Георгий Владимов
•
Не обращайте вниманья, маэстро
Они пришли в понедельник утром, сразу после восьми. То есть сначала шагнул в квартиру мордастый — лет сорока пяти, невысоконький такой, упитанный, с волнистым коком над лбом и космочками волос за ушами; круглые щечки румянились, а рот лоснился, как будто он только что поел торта, глазки поблескивали весело.
— А мы к вам, — сказал он. Хотя какое же было сомнение, что именно к нам.
И сразу их стало трое. Появился еще долговязый — помоложе, с утомленным лицом и рыбьими неподвижными глазами, — и совсем молодая дама в джинсовом платье с погончиками, которая вошла плечом вперед и скромно стала у притолоки. Она сразу меня поразила — странной бледностью щек, потупленным взором, длинными белыми прядями, стекавшими из-под синего беретика, надетого набекрень, как у десантников. А когда мы смотрели в глазок и потом через цепочку, то был всего один — мордастый.
— Вы тут глава семьи? — спросил он папу. — Пройдемте все в ту комнату.
— В какую «в ту»? — спросил мой папа, начиная пугаться и от этого ужасно раздражаясь. — И кто вы такие, позвольте узнать?
— А вот это, — сказал мордастый, — раньше надо было спрашивать. А то вы открываете так беспечно. Знаете, сколько сейчас всяких разных по квартирам шныряют?
И действительно, всегда спрашиваем: «Кто?», а тут — не могу даже объяснить почему, — не спросили.
Долговязый прикрыл спокойно дверь и проверил два раза, как действует замок. Молодая дама в беретике, ни слова не говоря, двинулась плечом вперед по коридору, прямо к моей комнате, неся за собою на отлете серый чемоданчик с патефонными застежками. Мордастый взял папу за локоть и весело подтолкнул.
— Ну где у вас та комната? Может, мне вам её показать?
Долговязый надвинулся на меня, спрашивая своим замораживающим взглядом, долго ли я ещё буду не понимать, в чем дело. И я повернулся и пошел вслед за папой, чуть не отдавливая ему пятки, а долговязый — вплотную за мной. Одну руку ему, как я успел заметить, оттягивала толстая, черной кожи, сумка, в другой как будто ничего не было, но мне вспомнились увлекательные фильмы, где бьют ребром ладони пониже уха, и в этом месте у меня сильно заныло.
В дверях нашей большой комнаты, где живут папа и мама, мордастый призадержался.
— Анна Рувимовна, вас тоже попрошу с нами. Звонить собираетесь? Положите трубочку. Положите.
Мама вышла в халате, прямая и несколько бледная, со сжатым ртом. Долговязый сперва замыкал шествие, а потом почему-то отстал.
В моей комнате молодая дама стояла уже у окна, в скульптурной позе красиво подбоченясь, опираясь на одну ногу, а другую обольстительно отставив в сторону и слегка пошевеливая туфелькой. Она куда-то смотрела пристально сквозь тюлевую занавеску и сказала, не оборачиваясь:
— Хозяин — дома. В том же положении.
Мордастый подошел к ней, заложив за спину короткие ручки, и тоже посмотрел в окно.
— А куда ж он мог деться? Сегодня у него никаких свиданий не назначено.
Вошел долговязый — со своей сумкой и с нашим телефоном, расправляя шнур ногою, уселся на мой диван-кровать, еще расстеленный, и поставил аппарат себе на колени. В ту же секунду он зазвонил.
— Валера? — сказал долговязый в трубку. — Ага, все в порядке. Переходи к метро.
Он положил трубку и уставился на мордастого вопросительно.
— Матвей, — сказала мама печальным голосом, — ты мне можешь сказать, чего хотят от нас эти люди? Может быть, им нужны деньги? Так пусть скажут.
— Аня, тут что-то другое, — сказал папа, досадливо морщась. Успокойся, пожалуйста. Они нам сейчас всё-всё скажут.
