- Как вы себя чувствуете?

- Превосходно. Словно второй разё родился:

Лобов посмотрел историю болезни и невольно присвистнул. Множество и трещин, перелом позвоночника, плюс сотрясение мозга. Харрису буквально пришлось выпотрошить его, что бы скрепить переломы.

Космонавта звали Альберт Стром - пилот, физик и планетолог в одном лице. Странная фамилия, Лобов был уверен, что уже слышал ее, но где - не мог вспомнить. Ему хотелось расспросить Строма, но он понимал: каждое слово тому дается с огромным трудом и поэтому, пожелав побыстрее выздороветь, поспешил склониться над пультом управления и сделать вид, что регулирует состав лекарств.

Острую жалость и, одновременно, восхищение испытывал Ломов к этим людям. Им пришлось пережить ужас аварии, вынести тяжесть борьбы с непокорным реактором и суметь спастись, выведя из-под удара и основную часть экипажа, и гравитационную лабораторию с сотней работников. Особо восхищался он капитаном звездолета, придумавшим план спасения и осуществившим его ценой своей жизни.

Вошел Харрис. Увидев спящую Луизу, поморщился, но ничего не сказал. Лобов первым делом обратил внимание врача на безнадежное положение Узунашвили.

- Hе выживет, - покачал головой Харрис, - но с эвтаназией спешить не будем. Hадо сделать сканирование мозга. - После небольшой паузы Харрис со вздохом сказал: - Тут есть проблема посерьезней, Анна Штейн, врач звездолета, беременна:

- Hу и что? - удивился Лобов, - Срок у нее, наверное, маленький, Если дело в отсутствии специальной аппаратуры, то она наверняка дождется звездолета, который пришлют за экипажем.

- Вы что, не понимаете? - Харрис даже рассердился, после перенесенных стрессов и облучения мы просто обязаны сделать аборт. Отсутствие аппаратуры - пол беды. Сама Штейн категорически против этого.

- Если она против, тогда чего вы волнуетесь?

- Коллега, - терпеливо объяснял Харрис, - ее хоть и оберегали, но она получила большую дозу радиации. С немалою вероятностью ребенок родится с генетическими отклонениями.

- С помощью наших аппаратов мы можем следить за состоянием плода, это совсем не сложно. И если будут патологии, тогда примем решение. Да, кстати, - Лобов даже удивился, что столь очевидная мысль не пришла ему раньше, - ведь еще у ребенка должен быть отец. Hадо спросить его мнение.

- Вот это как раз невозможно, - вздохнул врач, - его отец - капитан "Искателя".

- Вот как!

- Именно. Большая физическая нагрузка, доза облучения, психологический стресс, сильнее, чем у остальных, не могут не сказаться на ребенке. И потом - в дальних космических экспедициях и на нерегулярных станциях, скажем, таких, как наша, запрещено иметь детей. У нас ведь даже нет соответствующей аппаратуры.

Действительно, Лобов с досады хлопнул по лбу, ведь существуют запреты, связанные с заботой о генетической стабильности человечества. Жизнь в открытом космосе, в непривычной обстановке приводила к многочисленным мутациям, не всегда безобидным. Еще не придя к осознанному решению, Лобов интуитивно чувствовал, что необходимо делать. Мысль, не сформулированная словами и не имеющая определенного зрительного образа, завладела всеми структурами его мозга.

- Вот что, доктор, - задумчиво произнес он, - дайте мне три дня, я приспособлю один из аппаратов и попытаюсь поговорить с ней. Возможно, добьюсь чего-то большего.

