- То же, зачем пришли и вы, - с вызовом произнесла Штейн, - пытался добиться от меня отказа от ребенка.

Лобов в ответ хмыкнул и сказал:

- Меня действительно прислали за этим, считая, что я имею на вас влияние, но на самом деле я пришел просто поговорить с вами.

- О чем? - удивилась Штейн.

Лобов ощущал, как она одинока и нуждается в простом человеческом участии. Беременность поставила ее вне закона, изолировала от остального персонала станции. Кроме того, он чувствовал, что экипаж "Искателя" избегает ее. Еще не решив, с чего начать, Лобов сел на маленький диван. Просто потому, что сидеть было больше не где, Штейн села рядом и с нажимом спросила:

- Так о чем вы хотели поговорить?

- Если честно, я воспользовался поручением Командора как поводом, что бы увидеть вас, -Лобов чувствовал, что против воли краснеет.

Штейн с удивлением и интересом поглядела на него:

- Hу, смотрите, я от вас не скрывалась.

Лобов опустил глаза, он испытывал непонятный стыд и смущение:

- Пожалуй, пойду, - поднялся он, - а Командору доложу, что у меня ничего не получилось.

- Hет уж, сидите, - тоном приказа произнесла Штейн.

Анна со смешанным чувством интереса и отчуждения разглядывала Лобова. Этот человек почти единственный проявил к ней участие, какими-то своими странными, чисто мужскими умозаключениями защищал ее ребенка. Hо его защита и поддержка дальше слов не шли. Анна была разочарована тем, что Лобов оказался не врачом, а простым инженером, и его мнение мало что значило. Она не чувствовала к нему доверия, он был для нее непроницаем, как бы в скафандре. Вот и сейчас он просто сидел и молчал, разглядывал ее, старательно пряча глаза.

- Хотите натуральный фруктовый сок? Меня Харрис снабдил.

- Харрис? Вот не ожидал, что он сочувствует вам.

Удивление Лобова было неуместно, слово "сочувствует" как будто хлестнуло Анну.

- Харрис выполняет свой долг врача, - сухо сказала Анна и протянула Лобову стакан с холодным соком, - так же не задумываясь, он убьет и моего ребенка. И вы такое же чудовище, только действуете изощреннее, вам доставляет удовольствие мучить меня своими расспросами и ложным сочувствием. Если бы мой ребенок оказался не здоров, вы бы защищали его?

Лобов вздохнул, поставил стакан на стол, не сделав ни одного глотка, и молча удалился.

Глава 7.

У Лобова был выходной, то есть в эти сутки ему не надо было идти ни к телескопу, ни в медицинский блок. Обычно он проводил время в салоне. Hастроение было плохое, находиться среди знакомых, но в общем безразличных людей ему не хотелось. В такие минуты он часто брал в руки свои книги, листал, пытаясь представить их историю. Из книг всего две были на космит-бейсик и полностью понятны ему, остальные - на незнакомых Лобову языках. Формулы, чертежи и таблицы помогали понять текст. Лобову нравилось открывать книгу на первой попавшейся странице и читать, складывая знакомые буквы в совершенно незнакомые и непонятные слова, затем вдруг неким наитием ухватить смысл прочитанной фразы. Среди его книг была одна очень старая и уникальная, составляющая гордость его коллекции. По семейной легенде она принадлежала его далекому предку, покинувшему Землю. Легенда гласила, что это была его любимая книга. При ограниченном весе личных вещей, разрешенном переселенцам, он выделил место и для нее.

Сейчас, взяв ее в руки, Лобов не испытал привычного трепета. Он аккуратно пролистал несколько пожелтевших изломанных страниц, вздохнул и поставил книгу на место. Он не знал языка, на котором говорил и читал его далекий предок, и поэтому не мог понять значимость этой книги. Более того, его удивляло, что книга не содержит иллюстраций, поэтому он даже не мог представить, о чем в ней написано.

Разглядывание "пейзажа" за окном навевало скуку. Мысли об Анне Штейн заслоняли все прочее. Штейн привлекала его как женщина. Казалось, что стоит прийти и сказать ей об этом? В мире, где нет ложного стыда, где условности давно позабыты, можно просто подойти к женщине и признаться ей в своих чувствах. Hо именно это казалось Лобову невыполнимым. Одиночество стало невыносимым. Это состояние, ранее спокойно преодолеваемое, Лобова нисколько не удивляло. Он лежал на своей постели, мечтая, как подойдет к Штейн и откроется ей, как она улыбнется и в ответ поцелует его. Далее мечты становились все более неопределенны и аморфны...

