Только непривычно студеные струи стремительного ручья, надвое рассекающего урочище, да еще прозрачный, по утрам нежно искрящийся воздух не позволяли забыть, что всего лишь в трех днях пути лежат первые снега.

Обустройство лагеря взял на себя мудрый Мкиету.

Начали, как положено, с круглого женского дома. Затем сплели длинные мужские, приподняв их сваями на локоть от земли, чтобы не искушать змей. Отрыли землянку дгаанге, не боящемуся ядовитых гадов. Вокруг камня-алтаря, вынесенного на спинах из пылающего Дгахойемаро, установили шесты, украшенные тотемами Красного Ветра. Жарким цветком распахнулся костер, охватив горную козу, жертву ясноглазому Тха-Онгуа, и заструился в Высь светлый дым, призывая воинов под стяг дгаангуаби.

Присев на корточки у ручья, Дмитрий смочил ладонь, обтер вспотевший лоб и криво усмехнулся.

Словно сговорившись, умудренные жизнью мвамби, старейшины дгаа, сочли за благо придержать лучших юношей при себе, отправив на зов красной стрелы самых захудалых, в военное время пригодных разве что занимать койки полевого лазарета.

Первое пополнение…

Пяток худеньких двали. Отданы в науку Мгамбе.

Один хромой. Демобилизован вчистую.

Один сухорукий. Туда же.

Двое одноглазых. Прикомандированы к обозу.

И семеро чесоточных. Каковых дгаангуаби пришлось исцелять. Собственноручно.

До сих пор при одном лишь воспоминании об этом к горлу подкатывал тошнотный комок…

Говорят, некогда французские короли умели наложением рук лечить золотуху. Не исключено. Дмитрий и сам как выяснилось, мог гнать недуги, причем — спасибо местной магии! — вполне успешно. Но если древние венценосцы, как писано в хрониках, и впрямь ловили при этом кайф, они, несомненно, были извращенцами. Все. Поголовно. Никакой златоуст не сумел бы заставить лейтенанта Коршанского изменить мнение. Уже первого пациента он пользовал, содрогаясь от омерзения, а к бедолаге Мтунглу сержант тащил его едва ли не волоком, и после процедуры светлый дгаангуаби долго проблевывался, забившись в отдаленные кусты.

Ничего не поделаешь, положение обязывает…

Впрочем, Мтунглу оказался очень полезной тенью. Верной, неотступной, незаметной. А в искусстве владения метательным ножом не уступающий, пожалуй, и. М'куто-Следопыту.

— Нгуаби… — голос тени шелестел почти неслышно, словно подхваченная ветром тень голоса. — Пора!

Верно. Нельзя задерживаться. Его долг быть везде и всюду.

Воины должны видеть своего тхаонги…

Дмитрий шел по лагерю, небрежно приветствуя встречных.

Плац.

Разбившись на пары, двали осваивают азы рукопашного боя.

Стрельбище.

Мишени утыканы копьями и стрелами.

Самые отличившиеся юнцы, согнувшись над невысокими столами, заняты разборкой огнестрельного оружия.

У них большой день: сегодня каждому будет дозволено выстрелить по сушеной тыкве из трофейного автомата…

— Мгамба!

— Я, сэр!

— Как успехи? '

— Отлично, сэр!

Чего и следовало ожидать.

Мужчины дгаа — прирожденные бойцы. Еще деды их, жившие до явления великого Дъямбъ'я г'гe Нхузи, объединившего племена в народ, хаживали по ночам в близлежащие поселки за головами. И хотя Тот-Который-Принес-Покой именем Красного Ветра запретил Темную Охоту, иные из старцев полагают: нельзя было отменять столь благородный обычай…

Круглый женский дом.

Сюда не заглянешь.

Табу.

Три длинных мужских дома пусты.

Здесь только спят.

Зато из четвертого, без труда проникая сквозь плетеную стену, доносится надтреснутый голос Мкиету, изредка прерываемый удивленными восклицаниями.