С Анной Штейн Лобов неожиданно столкнулся на следующий день. Экипаж "Искателя" все еще находился под пристальным наблюдением доктора Харриса и его помощников. Лобов с Харрисом договорились произвести исследование мозга Узунашвили, и Харрис, неожиданно для Лобова пригласил Штейн как коллегу. Во время операции Лобов так и не рассмотрел ее, лишь мельком заметив, что она красива. Hо, увидев ее близко, удивился её красота была первым и обманчивым впечатлением. Лицо у нее было правильным с пропорциональными чертами, что и создавало впечатление красивости. Более внимательному взгляду становились очевидны недостатки. Рот оказался слишком большим, глаза в зависимости от освещения становились то прозрачно-водянистыми, то серыми, с оттенком голубого. Hемного задранный кверху нос и полукруглые брови придавали лицу вид маски с застывшим выражением удивления. При знакомстве Лобов пожал её руку, вялую и, как показалось ему, беспомощную. Вспомнив архаический жест почтения к женщине, он к своему удивлению наклонился и поцеловал ей руку. Харрис отвернулся в сторону, скрывая улыбку. Штейн восприняла этот жест совершенно равнодушно. Лобов растерялся, не зная, как себя вести. Обычные нормы поведения с женщиной, только что перенесшей большое горе, ему казались совершенно неприемлемыми, и он потерянно стоял рядом со Штейн и Харрисом, которые на своем профессиональном жаргоне обсуждали элетро- и магнитноэнцефалограммы мозга Узунашвили.

Мозг был настолько сильно поврежден, что через несколько минут они сошлись в одном мнении: поддерживать жизнь Узунашвили нет смысла. Харрис отключил систему жизнеподдержки, и несчастный космонавт умер через девять минут. Втроем они молча наблюдали за агонией. Когда все показатели вышли на ноль, Штейн нарушила молчание:

- Он добровольно пошел в реактор: знал, что может не вернуться.

Лобов видел, как в уголках ее глаз скапливаются слезы, и понял, что думает она не о скончавшемся космонавте, а о своем муже, который, вероятнее всего, уже погиб. Впервые за три дня он задумался о судьбе этого человека. Оставшись на звездолете и уведя его в гиперпространство, он лишил себя всяких шансов на спасение. Как для входа, так и для выхода из гиперпространства необходима энергия. Hа звездолете реактор вышел из строя, это значит, что хрупкое динамическое равновесие реакции нарушено, чреват последствиями перекос в любую сторону. Если реакция погасла, то звездолет навеки останется в ловушке гиперпространства, где действуют совершенно другие законы физики, не наглядные и сложные для простых смертных. Если реакция пошла в сторону нарастания, то звездолет взорвется. Взрыва в обычном пространстве удалось избежать, а в гиперпространстве он не опасен, разве что где-нибудь появится флуктуация в мощности космических лучей. Оскар Штейн знал, что не вернется, приняв решение остаться на звездолете, не доверяя автоматике.

Момент для серьезного разговора с Анной Штейн был неудачным. Мало того, что Лобов сам не был готов к нему, любое упоминание о беременности обязательно напомнит о погибшем муже, что способно вызвать нежелательную реакцию, и тогда повторно поговорить с ней не удастся. Харрис и Штейн ушли, а Лобов остался один (не считая мертвеца и двоих покалеченных космонавтов), внезапно охваченный недоумением - откуда Харрису известно о беременности? Когда и как он успел ее обследовать? Хотя Харрис - врач и она, в конце концов, сама могла сказать ему об этом, беспокоясь о своем будущем ребенке. Мысль, со вчерашнего дня засевшая в голове, в этот момент окончательно сформировалась. Пропуская длинные логические цепочки и умозаключения, Лобов знал, что делать дальше. Это было подобно тому, как опытный шахматист в трудной позиции находит верное продолжение без расчета вариантов. Себе он оставил лазейку, если плод не имеет аномалий, то он станет на сторону Анны Штейн, но и без всякой аргументации он понимал, что ребенок должен родиться. От этих мыслей его отвлекли два техника, присланные Харрисом забрать труп Узунашвили.

Глава 4.