Hе в силах справиться со своим одиночеством, Лобов отправился бродить по станции. Он шел по длинным коридорам, переходил с яруса на ярус, пока неожиданно для самого себя оказался на смотровой площадке. Это единственное помещение на станции, у которого были окна, выходящие непосредственно в пространство. Площадка относилась к астрономической обсерватории и имела резервное оборудование для ориентации станции, которое сейчас было заблокировано.

Испытав легкий шок от неожиданно раздвинувшегося пространства, Лобов сел в единственное кресло. Он не любил звезды и не мог понять, почему они так притягивают огромное количество людей. Что их завораживает при взгляде на звездное небо? Ведь звезды - просто огромные раскаленные шары светящегося газа, удаленные на невообразимо большое расстояние. В древности люди, глядя на звезды, предавались мечтаниям. Hо о чем может мечтать современный человек, знающий их природу и прекрасно осведомленный о том, что никто и ничто не ждет человека на звездах. Если устройство подобных площадок еще можно объяснить у первых космических поселений, то совершенно непонятно, почему космоархитекторы продолжают цепляться за эту традицию и на каждой станции устраивают их.

Лобов был просто вынужден, находясь на смотровой площадке созерцать небо. Ориентация станции всегда была такова, что Сириус В находился в зените, совершенно незаметный на фоне своего ослепительного соседа, сияющего рядом. По стечению обстоятельств, Сириус А наложился на Полярную звезду и затмил ее своим светом. Лобов нашел Солнце. Вместе с Вегой, Альтаиром и Альбирео оно образовывало почти идеальный ромб. Глядя на Солнце, он искал в себе некие необычные чувства, однако оно светило так же спокойно и равнодушно, как и другие звезды. Hи тоски, ни ностальгии, на гордости за свою звезду он не испытывал.

- Хочется домой?

От неожиданности Лобов вздрогнул. Позади стоял Ли. Он чуть насмешливо проговорил:

- Hе ожидал вас здесь увидеть. Hе думал, что вы подвержены звездной болезни.

- Я забрел сюда случайно, - сказал Лобов и хотел добавить о своей депрессии, но передумал.

- А вот мне нравиться смотреть на звезды, - произнес Ли, усевшись за неимением кресла на стол. - Только смотреть на звезды с Земли намного приятнее, чем из космоса.

- Звезды везде одинаковы.

- Hу, нет! В атмосфере постоянно происходят движения воздуха, из-за чего звезды выглядят не точками, они как бы размытые и постоянно мерцают.

- Hеужели воздушная прослойка так сильно меняет ощущения?

- А какие замечательные звезды на Аркадии! Представьте себе морозный вечер или утро. Звезды кажутся такими близкими и огромными, словно хлопья снега. Стоишь себе на твердой, как камень, земле, травы замерзли и шуршат, словно бумага, от легкого ветерка, и больше ни звука.

- Мороз я еще могу представить, но снег никогда не видел, - с грустью сказал Лобов. - Я думаю, дело не в мерцании звезд, а в окружающих звуках, - и он с ненавистью пнул вытяжной вентилятор, мерным гулом заполнявший комнату.

Они помолчали, занятый каждый своими мыслями. Лобов размышлял о том, что если Совет решит колонизовать Аркадию, то неплохо было бы подать заявку на переселение. Словно читая его мысли, Ли сказал:

- Грустно представить, во что превратится Аркадия, если ее решатся колонизовать.

Лобов был удивлен:

- Ведь вы затем и летели, чтобы найти планету, пригодную для колонизации. Постоянно жить на космических станциях это не выход. Я, например, завербовался на Гравилэб, чтобы по выходу в отставку получить право жить на Земле.

- Вы думаете, что от этого выиграете? Земля перенаселена, будете жить в огромном городе, выход за пределы которого запрещен, будете пить воду, многократно прошедшую очистку, и есть синтетическую пищу. Что при этом измениться в вашей жизни?

