

В Альмерии республиканцам удалось зацепиться. Там была всего одна дорога, годная для передвижения войск. Она вела из Малаги в Альмерию, поэтому, удержав дорогу, можно было удержать город.

Группе, которую я привел, было приказано прикрывать республиканцев с воздуха и обеспечить сопровождение республиканских бомбардировщиков. Никаких бомбардировщиков, кроме "потезов", на юге республики не было. Зато группа оказалась интернациональной в самом полном смысле слова: собралось четыре испанца, два американца, француз и трое русских - Саша Зайцев, Володя Пузейкин, только что прибывшие в Испанию, и я.

Противник почему-то не бомбил Альмерию - ограничивался артиллерийским обстрелом. Поэтому мы летали на штурмовки сухопутных колонн, которые двигались по единственной дороге от Малаги. "Потезы" бомбили франкистов, иногда дорогу. Но преувеличивать значение этих бомбардировок не стоило, их эффективность была очень низкой. Экипажи "потезов" швыряли бомбы вручную, так что повредить дорогу в такой степени, чтобы это оказало существенное влияние на ход событий, конечно, не могли.

Надо сказать, летчики на "потезах" были людьми стойкими, но такие полеты не вызывали у них энтузиазма. Понять их было нетрудно: "потезы" еле держались в воздухе, могли рассыпаться в любое время без постороннего вмешательства, а тут еще на нашем участке появились "фиаты". Так что в течение нескольких дней у нас не было другой работы, как отбивать атаки этих истребителей. Связанные тихоходностью бомбардировщиков, возможности маневрировать мы были лишены отгоняли "фиатов" плотным огнем. А близость гор мешала им развернуться, поэтому они всегда атаковали со стороны моря. Бои эти носили характер мелких, но частых стычек.

Один "фиат" мне, однако, все же удалось тогда сбить. Случилось это в тот момент, когда после безуспешной попытки прорвать наш заслон "фиаты" разворачивались над морем, чтобы уйти ни с чем. Ближайший находился на расстоянии метров четырехсот от меня. С такой дистанции открывать огонь из пулеметов, которые были на И-15, практически бесполезно. Только случайная удача, на которую обычно рассчитывать не приходится, могла бы сделать такую стрельбу эффективной.

Но "фиат" так неторопливо, так плавно описывал дугу, что я попробовал все-таки его достать. В боекомплекте у меня было много трассирующих, зажигательных патронов. Когда я увидел, что моя очередь прошла через хвостовое оперение "фиата", тут же довернул машину и полоснул из всех четырех стволов. Очереди легли на пилотскую кабину. "Фиат" перевернулся и упал в море. Я испытал удовольствие, какое можно испытать от сознания счастливой случайности. Рядом со мной держались республиканские пилоты, Они всегда держались так плотно, что мне частенько приходилось давать знак, чтобы летчики увеличили дистанцию. Один из них показал, как падал в море "фиат", и поднял большой палец. Вера республиканских летчиков в наше мастерство была так сильна, что даже случайную удачу они готовы были рассматривать как закономерный исход боя.

В течение недели группа сбила несколько "фиатов" и в полном составе вернулась в Мадрид, Мы были отозваны в тот период, когда все "потезы" вышли из строя, Наше дальнейшее пребывание в Альмерии не имело смысла. Участь южной провинции, к сожалению, была предрешена.

Мы вернулись в Мадрид к началу новых больших сражений.

Неожиданное задание

После сильных воздушных боев в феврале (во время харамского сражения) наступило затишье. Надолго испортилась погода. Действия авиации были ограничены.

Ранним мартовским утром на аэродроме началась неспешная жизнь. Достаточно было поднять голову, чтобы стало понятным - этот день, как и предыдущий, не внесет ничего нового в наш аэродромный быт. Горы прятались в облаках. Стоял легкий туман. Каждую минуту мог начаться дождь со снегом, который порядком нам надоел за последние дни.