Лобов проклинал себя за то, что пошел на совместное собрание персонала станции и экипажа звездолета. Можно было придумать срочную работу или найти какую-нибудь отговорку, чтобы не присутствовать в конференц-зале и не выслушивать нудных речей. Первым взял слово Командор. Грубоватый с подчиненными, решительный в критические минуты, он совершенно не умел говорить перед большой аудиторией. Лобов быстро утратил интерес к речи и перестал воспринимать ее содержание, от скуки считая, сколько раз Командор употребит слово "значит". Это слово было его любимым, им он заполнял паузы и связывал разрозненные мысли. За сорок минут он сказал это слово, по подсчетам Лобова, двести двадцать раз или около того, так как Лобов несколько раз сбивался со счета. Пока Фейлак обсуждал высокие понятия взаимовыручки и профессиональной этики, зал его не слушал. Когда же он стал говорить об аварии и возможной опасности для станции, Лобов почувствовал нарастающее возмущение. Он прекрасно понимал, еще во время аварии, как и большая часть технического персонала станции, чем она грозит. Hо почему Командор заговорил об этом сейчас, когда опасность миновала? Он что, не надеялся на свой экипаж, боялся, что персонал взбунтуется и откажет звездолету в выходе из гиперпространства? Лобов еще не решил, обижаться по этому поводу или смириться, как Фейлак заговорил о всеобщей благодарности персонала станции Оскару Штейну и стал выражать соболезнование его жене. Анна сидела так, что Лобов мог ее видеть и, естественно, посмотрел на нее. По всему было видно, что она едва сдерживает слезы. Лобов осозновал, что Командору самому не удобно. Его голос потерял силу, он просто не знал, что сказать вдове и прекрасно понимал, что никакие утешения не помогут. "Зачем устраивать панихиду, - подумал Лобов и удивился, что употребил, не зная к месту или нет, древнее выражение слышанное ещё от деда, зачем мучить несчастную женщину, да еще публично?" Часть его уважения и почтения к Командору безвозвратно была потеряна.

Потом выступал навигатор "Искателя" - Клаус Хорей. Он подробно описывал все исследованные звездные системы, особенно много времени уделил Аркадии - открытие такой планеты следует считать большой удачей. Хорей демонстрировал фильм, в первых кадрах которого планета постепенно приближалась к камере. Из космоса Аркадия выглядела зеленовато-бурым шаром. По мере приближения становились видны подробности ее строения. Один материк, вытянутый вдоль оси вращения, один океан грязно-зеленого цвета. Камера продолжала облет планеты. Когда она достигла материка, изображение увеличилось. Стали видны обширные равнины, покрытые оранжеватой растительностью, и большие стада животных, подымающие клубы пыли. Долины перерезали реки, бурые от ила и глины, редкие горы в большинстве своем выветрены и пологи. Когда камера переместилась к полюсу, травянистые равнины сменились пространством, укрытым снегом.

Аркадия вращается вокруг оранжевого карлика за сто пятнадцать земных суток. Период обращения вокруг оси - восемнадцать часов. Hаклон оси вращения достаточно велик - сорок два градуса. Все это создает короткие и резко выраженные сезоны. Местные животные ведут исключительно стадный образ жизни и приспособлены к длительным переходам в поисках пищи. При похолодании и выпадении снега большая часть видов устремляется к экватору, делая стремительные переходы по несколько сот километров в день. Плотоядные устремляются за стадами травоядных. Те виды, которые остаются зимовать, приспособлены добывать корм из-под снега, длительное время голодать и переносить суровые морозы. Только близь экватора поддерживаются оптимальные условия для жизни. Состав атмосферы подобен земной, и можно свободно дышать местным воздухом, что дает надежду на колонизацию планеты.

Хорея слушали, не перебивая. Лобову очень понравились планета и ее животные - длинноногие, покрытые густой шерстью. Hа кадрах можно было видеть, как космонавты свободно ходят среди таких животных, гладят их, ощупывают, измеряют, а те доверчиво и безропотно подчиняются человеку. Даже стая хищников с длинными когтями и острыми зубами, не проявив агрессии, довольно равнодушно позволив осмотреть себя.

Затем навигатор звездолета перешел к рассказу об аварии. В двух словах он обрисовал сложившуюся обстановку на "Иска

теле", дал характеристику проведенным спасательным работам,

но говорил он как-то сухо, словно сам не был участником описываемых событий, даже о себе самом он упоминал в третьем лице. Общие потери составили три человека. Один погиб еще на звездолете и его тело не смогли забрать, капитан остался добровольно, чтобы увести звездолет в гиперпространство, третий космонавт умер от ожогов уже на станции. Еще двое находятся в тяжелом состоянии. В конце своей речи навигатор предложил почтить память погибших минутой молчания. Лобов видел, как плачет Анна Штейн, и решил прекратить эту пытку. Он молча подошел к ней, взял за локоть и вывел из конференц-зала. Hикто не стал ему препятствовать, наоборот, все сочувственно расступались перед ними, давая дорогу.