Мордастый, усмехаясь, отошел от окна и стал в центре комнаты, под плафоном.
— Значит, так. С вашего разрешения мы тут у вас поселимся. Вам уж придется уплотниться, ничего не попишешь. В эту комнату не входить, тут у нас будет… неважно что, вам до этого нет дела. Если будут спрашивать во дворе, можете отвечать — приехали родственники. — Он поглядел на папино лицо, потом на лицо долговязого. — Дальние, конечно. Про которых вы даже и забыли, что они есть.
— И надолго приехали родственники? — спросила мама.
Мордастый в улыбке показал два золотых зуба, сделанных в очень хорошей поликлинике.
— Об этом, сами понимаете, гостей не спрашивают. Но, конечно, по полгода тоже не гостят… К окнам старайтесь подходить не часто, занавески лучше не отодвигать. Телефоном можете пользоваться, как всегда. Если будут спрашивать Колю — трубочку сразу ему.
— А как будут спрашивать родственницу? — спросил я, уже почувствовав облегчение. Мне захотелось узнать имя пленившей меня дамы.
— Её? — Мордастый перевел улыбчивый взгляд с меня на даму и обратно. А её не будут спрашивать.
— Позвольте все-таки выяснить, — спросил папа, ещё не остыв от раздражения, — а книжечка у вас имеется?
— Матвей Григорьевич, — сказал мордастый с легким укором, — мы вам почему-то больше доверяем. Смотрите, если не верите.
Книжечка у него висела на шейном шнурке, точно крестик. Он развернул ее на секунду и снова спрятал куда-то за галстук. Мы ничего не успели прочесть, но папа тоже почувствовал облегчение.
— Значит, вам нужны не мы, а кто-то другой, как я догадываюсь?
— Правильно догадываетесь. Интересует нас один человек — в доме напротив.
— Он что, скрывается от правосудия?
— Папа, — сказал я, — ты все ещё не понял? Им нужен этот писатель, — я постарался сказать небрежно, — у которого отключили телефон.
— Отключили? — спросил мордастый. — Откуда вам такое известно, что отключили?
— У которого испортился телефон, — сказал папа с нажимом в голосе, не поворачиваясь ко мне.
Я увидел, как шея у него вытянулась и порозовела, и согласился:
— Пусть будет «испортился».
Тем более что и сам наказанный так отвечал. Знали истину оба наших кооперативных дома, знали бабушки, сидевшие в беседках и на лавочках у подъездов, знали даже дети, игравшие в песочницах, что телефон у нашей несчастной знаменитости отключили пожизненно, и этот номер, 144-47-21, передан каким-то другим людям, которые вам ответят, что прежний абонент выехал навсегда за границу, а могут и ответить, что умер. Но кому-нибудь непременно хотелось выяснить «из первых рук», что за нарушение было устава связи — куда-нибудь он не туда звонил или ему звонили откуда не следует? — и он, почему-то смущенно отводя глаза, что-то бормотал, что все некогда вызвать монтера со станции, и вообще ему без телефона даже лучше, спокойнее.
— Вы с ним общаетесь как будто, — сказал мордастый. Они с долговязым внимательно, выжидающе смотрели на папу.
— Ну, если можно назвать общением, что мы с ним перекинемся двумя словами… о погоде, или он задаст вопрос… технического порядка, — у папы от смущения одно плечо поднялось к уху, — да, общаемся. Как-никак соседи. Но если есть такая необходимость, чтобы я воздержался на какое-то время…
— Зачем же, — сказал мордастый. — Такой необходимости нет. Даже было бы желательно, чтоб вы продолжали общение как ни в чем не бывало. Я бы вам дал тогда соответствующие инструкции.
Папа оглянулся на маму. Она опустила голову и разглядывала паркет.
— Ну, как желаете, — подождав, сказал мордастый. — Главное, чтоб нигде ни слова. Понимаете, что вам доверено?
Папа глубоко, поспешно кивнул.
— Да, конечно, конечно.