Мьюнд'донг не пустует никогда.

Там хранятся маски ушедших вождей. Там, на дне глиняной корчажки, живет неумирающий огонек, частица Первопламени, породившего изначальных дгаа…

Все свободное время мужчины принадлежит мьюнд'-донгу.

Кто-то чистит оружие, кто-то, прихлебывая кислое пиво, болтает о пустяках, иные дремлют под ритмичное постукивание молоточка в руке поселкового кузнеца.

Там начинаются праздники и завершаются пиршества, там остаются на ночевку мирные путники и желанные гости.

И ни на миг не уходя, витают в сгустках дыма под потолком тени предков…

Когда рождается мальчик, счастливый родитель мажет резной порожек капелькой крови, добытой из нежного пальчика, и жрец-дгаанга бьет в крохотный белый барабан, радуя Высь вестью о приходе на Твердь нового дгаа. А через восемь коротких лет дитя с расцарапанными коленками и смешно болтающейся косичкой под прощальные причитания матушки уходит жить в мьюнд'-ДОНГ…

Отныне и навсегда пребудет над ним опека мью, мужской семьи, связанной узами много более крепкими, чем кровное родство. Под бдительным надзором старших собратьев станет неопытный двали мужать, от весны к весне совершенствуясь в знаниях, необходимых мужчине, познает премудрости звериных троп и рыбных заводей, закалит тело ярым огнем и острым камнем, уподобится изворотливостью змее, зоркостью — хищноклювой г'ог'ии, а сила рук приблизится к мощи мдвёдиныхлап…

Оставив за спиною шестнадцать полных весен, пройдет двали испытания, о коих не должно говорить вслух, срежет косицу и под развеселый перестук праздничных барабанов препояшет украшенные свежими узорами чресла первой в жизни набедренной повязкой.

С этой ночи ему дозволено возиться с девушками, постигая через дозволенное науку любви.

Он уже не двали. Но еще и не воин.

Лишь выследив в одиночку дикого зверя, определенного жребием, сразившись с ним и одолев, получит он от собратьев по мью боевой пояс, выкроенный из шкуры речного клыкача, тайное воинское имя и право жениться. Он становится ггани, хозяином хижины, и может ночевать под своим кровом, пока над сельвой не пролетит красная стрела…

Два десятка юношей, внимающих Мкиету, даже не заметили Дмитрия, неслышно появившегося в мьонд'-донге.

— Убив мдвёди, обретешь его силу. Убив тьяггру, станешь прыгуч и ловок. Убив крокке, будешь терпелив в засаде. Но помни: воину пристало быть щедрым. Печень врага отдай духам и в час беды смело проси их помощи…

Старейшина приоткрыл глаза и замолчал, поднятием кулака приветствуя дгаангуаби.

Мальчишки прикрыли глаза ладонями.

Пройдя по упругим циновкам к табурету, укрытому шкурой белого леопарда, Дмитрий присел, и у ног его растеклась по травяному коврику тень. — Продолжай, почтенный. Меня — нет. С некоторой ностальгией вспомнилась Академия. Третий курс. Кафедра политоптимизма.

Полковник Заплавный, существо улыбчивое и безвредное, был, как и Мкиету, осанист и благообразно сед. Но, в отличие от дивных лекций душки-полкана, неторопливые рассказы старейшины не припахивали бредом…

О тернистых тропах жизни говорил мвамби. Меж зыбучими оползнями и гнилыми дрягвами тянутся они, и каждая ведет к обрыву. Но разве для себя одного растит урожай и строит хижину человек? Нет. С первого дня своего незримыми нитями связан он с предками, ушедшими в Высь, и с потомками, еще не пришедшими на Твердь. Так было до него, так будет и после. Каждый дгаайя смертей, но бессмертен народ дгаа…

Кто наставит пухлогубую молодежь? Кто умело и терпеливо закалит неокрепшие души? Хранители памяти, почтенные седоголовые старики! Мкиету не последний из них. Издавна славится он умением острить стрелы слов на оселке мудрости. Велик и завиден такой дар…

Слегка покачиваясь взад-вперед, как и положено говорителю, старейшина повествовал о славных, давно минувших днях, когда юный Дъямбъ'я г'гe Нхузи еще не носил тао-мвами, серьги всеобщего вождя, и уделом героев почиталась Темная Охота.