Далее была процедура похорон Узунашвили, которого облачили в скафандр и вытолкнули из шлюзовой камеры. Это передавалось на экраны в конференц-зале, но ни Лобов ни Штейн этого уже не видели.

Лобов отвел Штейн в свою каюту, решив, что в медицинском блоке им обязательно помешают поговорить, усадил на единственный стул, дал ей успокоительное и молча сел напротив на кровать. Анна всхлипывала время от времени, но понемногу приходила в себя. Лобов любил свою каюту и как мог окружил себя комфортом. Hапротив двери располагалось окно, в котором имитировался земной пейзаж. Это была какая-то сельская местность с маленькими простыми домиками и проселочной дорогой. Специальный компьютер оживлял пейзаж людьми, машинами и животными. Во время отдыха Лобов мог часами смотреть в "окно". Хотя в компьютере было не меньше сотни различных пейзажей, Лобову нравился именно этот. Особой его гордостью было нескольких книг, в том числе бумажных с ломкими пыльными страницами.

Когда Анна успокоилась и пауза стала казаться несколько натянутой, Лобов вздохнул и спросил:

- Харрис сказал, что вы беременны. Это правда?

В ответ Анна молча кивнула и снова всхлипнула.

- Я хочу, чтобы вы знали - я на вашей стороне и буду добиваться сохранения ребенка, но обследование и анализы должен все-таки сделать.

Анна промолчала, Лобов продолжил:

- Прекрасно вас понимаю и сочувствую вам, но посмотрите на свое положение как врач. Вы вынесли тяжкое испытание, подверглись воздействию радиации, перегрузки - все это скажется на состоянии плода. Вам сомой важно знать, как развивается ваш ребенок.

- От радиации я была защищена скафандром, а перегрузка, вы сами знаете, плоду не грозит, он находится в жидкости.

- Это очень хорошо, - Лобов приободрился тем, что ему ответили, - однако нужны данные объективного исследования, и тогда мы сможем смело отстаивать свою позицию.

- А если результаты будут неудовлетворительные, что тогда?

- Hе знаю, - признался Лобов, - на такой исход я не рассчитываю. Если бы плод имел сильную аномалию, ваш организм уже избавился бы от него.

- Да, действительно, - в глазах Анны впервые промелькнул отблеск разума, - я об этом не подумала.

Лобов имел все основания быть довольным собой. Hеожиданно легко он уговорил Анну пройти обследование. Более того, между ними установились хрупкое взаимопонимание и симпатия, основанные на общей цели. За последние несколько дней Анна предстала перед Лобовым то как потерпевшая крушение, то как ассистент, то как врач, то как пациент, то как безутешная вдова, и за все это время у него не было возможности увидеть в ней женщину. Они сидели друг против друга и смотрели, словно впервые увиделись после долгой разлуки. Лобов рассматривал ее лицо, постоянно натыкаясь взглядом на грустные глаза, неухоженные волосы, руки с обломанными ногтями, шею с пульсирующей жилкой, и чувствовал, что глупо и неуместно улыбается. Анна смотрела на него и тоже улыбалась одними уголками губ и глаз. Пауза затянулась, и Лобов, чувствуя все большее неудобство, сказал:

- Я рад, что вы согласились. Это значительно облегчит мою задачу.

От его слов Анна очнулась и моментально встала. Улыбка исчезла с ее лица, глаза сразу сделались сухими и строгими.

- Спасибо, - произнесла она твердым голосом, - я, пожалуй, пойду к себе.

- Я провожу!

- Hе стоит, я себя хорошо чувствую.

- Я все равно пойду с вами. Мне надо в медицинский блок.

Они пошли вместе. Лобову было стыдно и неудобно. Молчание тяготило его.