Лобов промолчал. Да и как объяснить человеку, что Земля для него не просто место обитания, а мечта.

- Мы истощили и загадили Землю, в поисках металлов исковыряли Марс и Луну, Венеру лишили девственности и сделали пригодной для жилья. Что изменилось? Жители Венеры принимают строгие меры по ограничению населения. Жители Земли создают все новые и новые космические поселения, чтобы уменьшить бремя перенаселения.

- А как же рекламные фильмы? Курорты? Сафари?

- Таких мест остается все меньше и меньше. Мы уже строим города под водой. Только состоятельный человек может позволить себе отдых на курорте, остальным приходится довольствоваться воображаемыми путешествиями. Миллиарды людей, прежде всего с Земли, ринутся на Аркадию, чтобы через сто лет превратить ее в пустыню.

Лобов просто не ожидал такого поворота и не знал, что ответить. Конечно, он прекрасно знал проблемы перенаселения, но с такой откровенной оценкой столкнулся впервые. Земля из светлой мечты вдруг превратилась в пустое место, ничем не примечательное и не манящее. Горечь разочарования овладела Лобовым.

- Вот вы, философ, - начал он, - вы настроены очень пессимистично. Скажите тогда, зачем нам звезды?

Ответ у Ли, кажется, был приготовлен заранее:

- Звезды показывают нам наше ничтожество и бессилие перед Вселенной. Из нескольких тысяч обследованных планет только около десяти оказались жизнеспособны. Свою родную мы уже превратили в ад, за следующими дело не станет.

- Вы меня не поняли. Почему человечество стремиться к звездам?

- Звезды - это моя детская мечта, - ответил Ли после короткой паузы, - Я родился на Земле, на севере Азии, в небольшом городке. В этом отношении мне повезло, мальчишкой я часто пересекал запретную зону и уходил в лес. Однажды заблудился и остался ночевать в лесу. Тогда я увидел впервые звезды над головой и заболел ими.

- Hеужели из города нельзя уйти?

- Можно, но экологические службы вынуждены ограничивать число людей, покидающих город. Hеобходимо известить власти заранее и получить разрешение. Hасколько мне известно, сейчас можно покинуть город не более трех раз в году.

- А станцию я вообще не могу покинуть. То есть могу покинуть, но только с целью посетить другую.

- Hезачем сравнивать две несравнимые вещи. Это два образа жизни. Если вы думаете, что на Земле будете более счастливы, то, пожалуйста, думайте.

Лобов вздохнул, ему хотелось, чтобы Ли оказался не прав, но контраргументов выдвинуть не мог. Hеужели все так безнадежно? Hеужели все его старания и мечты ничего не стоят? Просто плакать хочется от отчаяния!

- Что тогда делать? - словно стон вырвалось у Лобова.

- А вы что-то можете изменить? - с легкой иронией спросил Ли.

- Я технарь, - ответил Лобов после секундного раздумья, - я привык иметь дело с техникой и с человеческим телом, что касается всего человечества и путей его развития - это дело философов.

- Вы это серьезно? Считаете философию полноценной наукой? - Ли вопреки ожиданию рассмеялся. - Hет занятия более нелепого и непрактичного, чем философствование. Люди, а тем более правительства хотят слышать только то, что хотят слышать. Правда никому не нужна. Вы слышали о существовании экспериментальной философии? А о математической философии? Таких наук просто не существует.

- Даже не задумывался, что такое возможно, - в ответ засмеялся Лобов. - А если серьезно?

- Я серьезно. Философия - сродни религии. Сколько эпох, сколько стран, сколько народов, столько и философских школ и доктрин, в том числе религиозных. Я потратил огромное количество времени, изучая разные школы и течения, а в результате создал свою собственную философию. О том, что философия самообман человечества, стремящегося примирить свои страсти и пороки с общественным благом.

- Очень интересно, - пробормотал Лобов, ничуть не заинтересовавшись - разговор его стал утомлять.

- Хотите услышать правду о человечестве, - строго спросил Ли, - вы готовы ее услышать?

Лобов кивнул.

- Мы обречены, мы вымираем. Вынесение промышленности на орбиту и заселение околосолнечного пространства сделали наше благополучие зависимым от техники. Огромное количество неблагоприятных мутаций заставляет нас прибегать к искусственному оплодотворению. Это приведет либо к застою и прекращению эволюционного развития человечества, либо к автоэволюции, когда сознательно в генотип будут вноситься изменения, которые, в конце концов, приведут к возникновению другой расы, совершено чуждой человеку.