Неожиданно приехал Смушкевич. Его приезд насторожил. Наш старший авиационный командир в Испании никогда бесцельно по аэродромам не ездил, да еще в столь ранний час. Следовательно, надо ожидать задания. Но какое задание может быть по такой погоде? Очень быстро я узнал какое.

Срочно требовались разведданные. Причина такой поспешности была непонятна. А еще непонятнее была необходимость разведать северо-восточное направление!. Мы туда почти никогда не летали. Фронт был развернут на юго-юго-запад, а тут, значит, надо проверять почти диаметрально противоположное направление глубокие тылы...

Особенность фронтовой жизни в том и состоит, что самые неожиданные приказы воспринимаются как обычные. Северо-восток так северо-восток. Командованию, как говорится, виднее. Для разведки выделено мое звено. Небольшая задержка: обсуждается вопрос, надо ли лететь звеном. Звено может привлечь к себе внимание. И потом, в такую погоду можно потеряться, тем более что направление новое. Поэтому мне приказывают лететь одному. На всякий случай Смушкевич спрашивает: "Не заблудится?" "Нет", - отвечает командир.

Я не боялся потерять ориентировку, потому что разведку предстояло вести вдоль крупных дорожных магистралей, Что там, на этих дорогах, могло вызвать столько беспокойства? Что-то вызвало, если сам Смушкевич приехал на аэродром ни свет ни заря...

Я шел, прижимаясь к горам, в стороне от Сарагосского шоссе, которое мне следовало просмотреть. Но я не хотел быть обнаруженным раньше времени, поэтому сначала решил забраться на северо-восток стороной, а возвращаться над шоссе на бреющем.

Когда вышел на магистраль, был просто ошарашен! "Вот тебе и "тихое" направление", - подумал я и почувствовал острое беспокойство: на много километров шоссе забили войска, которые сливались в одну очень длинную колонну. Голова колонны упиралась в небольшой городишко. Десятки и сотни автомашин, фургонов, повозок, пушек, каких-то странных броневиков (за броневики в неясном утреннем свете я принял легкие итальянские танки и танкетки). Такое количества техники, скопившейся на дороге на притяжении нескольких километров, мне еще не приходилось видеть. Все это безмолвно застыло на шоссе. Людей не было видно - солдаты спали.

Я несся назад, как в лихорадке: колонны были нацелены на наш аэродром. Правильнее будет сказать, что нацелены они были на Мадрид, но наш аэродром находился как раз на пути их следования. Всю эту массу техники от нас отделяло пространство в каких-нибудь шестьдесят километров. На войне шестьдесят километров могут стать непреодолимыми, но в то утро между нами и обнаруженными войсками стояли только редкие республиканские посты и заслоны.

Наземной обстановки я толком не знал. Мы, летчики, наземную обстановку изучали в зависимости от задачи на вылет. И если вникали в детали, то это относилось к определенному и достаточно узкому участку. Поэтому я хоть и всполошился, увидев колонны противника, однако всей серьезности обстановки не представлял. Только много лет спустя я узнал, насколько неожиданно для республиканского командования возникла эта угроза с северо-востока.

В начале марта 1937 года Муссолини направил на поддержку Франко экспедиционный корпус, состоящий из четырех дивизий. Дивизии по тем временам были прекрасно оснащены оружием и средствами передвижения. Многие части имели опыт боев - они были переброшены из Африки.

Передовые посты республиканцев, видя, что перед ними разворачиваются свежие неприятельские части, не торопились информировать об этом командование. Они явно недооценивали опасность. Сказалась неопытность младших республиканских командиров. Вспоминая ход боев на гвадалахарском направлении, дважды Герой Советского Союза генерал-полковник А. И. Родимцев позже писал: "Между тем от передовых частей 12-й дивизии все чаще и чаще стали поступать сведения о том, что итальянский корпус действительно перешел в решающее наступление. Только после этого в направлении Альгора - Сигуэнса была выслана авиаразведка, которая к 13 часам 8 марта донесла, что на французском шоссе обнаружены автоколонны и большое скопление пехоты и танков"{1} .