Было слышно, как кот падает духом. Появился человек в тапочках. Он нес авоську, привязанную к концу длинной веревки.

— Отлично! — воскликнул Петер Нья. — Теперь уж ему удастся зацепиться.

— Что это? — спросил кот.

— Вот, смотрите, — сказал Петер Нья, опустив ему авоську.

— Ну, теперь совсем другое дело, — одобрительно сказал кот. — Подождите тащить, я захвачу куртку.

Через несколько секунд показалась авоська, а в ней, удобно расположившись, сидел кот.

— Наконец-то, — сказал он, выкарабкавшись. — А куртку свою доставайте сами. Поищите крючок или еще что-нибудь. Уж очень она тяжелая.

— Дерьмо! — выругался Петер Нья.

Появление кота было встречено радостными возгласами. Его передавали из рук в руки.

— Какой красивый котик! Бедняжка! Он весь в грязи…

От кота чудовищно воняло.

— Вытрите его, — сказала шлюха, протягивая свою светло-голубую шелковую косынку.

— Вы ее потом не отмоете, — сказала сестра Петера Нья.

— Неважно, — ответила шлюха в порыве великодушия. — Косынка все равно чужая.

Кот пожал всем руки, и толпа стала рассеиваться.

— Так что же, — сказал кот, видя, что народ расходится, — теперь, когда меня вытащили, я уже никому не интересен? Кстати, где петух?

— Хватит! — сказал Петер Нья. — Пойдемте выпьем и забудьте о петухе.

Вокруг кота теперь оставались только человек в тапочках, Петер Нья, его сестра, шлюха и два американца.

— Пошли выпьем за здоровье кота, — предложила шлюха.

— А девочка не дурна, — сказал кот. — Но какого пошиба! А в общем-то я бы охотно переспал с ней сегодня ночью.

— Успокойтесь, — сказала сестра Петера Нья.

Шлюха стала трясти своих спутников.

— Пошли!.. Пить!.. Коньяк!.. — объявила она, стараясь произносить каждое слово как можно отчетливее.

— Yeah! Cognac![10] — разом откликнулись проснувшиеся американцы.

Петер Нья шел впереди с котом на руках, остальные следовали за ним. Бистро на улице Ришер было еще открыто.

— Семь рюмок коньяку! — заказала шлюха. — Я угощаю.

— Вот это девочка! И живется же ее коту, — с завистью сказал кот. — Официант! Мне добавьте немного валерьянки.

Подали коньяк, и все радостно чокнулись.

Бедный котик, наверно, простудился! Может, дать ему выпить антигриппина?

Услышав это, кот поперхнулся и выплюнул коньяк.

— За кого она меня принимает, — обратился он к Петеру Нья. — Кот я или не кот, в конце концов!

Теперь, при свете ламп дневного света, все увидели, что это был за кот. Кот хоть куда! Толстый котище с желтыми глазами и длинными подкрученными усами а-ля Вильгельм II. Рваные уши с бахромой свидетельствовали о его доблестных похождениях, а спину пересекал широкий белый шрам, кокетливо оттененный по краю фиолетовым.

— What's that?[11] — спросил американец, потрогав шрам. — Вы были ранены, сударь?

— Йеп, — ответил кот. — ФФИ[12].

Он произнес, как полагается, на английский манер: «Эф эф ай».

— Fine![13] — сказал второй американец, энергично пожав ему руку.

— What about another drink?[14]

— O'key doke, — сказал кот. — Got a butt?[15] Американец протянул коту свой портсигар, не досадуя на отвратительный для него английский акцент кота, который, желая быть приятным собеседнику, употреблял выражения американского жаргона.

Кот выбрал самую длинную сигарету и прикурил от зажигалки Петера Нья. Остальные тоже взяли по сигарете.

— Расскажите, как вас ранили, — попросила шлюха.

Петер Нья клюнул и отправился выуживать куртку. Может, и она клюнет.

Кот покраснел и скромно опустил голову:

— Я не люблю говорить о себе. Можно мне еще коньяку?

— Вам будет плохо, — сказала сестра Петера Нья.

— Чепуха, — запротестовал кот. — У меня луженые кишки. Уж про меня-то не скажешь, что у меня кишка тонка. И потом, после этого стока… Брр! Как там воняло крысами!..

Он залпом выпил свою рюмку.

— Как он ловко опрокидывает! — с восхищением сказал человек в тапочках.

— В следующий раз налейте мне в стакан для лимонада, — бросил кот.

Второй американец отошел, сел на скамейку, расставил ноги и стал блевать, поддерживая голову руками.

— Это было в апреле сорок четвертого, — начал кот. — Я возвращался из Лиона, где установил связь с котом Леона Плука, который тоже участвовал в Сопротивлении. Кот что надо, между прочим; позже он был схвачен кошачьим гестапо и отправлен в Бухенкатце.