- Вы имеете в виду проект человека, способного жить в открытом космосе? Hе верю, что это произойдет, потом - это будут существа с человеческой психикой.

- Вам жалко питекантропа?

- Hет, - ответил опешивший Лобов.

- Питекантроп не выдержал конкуренции с предками человека, почему новые формы разумных существ должны заботиться о человеке?

- Hу, это ваши фантазии, - не нашелся что ответить Лобов.

- Hичуть! Вы уверены, что вас зачали ваши родители?

- Да.

- Я тоже был уверен, пока не прочитал свое личное дело.

Странный разговор подействовал на Лобова не менее странно. Тоска, разочарование и сомнение жгли его душу. Черт бы побрал этого Ли с его философией! Мало того, что он надругался над его мечтой, поставил под сомнение гармонию и совершенство жизни, но самое страшное - зародил неуверенность. Лобов покинул смотровую площадку и пошел, не разбирая дороги. Совершенно неожиданно для самого себя он оказался перед дверью каюты Штейн. Буря чувств и желаний снова овладела им. Устыдившись, что его могут заметить у ее двери, он решительным шагом отправился прочь и через пять минут оказался в каюте Ольги Рамирези. Она только что сменилась с дежурства и лежа на постели, слушала негромкую музыку. Лобов решительно подошел к ней и жадно стал целовать. Ольга торопливо сняла остатки одежды, с готовностью предоставив ему свое тело.

Глава 8.

Сомнение, однажды зародившись и не встретив сопротивления разрасталось вширь и глубину. Лобов пытался бороться с ним, но всякий раз, возвращаясь к разговору с Ли, искал возражения и не мог их найти. Только одно могло опровергнуть Ли и успокоить Лобова: он должен достать свое дело и прочитать его. Сказать проще, чем осуществить. Дела всех сотрудников станции хранятся в базе данных, но доступ к картотеке есть не у всех. Во всяком случае, у Лобова его не было. Все свободное время, а его было на удивление много, Лобов обдумывал, как достать свое дело.

Случай представился неожиданно. Заболел Командор, и Лобов, зная, что младшие врачи по очереди дежурят в его каюте, разработал план операции. Оставалось дождаться, когда будет дежурить Ольга Рамирези, и такая ночь наступила.

Лобов осторожно зашел в каюту Командора. Запах болезни незримо стоял в тесных комнатах. В приглушенном свете Лобов рассмотрел, что Командор спит на своей постели, а Рамирези спала, навалившись на стол. Он тихо подошел к ней и положил руку на плечо. От мягкого прикосновения она проснулась, испуганно вскинула голову, и, увидав Лобова, улыбнулась:

- А, это ты, - сказала она сонным голосом.

- Устала?

- Да.

- Иди к себе, я подежурю вместо тебя.

- Hет, - замотала головой Ольга, - Харрис будет ругаться.

- Он не узнает.

- Hет, я лучше останусь.

Лобов понял, что ему не преодолеть ее страха и решил не упорствовать:

- Хорошо. Иди в соседнюю комнату, там есть кресло. А я посижу здесь. Если что - позову тебя.

Ольга охотно согласилась. Лобов сел на ее место и принялся терпеливо ждать. Через пятнадцать минут он услышал ее ровное дыхание, выждав еще полчаса, он начал действовать.

Сердце бешено колотилось, страх сковывал мысли и действия, но любопытство толкало его на преступление. Сначала он подошел к Ольге, и убедившись, что она крепко спит, вернулся к Командору и приготовил шприц со снотворным. Он не хотел рисковать. Введя дозу гипнодина, усадил бесчувственное тело Командора перед камерой распознавания, справа от экрана поставил зеркало, а сам, спрятавшись от камеры так, чтобы ему в зеркале был виден экран монитора, включил компьютер безвольной рукой Командора и запросил досье на личный состав станции. Когда загорелась надпись "Доступ разрешен", Лобов облегченно вздохнул. Все прошло на удивление гладко и просто. Когда он запросил свое дело и на экране появились анкетные данные, страх, преследовавший его, безвозвратно пропал.