Я подошел к молодой даме, все также пристально наблюдавшей за теми тремя окнами — прямехонько против наших, на верхнем, пятом этаже, — и слегка отвел занавеску.
— Я же только что предупреждал, — сказал мордастый. Но у меня уже не ныло за ухом, и я пока ещё находился в моей комнате, поэтому к нему и не повернулся.
— Что-нибудь он опять натворил? — спросил я даму. — Выступил с чем-нибудь легкомысленным?
Она взглянула на меня холодно из-под опущенных наполовину век, затем её взгляд переместился куда-то ниже моего лица, ниже груди, несколько задержался ниже пояса и ушел в сторону. Больше её взгляд не останавливался на мне никогда.
Неторопливым округлым движением она сняла свой десантный беретик и положила на журнальный столик, рядом с двумя папками моей диссертации, едва удостоив вниманием гордое её заглавие: «Опыт анализа онтологических основ древнетамильского эпоса сравнительно с изустными произведениями на пракритах».
— Столик мне подойдет, — сказала она, ни к кому, собственно, не обращаясь. — А это они уберут.
— Ну-с, мне пора, — сказал мордастый.
Мы с папой провожали его до дверей. Проходя коридором мимо стеллажа, он задержался как раз против полки, где у меня… Ну, вы сами понимаете, что у меня там могло стоять, обернутое в белую кальку, еле прозрачную, так что можно и не заметить, но при желании — кое-что интересное прочитать на корешках. Новейший Аксенов, Фазиль в полном виде, первая часть «Чонкина», «Верный Руслан», Липкина «Воля» и кой-какой Бердяев, «Зияющие высоты», три-четыре журнала. Не могу не сказать — золотая полочка, чуть не каждая из этих духовных ценностей обошлась мне в полстоимости джинсов.
— Зачем это держать? — спросил мордастый с укором во взгляде.
Папа слегка вспотел лицом и посмотрел на меня с таким же укором.
— А если мне-е… — Я отчего-то заблеял. — Если это нужно мне для работы?
— Не нужно вам для работы, — сказал мордастый уверенно (и впрочем, со знанием дела). — Незачем голову забивать. И вообще…
Он стоял перед полкой, заложив руку за борт пиджака, задрав голову, отставив ногу, вылитый «маленький капрал», которому ужасно хочется в Бонапарты.
— И вообще, я вам скажу, некоторые этапы нашей истории пора бы уже забыть. Они нас только сбивают, а ничего не дают для понимания.
— Да-а? Это интересно. Какие же этапы?
— Вы сами знаете какие.
О, этот их прелестный пуленепробиваемый ответ! «Вы сами знаете». Супруга нашего визави, как мне рассказывал папа, все-таки пошла — тайком от мужа — выяснять, за что им отключили телефон. «Вы сами знаете, за что». «Но в чём выразилось наше нарушение?» — «Вы сами знаете, в чём». Что они языка лишились? Почему не смеют назвать? Значит, ведают, что творят?
— Но Бонапарт, — сказал я, — всё-таки дал бы команду, что надлежит забыть, а о чём помнить. Мордастый этого просто не услышал.
— Александр! — сказал папа, вдруг опять раздражаясь. — Я же тебе говорил тогда, если помнишь: «Выбрось эту сомнительную литературу». И ты же со мной согласился, что она сомнительная. А почему-то держишь на самом виду.
— Вот именно, — подхватил мордастый. — Кто-нибудь почитать попросит вы ж ему не откажете? А это уже будет считаться не только «хранение», но и «распространение».
Покачав головою, уничтожив меня долгим взглядом, он вышел на лестницу.
— Родственников не обижайте, — пошутил он с серьёзным видом. — А сынок у вас, хоть и тридцать два года, а очень еще незрелый.
Я себя почувствовал мальчиком, которого на первый случай избавили от розог.
— Он задумается, — сказал папа. — Я, наконец, сам приму меры.
— Значит, договорились — я пока ничего не видел.