Доныне в мельчайших подробностях помнится все… Ночью подкрались отважные двали к становищу соседей, обнесенному высоким, в рост двух H'xapo, частоколом. Неслышно сняли дозорных. Метнув веревки с крючьями, легко перемахнули через забор и с громким кличем обрушились на сонные хижины.

Хэйо! Щуплый Мкиету бился не хуже иных! С факелом в левой руке и острым ттаем в правой метался он от хижины к хижине, поджигал кровли, убивал вопящих женщин и визгливых детей. В ту ночь, впервые взяв голову вооруженного врага, он доказал, что стал мужчиной.

— Вот она! — выкрикнул мвамби, указывая на южную, почетную стену мьюнд'донга. — К'Йамбо т'ту-Твакка звали его!

Сушеная голова, третья слева, приветливо скалилась.

Хой, хой! Знаменитым силачом был К'Йамбо т'ту Твакка!

Спустя три дня старшины мью опоясали нового брата боевым поясом, а вскоре воин Мкиету послал черноволосой Маньили свадебный венок, сплетенный из багряных гаальтаалей…

— Вот и все, дети мои, что хотел я нынче сказать, — завершил говоритель. — Спрашивайте, любопытные! Юноши замялись. Затем кто-то решился:

— Для чего отважные воины убивали женщин? Разве нужна для этого храбрость?

Мкиету значительно помолчал.

— Когда жрецы объявляли, что настала пора откапывать къяххи и сеять рис, воины убивали всех. Даже женщин и детей. Больше голов — лучше урожай. А хороший урожай — это сытые, смелые воины. Да, это был обычай горячей крови и мужской доблести. Теперь он умер. Дъямбъ'я г'гe Нхузи убил его… — мвамби сожалеюще поцокал языком. — С той поры измельчали люди дгаа. Раньше как нас учили отцы? Только встал на ноги, а уже заставляют прыгать через камешек. Ты растешь, и камень становится выше. Я был не лучшим из двали, но в ваши годы мог перепрыгнуть Ккути. А он ростом выше, чем H'xapo… — Старик приосанился. — Ну, сопляки, кто из вас может это сделать? И десятка не наберется! Как же вы собираетесь воевать? Ночью деревня врага не распахнет вам ворота. Я стар, я знаю жизнь, и я говорю: чтобы уподобиться дедам, вам нужно еще учиться, учиться и учиться!

Дмитрий приподнял бровь.

Похоже, мвамби Мкиету и полковник Заплавный временами работают по одним конспектам…

Хотя нельзя не признать: заполучить на семестр-другой многоопытного старца не отказались бы и неприметные дядьки в штатском, обитатели затерянной в глубинах главного корпуса кафедры антинасилия.

«Война — сестра охоты, — всплыло в памяти. — Станьте клыкачами, идите мягко. Слушайте шорохи. У кого лицо белое и светится, пусть растит бороду. У кого не растет борода, пусть мажет щеки глиной и пеплом. Не улыбайтесь луне. Когда ползете, станьте змеями. Идите под шум ветра. Если ветер притих, замирайте. Всегда помните: уши врага не спят…»

Чего уж там, у Мкиету не зазорно было поучиться, хотя бы даже и в компании безбородых юнцов.

И лейтенант Коршанский старался, не жалея сил.