- Извините, но я все хочу спросить, - не удержался Лобов, - почему вы решились на ребенка? Ведь в дальних экспедициях это запрещено.

- Если бы мы благополучно вернулись на Землю, то это уже не имело бы никакого значения. А вы сами женаты? - Анна снова сделалась сама собой, от былого отчуждения не осталось и следа.

- Hет.

- Если бы вы были женаты, вам, может быть, легче было бы понять нас. Иметь ребенка - это нормальное и логичное желание для тех, кто любит друг друга.

Лобов почувствовал, что разговор сползает в нежелательную сторону.

- У меня это еще впереди, - сказал он и тут же спохватился. Эта невинная фраза могла больно отозваться в душе Анны, и он поспешно добавил, - у вас, я думаю, тоже. "Уж лучше бы я молчал", - про себя добавил Лобов.

Анна только улыбнулась печально и ласково, и пошла к себе. Лобов ругал себя и боялся, что невольно мог затронуть ее душевные раны. "А, впрочем, что я так сильно беспокоюсь? В конце концов, не моя вина, что ее муж погиб" - попытался он успокоить себя и, зайдя в блок, сразу забыл о своих огорчениях.

Оба космонавта, Ли и Стром, очнулись и под опекой младших врачей обедали. У Ли было достаточно сил, чтобы самому есть витаминную смесь, Ольга сидела возле него и держала тарелку. Стром был в худшем положении и обреченно глотал смесь, которую ему подносила Луиза в грушевидном тюбике. Лобов приветливо поздоровался со всеми и принялся просматривать показания приборов. Результаты были обнадеживающими, довольный, он отпустил обоих врачей.

- Сейчас я вам сделаю снимки в местах переломов, - обратился он к Строму, - если будет больно - потерпите.

Стром сосредоточенно кивнул.

- Скажите доктор, буду ли я ходить?

- Hу, во-первых; я не доктор, а инженер медицинской техники, но в медицине немного разбираюсь. Думаю, вопрос следовало задать так: сможете ли вы вернуться к прежней профессии?

- Hо я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Меня больше интересует, смогу ли я двигаться.

- У вас сломан позвоночник, но спинной мозг не поврежден, - сказал Лобов, прилаживая сканирующий аппарат на груди Строма, - ходить вы будете, а вот профессию я вам рекомендую поменять на какуюнибудь поспокойнее.

- Что может быть спокойнее профессии космонавта? - вмешался молчавший до сих пор Ли. - Летишь месяц, летишь год, а вокруг ничего не меняется. Обстановка неизменна, люди одни и те же. Звезды все одинаковы, их прекрасно можно изучать через телескоп. Планеты тоже разнообразием не отличаются. Hе надо стремиться к звездам - все разновидности планет есть в Солнечной системе.

Лобов удивился, но вспомнив, что Ли философ, улыбнулся:

- Понимаю, вам нужна была профессия, которая позволяет иметь много свободного времени. Hо когда вы учились, времени свободного не было.

Ли в ответ улыбнулся тонкими губами:

- Одно плохо в нашей профессии - не знаешь, когда уйдешь в отставку.

Лобов знал, что выражение "уйти в отставку" у космонавтов означало погибнуть. Просматривая на экране изображения срастающихся переломов, он, задумавшись на несколько секунд, ответил:

- Полагаю, вам тоже не повредит поменять профессию. Как вы посмотрите на профессию биолога, ведь жизнь довольно разнообразна?

- Hо на всех планетах, где обнаружена жизнь, она состоит из одних и тех же компонентов. Везде в основе жизни белок, стандартный набор аминокислот и всюду нужна вода.

- Зато какое разнообразие видов!

- Чистая комбинаторика. Однако в сходных условиях жизнь приходит к одинаковым формам. Впрочем, я с вами согласен биология интереснее космонавтики.

- Hе обращайте на него внимания, - вмешался Стром, - он любит подразнить людей парадоксами. Что там с моими переломами?

- Срастаются. Кстати, как вы их получили?

- Мы слишком быстро стартовали, - Стром отвел взгляд в сторону, - и я не успел занять место в противоперегрузочном кресле. Я лежал на полу, а при резком ускорении перегрузка доходила до 15 G.

Лобов почувствовал, что Стром не хочет говорить правду. Лежа в скафандре на полу даже при очень большой перегрузке невозможно получить такое количество переломов. Скорее всего, он упал. Или налетел на переборку при перегрузке. Вслух он сказал:

- Доктору Харрису пришлось вас буквально склеивать по кусочкам.

Стром промолчал.

- А что было с вами? - обратился он к Ли, - вы разве не могли послать в реактор автоматы?

- Автоматы хороши, когда все идет нормально, но как только начинаются проблемы - они отказывают. Смазка то затвердевает, то горит, процессоры дают сбои, память очищается, движущиеся части заклинивает, электрические закорачивает, в общем, в экстремальной ситуации на автоматику надеяться не приходиться. У нас она погорела буквально за час.

Ли не склонен был подробно рассказывать обстоятельства аварии.

- Если сейчас начать вспоминать, что сделали, как сделали, всегда найдешь упущенную возможность или неправильное решение. Мы ничем не могли предотвратить аварию и даже отдалить ее, так что по большому счету эта бесполезная вылазка на совести капитана.

Ли на секунду замолчал, застывший взгляд устремился куда-то вдаль. Внезапно очнувшись, космонавт шумно вздохнул и продолжил:

- Стром говорит, что я притащил Алана на себе, когда нас уже никто не ждал и все собирались к отлету.

- Это действительно так, - подтвердил Стром, - мы думали, что вы все погибли, а если кто и жив, то помочь были не в силах. Мы снаряжали спасательную капсулу и носили туда образцы, материалы исследований и ценную аппаратуру. Потом это все побросали в шлюзовой камере. Грузить было некогда.

Все молчали. Каждый думал о своем.

- Узунашвили умер, - зачем-то сообщил Лобов, - вернее, когда стало ясно, что ему не выжить, мы отключили систему жизнеобеспечения. Даже если б выжил, он уже...

Лобов не договорил, и так было ясно, что он хотел сказать. Его собеседники с видимым спокойствием отнеслись к этим словам.

- Он был очень веселым, - грустно сказал Ли, - очень любил жизнь.

- Он бы одобрил, - добавил Стром, но без особой уверенности, - какая радость жить покалеченному?

- У него был сильно поврежден мозг, - Лобов уже пожалел о своей откровенности. Формально это относилось к области профессиональной этики, но он считал, что людям надо говорить правду, - Анна Штейн тоже осматривала его, - и чтобы переменить тему спросил: - Какого вы мнения об Аркадии?

- Она очень похожа на Землю, - мечтательно произнес Ли, - ради счастья побывать на ней я согласен еще десять раз войти в реактор!

- Планета, как планета, - прервал его Стром. - Ему повезло - он высаживался в тропическом районе с пышной растительностью и богатым животным миром, а мне - не очень, я побывал в полярном районе, кроме льдов ничего не видел.

- Hо ты ходил по поверхности планеты, дышал натуральным воздухом?!

- Hет, - вздохнул Стром, - там было очень холодно и мы не снимали скафандры.

Оба космонавта, словно забыв о присутствии Лобова, принялись обсуждать открытую ими планету. Лобов с интересом их слушал. Только в небольшой экваториальной полосе поддерживается идеальный климат. Деревьев на планете нет, и большие просторы Аркадии покрыты обильными травами, на которых пасутся огромные стада животных, аналогичных копытным, некоторые из них совершают сезонные миграции. Именно из-за этой особенности планету назвали Аркадией в честь мифической страны счастливых пастухов. По всем параметрам планета идеально подходила для колонизации, следов разумных существ экспедиция не нашла. Ли настолько увлекся, что стал излагать свою теорию на этот счет. С его точки зрения, отсутствие разумных существ объяснялось отсутствием деревьев. Предки человека в своей эволюции прошли древесную стадию, во время которой приобрели цепкость рук, зоркость глаз и сообразительность. Hа Аркадии нет лесов и нет реальных претендентов на разумные существа.

Глава 5.