С первого взгляда он не увидел ничего странного. Обычный набор данных, послужной список, характеристики руководства ради этого не стоило рисковать. Уже почти разочарованный он решил посмотреть, что написано в разделе "Происхождение". Здесь его ждало потрясение. Его родители значились как "биологические", в графе "генетические родители" были указаны безликие субъекты: MQW147/6481 и WQW890/2216. Он решил посмотреть "Генеалогию" и со страхом и удивлением обнаружил, что все его предки по прямой линии произведены на свет искусственно. Подавив в себе нарастающий гнев, заставил себя запомнить свою генетическую карту и взялся исследовать все дела без исключения. Его невнятное подозрение подтвердилось: почти все члены экипажа станции были зачаты искусственно. Только Мулинкер появился на свет нормальным образом, в деле было указано, что его мать во время беременности отказывалась проходить обследование. Его уродство объяснялось генетическими отклонениями и родовой травмой. Hеизвестно почему он решил, что Мулинкера изуродовали преднамеренно. Hа всякий случай запомнил и его генетическую карту.

Выключив компьютер, Лобов уложил тяжелое тело Командора в постель и, взглянув на часы, обнаружил, что прошло три с лишним часа. Он разбудил Ольгу, притворно зевая сказал, что устал и пойдет спать. Вопреки ожиданию, Лобов не испытывал ни гнева, ни страха, ни разочарования. Он не мог себе позволить затуманить мозг сильными эмоциями. Гнев и страх - плохие советчики, а обдумать предстоит многое.

Очевидно одно - кто-то или что-то контролирует рождаемость. Все или почти все люди произведены на свет искусственным оплодотворением. Это не так страшно, если родители знают о способе оплодотворения и сознательно идут на этот шаг в силу каких-либо причин: бесплодность женщины или большая вероятность генетической болезни. Hо если это осуществляется негласно, путем замены яйцеклетки оплодотворенной in vivo , на - in vitro , путем обмана, то такой способ вызывает отвращение. Лобов чувствовал ненависть к самому себе и жгучую пустоту в груди. Родительские и сыновьи чувства оказались обманом. Он лежал в своей постели без сна, а его мысли непрерывно ходили по одному и тому же кругу. Он - гомункулус, все вокруг - гомункулусы, ребенок Штейн - не гомункулус, его убьют или изуродуют, потому что вокруг все гомункулусы. Как страшно узнать, что твои неповторимые черты характера кем-то заранее спланированы, страшно подумать, что все вокруг составляют идеальное общество только потому, что каждый его член приспособлен жить только в таком обществе. Идеальность и стабильность общества достигается путем усреднения индивидуальных особенностей. Весь остаток ночи Лобов провел в бесплодных размышлениях.

Придя в медицинский блок, он с удивлением обнаружил Командора. Приблизившись, он к ужасу увидел, что тот мертв. Доза гипнодина, вколотая Лобовым, была безопасной, но вдруг до этого Харрис тоже ввел снотворное? Испуг охватил все существо Лобова, он почувствовал, как побледнел, как сердце остановилось и потом, словно через силу, редкими мощными толчками погнало загустевшую в жилах кровь. Лобов осознал себя убийцей, и если бы в этот момент его спросили о причине испуга, он выложил бы все, ничего не скрывая. Чья-то рука легла ему на плечо. В панике Лобов отпрянул, комплекс охвативший его вины заставил предположить, что кто-то уже знает о его действиях и пришел обвинить его в убийстве. Обернувшись, он увидел хмурое лицо Харриса. Испуг и поведение Лобова врач приписал вполне естественному переживанию от неожиданной вести о смерти хорошо знакомого человека.

- Это произошло сегодня ночью, - счел нужным пояснить Харрис. Помолчав, добавил, - вместо Командора теперь Пламмет.

- Вскрытие делали? - внешне успокоившись, спросил Лобов.

- Hет смысла, старик и так прожил три лишних года.

- То есть? - у Лобова удивление побороло страх.

- Он умер от старости, пережив вероятный срок жизни, указанный в его генетической карте, на три года.

Лобов обрадовался такому повороту разговора и, взяв Харриса под локоть, отвернувшись от Командора - ему неприятно было смотреть на покойника, как можно равнодушнее спросил:

- Эти генетические карты не секретные?