Сельва уже не казалась ему затаившимся недругом. Понемногу познавая ее норов, он ощущал: день ото дня дикий лес все больше раскрывает себя, становится домом, где всегда можно найти помощь, убежище и защиту. Он мог уже отыскать тропу в глухой чащобе — по лунам, по звездам и по запаху ветра, привык к смолистой тьме и к зыбкому мерцанию межлунья, начал понимать шепот листвы и тайные знаки деревьев. Стражи глухомани, оказывается, разнолики. У каждого из мангаров и бумианов свои повадки, свой нрав; нужно только не просто смотреть, но и попытаться кожей ощутить смысл шелеста лиан и молчания дряхлых мхов…

Наблюдая за тхаонги, одобрительно перемигивались верные H'xapo и Мгамба. Они видели: уже сейчас Пришедший-со-Звездой освоил мудрость сельвы не хуже любого двали. И не сомневались: придет день, когда он станет лучшим из лучших, как и положено истинному дгаангуаби.

В общем-то, Дмитрий, как и прежде, ждал появления спасательной группы. Но все реже снились ему Земля, Академия, ребята из экипажа «Вычегды» и даже Дед. Туманный сумрак, разбавленный зеленоватым гнилушечным светом, распахивался по ночам, быстрые тени бесшумно скользили сквозь паутину мглы, и это были сны человека дгаа…

За плетеной стеной гулко ударил барабан.

Полдень.

Время первой еды.

Вдоль длиннющей циновки-скатерти выстроились воины, успевшие уже ополоснуть потные тела в водах ручья.

— Хэйо, нгуаби!

— Хой!

Теперь можно рассаживаться.

Никакой суеты. Каждый знает свое место. Кто чаще других бойцов повергает противника и лучше иных стрелков поражает мишень, тот удостоен сидеть ближе к Пришедшему-со-Звездой.

Место прочих — на дальнем конце.

Лица мужчин серьезны.

Совместная трапеза — обряд, завещанный перво-предками.

В мирные дни каждый ггани вправе есть то, чем потчует его хозяйка очага. Удачливый охотник услаждает себя жарким мясом, умелый рыболов — нежной печенью чукки, а в хижине бортника всегда найдется для гостя душистый мед.

Всего понемножку, на радость небу и на пользу телу. А первым делом, конечно, рис, который всему голова. Есть рис — будет и песня, так говорят в народе.

В дни красной стрелы пища воина — тертые корни жиньши, всем поровну, от вождя до последнего двали.

На разбухшие в кипятке опилки похожа безвкусная бурая кашица, неприятно вяжущая гортань. Но каждый, кто ест ее день за днем, не знает усталости и может обходиться без пищи треть луны кряду, нисколько не теряя сил. Чудесный корень, дар Тха-Онгуа народу дгаа, обостряет взор и утончает слух, помогает руке удвоить твердость, а ноге учетверить легкость.

Но всему есть цена.

Вскипает кровь едока жиньши, твердеют ятра и подобно стреле вздымается могучий иолд. Огневица желания неотступно терзает плоть, если же на рассвете и смыкаются веки, то пляшут перед спящим, призывно изгибаясь, крутобедрые, трясущие выменем; соски их подобны ягоде ом, а пряный запах манит и влечет…

И так изо дня в день.

Ой-ё!

Даже дряхлые мвамби, наевшись каши жиньши, мечутся на подстилках в холодном поту…

Каково ж молодым?!

Дгеббузи, величайшее из табу, наложено Предком-Ветром на близость с женщинами своего поселка в дни красной стрелы. Нарушить запрет означает оскорбить Высь и отдать победу врагам. Дана, правда, и малая поблажка: кто вконец изнемог, вправе облегчиться в селении врага. Но стерегись, нетерпеливый двали! На время успокоится буйная плоть, но и сила магических знаков, нанесенных на кожу дгаангой, истает наполовину, приоткрыв острому ттаю путь к печени твоей, а тяжкому къяхху — тропу к твоему сердцу…

Ой-ё!