— Какой ужас, — сказала шлюха.

— Я за него не беспокоюсь, — продолжал кот, — он сумеет выпутаться. Так вот, я пробирался к Парижу, но в поезде, себе на беду, повстречал одну кошечку… Вот стерва…

— Выбирайте выражения! — строго сказала сестра Петера Нья.

— Простите! — извинился кот и отпил большой глоток коньяка. При этом его глаза зажглись, как две фары, а усы встопорщились.

— Ну и ночка была у меня в этом поезде, — сказал он, сладко потягиваясь. — Ух! Что было! Ик!.. — заключил он, одолеваемый икотой.

— И что же было дальше? — спросила шлюха.

— Да так, ничего особенного, — сказал кот с наигранной скромностью.

— А как же вы получили рану? — спросила сестра Петера Нья.

— У хозяина кошечки башмаки были подбиты железом, и он целил мне в зад, но промахнулся! Ик!

— И это все? — разочарованно спросила шлюха.

— Вы что же, хотели бы, чтобы он меня убил, да? — язвительно осклабился кот. — Интересная у вас психология! Кстати, вы не бываете в Pax-vobiscum?

Речь шла об одной из гостиниц квартала, говоря точнее, о доме терпимости.

— Бываю, — напрямик ответила шлюха.

— Я на дружеской ноге с судномойкой. У нее всегда находится для меня выпивка.

— С Жерменой? — спросила шлюха.

— Да, — сказал кот, — с Жер-ик-меной…

Он залпом допил свой стакан.

— Я бы охотно подцепил трехцветную, — продолжал он.

— Как вы сказали? — переспросила шлюха.

— Трехцветную кошечку, — пояснил кот, — или совсем еще зеленого котика. — Он пошло засмеялся и подмигнул правым глазом. — Или петуха! Ик! — Встав на все четыре лапы, кот потянулся, выгнул спину, задрал хвост и сладострастно задрожал.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Меня так и разбирает…

Сестра Петера Нья, смутившись, стала рыться в сумочке.

— У вас нет кого-нибудь на примете? — спросил кот у шлюхи. — Ваши подруги не держат кошечек?

— Вы свинья! — возмутилась шлюха. — В таком обществе…

Тип в тапочках был неразговорчив, но, возбужденный кошачьими речами, он приблизился к шлюхе и произнес:

— От вас приятно пахнет. Что это?

— Серный аромат старого партнера, — ответила та.

Положив руку на соблазнительную округлость, он спросил:

— А это, это что такое?

Он встал на место американца, которому стало плохо.

— Ну-ну, дорогуша, будь паинькой, — сказала шлюха.

— Официант! — позвал кот. — Принесите мне мятной настойки!

— Хватит! — запротестовала сестра Петера Нья. — Наконец-то! — воскликнула она: дверь открылась, и вошел Петер Нья. Он вернулся с перепачканной курткой.

— Не давай ему больше пить! — попросила сестра. — Он и так налакался.

— Подожди! — сказал Петер Нья. — Я должен почистить куртку. Официант! Принесите мне два сифона!

Он повесил куртку на спинку стула и обильно сифонизировал ее.

— Странно! — сказал кот. — Официант! Эта мятная настойка… Ик!.. Спаситель ты мой! — воскликнул он, облапив Петера Нья. — Выпьем! Я угощаю.

— Хватит, старик! — сказал Петер Нья. — А то инсульт заработаешь.

— Он спас меня! — прорычал кот. — Он вытащил меня из дыры, где было полно крыс; я там чуть не сдох!

От избытка чувств шлюха уронила голову на плечо человека в тапочках, но тот вдруг покинул ее, отошел в уголок и стал ублажать себя собственными средствами. Кот вскочил на стойку и залпом допил остатки коньяка.

— Брр! — произнес он, помотав головой. — Не то чтобы мелкими пташечками! Если бы не он, я бы погиб, погиб! — прохрипел он.

Шлюха рухнула на стойку, уронив голову на руки. Второй американец тоже оставил ее и примостился рядом со своим соотечественником. Они стали блевать синхронно и изобразили на полу американский флаг. Второй позаботился о сорока восьми звездах.

— Приди в мои объятия! Ик! — закончил кот.

— Какой он милый! — сказала шлюха, прослезившись.

Чтобы не обижать кота, Петер Нья поцеловал его в лоб. Кот сжал его в объятиях, потом вдруг отпустил и рухнул на пол.

— Что с ним? — взволнованно спросила сестра Петера Нья.

Петер Нья вынул из кармана хирургическое зеркальце и ввел его в ухо коту.

— Он умер, — объявил Петер Нья. — Коньяк достиг мозга. Видно, как он просачивается.

— Господи! — сказала сестра Петера Нья и заплакала.

— Что с ним? — встревоженно спросила шлюха.