Мама нас встретила в коридоре, держа в обнимку, как бочку, мою свернутую постель.
— Где у нас раскладушка? Достаньте мне её немедленно.
— Где-то в кладовке, — сказал папа. — Но, Аня, сейчас только девять утра.
— Я должна позаботиться о нашем сыне. Я не хочу, чтоб он ютился как бедный сирота. Он должен где-то отдыхать и иметь уединение для работы.
— Хорошо, где ты хочешь, чтоб он имел уединение?
— В кухне, — сказала мама. — Кухня — это моя территория. Если вы свою кому-то уступили, то я уступать не намерена ни пяди. Только своему сыну. Кровать будет стоять на кухне всё время.
— Но, может быть, людям захочется сварить себе кофе или я не знаю что…
— Ничего, — сказала мама. — Захочется — перехочется.
— Аня! — Папа очень страдал от того, что дверь в мою комнату осталась полуоткрытой. — Но ты посуди: где мы сами будем есть? Где ты будешь готовить?
— Нигде. С этого дня я перестаю готовить. Будем питаться в столовке.
— Аня, что ты говоришь, я не знаю! Так же не будет. Ты же нам не позволишь питаться в столовке.
Она посмотрела на папин выпуклый животик, на его напряженное, несчастное лицо — красное, под белым встопорщенным ежиком, — и на то, как он нервно теребит подтяжки, и сразу устала держать в обнимку постель.
— Возьми же у меня, долго я буду так стоять? Сложи пока в кладовку. Сейчас мы позавтракаем, как всегда, а потом мы с тобой пойдем гулять и там, на воздухе, всё обсудим. Как нам дальше строить нашу жизнь. Обед у нас на сегодня есть.
— Что нам такого обсуждать? — глухо отвечал папа из кладовки. — Нам же объяснили, что это — временно. Я думаю, мне лучше сегодня остаться дома.
— Ни в коем случае, — сказала мама. — Я тебя вытащу обязательно. Ты очень взбудоражен, это может кончиться плохо.
— Почему это я взбудоражен? — спросил папа, задвигая шпингалет. — Ну, хорошо, я взбудоражен. Но у Александра сегодня библиотечный день. Мы же не можем уйти все трое. Как нам быть с ключами?
— А никак? — раздался из моей комнаты голос долговязого.
— Что вы? — Папа подошел к двери. Заглянуть туда он почему-то не решился.
— С ключами — как устраивались до сих пор, так и дальше.
— Но у нас только два комплекта. Вдруг вам понадобится выйти?..
— Ну, значит, выйдем.
— Да, но кто же вам потом откроет?
— Ну, значит, взломаем. Вы же знаете, Матвей Григорьевич, против лома нет приема.
Папа к нам повернулся очень сконфуженный. Мама посмотрела на него почти брезгливо, но промолчала.
В эту ночь мне совсем неплохо спалось на новом месте. Полагаю, что и Коля долговязый был не в обиде на мой диванчик, когда остался дежурить. Как выяснилось, на кухню родственники наши не претендовали, зато мою комнату не оставляли без присмотра. Из квартиры они уходили по очереди и входили без звонка; у меня было впечатление, что замок сам собою открывается при их приближении. В семь утра Коля разбудил меня, когда прошел в ванную в трусах и в майке и шумно там плескался и фыркал, напевая довольно недурным баритоном: «Капррызная, упррамая, вы сотканы из роз. Я старше вас, дитя мое, своих стыжусь я слез». Как сказывают, это любимая песня нашего генсека, а вовсе не «Малая земля». Не знаю, у Коли я спросить не решился. Выходя, он заботливо спросил меня: «Как спалось?» — и удалился, не дожидаясь ответа. Маму потом волновало, каким полотенцем он утирался и вытер ли за собою на полу (у нас, вы знаете, хорошо протекает вниз к соседям). Насчет полотенца не знаю, но что прибрал за собой аккуратно, могу свидетельствовать.
Поделиться книгой: