Вот она, та самая точка. Объект обязан быть здесь: крохотный костер на запястье полыхает вовсю.

Начинает стучать в висках, сперва тихонько, но с каждой секундой все сильнее, все громче. Встряхиваю головой. Иногда это помогает. Но не сейчас. Стук нарастает, наливается медью, отдается в затылке вязким, тяжелым рокотом меди.

Бом!..

Бом-м!..

Бомммм!..

Часть II. ЗАРЕВО В НЕБЕСАХ

Глава 1. РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, Я ИДУ ИСКАТЬ!

Такое подчас бывает с каждым: положишь некую нужную, но не всегда вещь на конкретное, для нее одной определенное место, так, чтобы уж точно не спутать и не забыть, а потом, когда придет нужда, глянешь — и нет ее. И стоишь тогда идиот идиотом, тупо почесывая в затылке: ну где же оно, где?., ведь точно помнится, наверняка: тут она была, родимая, тут — и нигде больше!., вот еще вчера вечером видел ее, проклятую!.. и не вечером даже, а нынче утром, вот только что, пять минут назад, когда шел чистить зубы, — видел же ее, видел!.. так где же?!

Потом, когда ты уже готов биться головой об стенку, когда домочадцы шарахаются по сторонам, а богоданная половина, растопырив перышки, уже почти начала контратаку, пропажа, как правило, находится, причем, что обиднее всего, в самом, казалось бы, мало приспособленном для этого месте…

Можно, впрочем, найти и раньше, если искать тщательно, разумеется, без дурацкой беготни по лесу с ауканьем.

Но прежде всего следует сообщить о форсмажоре шефу.

По личному каналу.

Положено, правда, сбрасывать отчеты на центральный терминал, но, к счастью, инструкции пишутся людьми, при нужде плюющими на них с выше даже лаврской колокольни. В противном случае Департамент давно увяз бы в никому не нужной переписке. Кем-то сказано: по инструкции хорошо только помирать, но лично я не согласен и с этим.

Когда-то давным-давно на улицах орущей и горящей Кашады Серега крикнул нам: «Бегите!» — а сам залег за кладбищенской оградкой, но я все медлил, и Маэстро тоже медлил, хотя оба понимали — оставаться в часовне нельзя ни в коем случае; Серега, повернувшись, еще раз крикнул: «Да беги же…» — и выматерился; глаза у него были бешеные, а из-за поворота уже выруливали, перхая соляркой, бэтээры с парнями в черных капюшонах, и все это было до омерзения не по инструкции, поскольку инструкция предполагала в подобных случаях «серию корректных консультаций, ни в коем случае не нарушающих обязательства перед дружественной державой». Иными словами, нам недвусмысленно предлагалось подставить глотки под кривые ножи мюридов Бубахая. «Вице-лучший друг Федерации» не пожелал быть рабом инструкций, он повелел резать министров, верных «лучшему другу», штурмовать посольский квартал и брать побольше заложников; Кашада агонизировала, а группа «Тэта» была уже не в силах что-то изменить, тем паче что половину личного состава накрыло прямым попаданием фугаса. В трех сотнях метров, в разбитом почти до фундамента посольстве нас ждали, но ждали зря, а Кузнечик закатил глаза и хрипло дышал, и у Сереги в руках дергался автомат, одолженный у подельчивого трупа на перекрестке… «Будем жить, ребята!» — заорал Серега в последний раз; Маэстро дал отмашку; я побежал, утягивая Кузнечика, и по пляжу сумел-таки выползти к окраинам…

Неделю спустя путч, известно, погасили, мюридов зачистили, сука Бубахай сгинул без следа в оазисах гостеприимного Халифата, а Серый Брат вернулся домой, уже упакованным в лакированный футляр с национальным орнаментом Республики Кашада: белые ромбы на сине-зеленом.

Вот так-то. А вы говорите — инструкция…

Запястье жгло уже совершенно невыносимо. Я расстегнул застежку, снял браслет и аккуратно положил его на землю. Чертов прибор полыхал костром все время, пока я по-собачьи рылся в палой, густо просоленной песком листве и, чтобы не чувствовать себя законченным идиотом, вспоминал Кашаду. Браслет старался убедить меня: «Айвенго» здесь, я просто не вижу его, как Гамлет не видел папиной гени после третьих петухов.

И не зря.

Моя добыча оказалась куда как скромна, но, по крайней мере, стало ясно: ни я, ни браслет не сошли с ума, а объект не стая призраком.

Микрочип. Вот и все, что я нашел.

Нет, вру.

Назад к модулю я двинулся в обход, по удобной тропе. И нашел Оллу.

Даже не Оллу еще, а просто дрожащий, чудовищно грязный комочек, жалобно попискивающий в колючем кустарнике, она, судя по всему, давно уже запуталась там и сперва не сумела вырваться из цепких крючочков, а потом силы иссякли, рассудок затуманился, и девочке осталось только одно: умирать…

Лет десять, может, чуть меньше.

Бросились в глаза волосы: длинные, чуть вьющиеся, тепло-золотого цвета, почти как у Старшей в глубоком детстве, только очень грязные, слипшиеся: видимо, малышка провела в чаще несколько суток. Глаза тоже знакомые, я даже замер, когда увидел; редкие глаза: не синие, не серые, не зеленые, а всего понемножку, и все переливается.

И в глазах этих — пустота.

Ни страха, ни удивления, ни радости.

Ничего.

Вообще.

Тяжелейший шок. И переохлаждение.

В девяти случаях из десяти такие не выживают.

Но я недаром Ирруах дан-Гоххо, третий в десятке лучших студиозов курса, чьи имена по заслугам вписаны в почетные матрикулы Борсонны, а к тому же еще и уроженец западных краев, где каждый второй, если не каждый первый, сведущ в искусстве отпугивания смерти; а моя глубокоуважаемая матушка, между прочим, урожденная дан-Бакаппа, и род ее спокон веку славится похвальной склонностью к изучению натуральных наук…

Короче говоря, я — хороший лекарь.

Тем более что все сотрудники Департамента, вплоть до начинающих фельдкурьеров, в обязательном порядке сдают экзамен по мануальной терапии, причем с некоторых пор уходящим на задание во Внешние Миры не позволяется брать в дорогу ничего, кроме собственных пальцев да набора иголок. Раньше было не так, но после пары печальных накладок еще в «институтские» времена премудрое начальство упростило себе бытие, здраво рассудив, что тот, кто умеет пальцем успокоить человека, обязан владеть и обратной методой.

Случай оказался не из легких.

Я долго массировал находке виски, обрабатывал позвоночник, мял мочки ушей, но все без толку. Ее уже почти не было; в какой-то момент даже прервалось дыхание, и я почти две минуты удерживал ее на себе, не позволяя уйти окончательно. Потом она вздрогнула всем телом — и ожила. Дернулась, опять обмякла, но теперь — совсем иначе, закрыла глаза, уронила голову на траву и задышала еще не очень глубоко, но почти ровно. Судя по всему, ничего необратимого не случилось; снять шок я успел вовремя, хотя и на последней грани возможного: какие-то изверги очень крепко напугали девочку. И не только напугали: на разбитых губах темной коркой запеклась кровь, а под ничего не скрывающими обрывками некогда голубого платьица синели, желтели и лиловели жутковатые кровоподтеки, омерзительно похожие на отпечатки человеческих пальцев.

Впрочем, рассмотреть все в подробностях мне удалось много позже, уже под надежной защитой поля и стен «Хамелео», а пока что я просто понес ее на руках; это было совсем не трудно, она весила куда меньше Кузнечика. Спутавшиеся волосы метелкой волочились по траве — я подхватил их и перекинул ей на грудь…

Вымытая и переодетая, она заснула практически сразу: анатомия туземцев, как ни удивительно, почти копия анатомии homo sapiens, и земная акупрессура оказывает здесь совершенно предсказуемое воздействие. Заснула крепко, хотя и не очень спокойно; это, впрочем, было вполне предсказуемо и опасений не внушало.

Я подсел к пульту, врубил подсветку и дал сигнал орбиталу.

Панель засветилась перламутром.

— Подготовка к связи, — сообщил комп.

Хорошо. Теперь самое время подумать. Ситуация осложнилась, и Маэстро следует узнать об этом как можно скорее…

Итак.

«Айвенго», несомненно, изъят туземцами.

Здешние места хотя и диковаты, а все же не самая глухомань; тропки протоптаны, так что люди сюда нет-нет да добираются. Деревенщина — на предмет дров, ягод, дикого меда и прочих даров природы, знать — в поисках непуганого зверья. Не следует, кстати, забывать и об антисоциальных элементах, которым чаща — дом родной. Вот кого-то из них и угораздило напороться в лесной глуши на бесхозного покойничка в доспехах, коего по обычаям Брдоквы следовало бы пристойно похоронить, предварительно, разумеется, обчистив.

Я попытался представить себе процесс сдирания несъемных доспехов, а вслед за тем — визг увидевших то, что под латами.

И хмыкнул.

…Панель налилась голубизной.

— Проверка связи, — мурлыкнул комп. — Двухминутная готовность.

Прекрасно. Больше двух минут и не надо.

…Не так это было, совсем не так.

Кем бы ни числился в здешней табели о рангах злосчастный туземец, он, конечно, узнал мертвеца. По латам, по гербу, по шлему с короной из колосьев, в конце концов. А опознав, наверняка подумал: может ли быть мертвым тот, кто самим Вечным приговорен к бессмертию? И сам себе ответил: нет, нет и нет… а ежели так, значит, дело крепко припахивает нечистой силой. Никак иначе; до хоть какого-то намека на вольнодумие Брдоква дорастет века через два с половиной, если не три.

Вот и прикинем: как поступил бы дремучий швабский угольщик или даже — зачем мелочиться? — утонченный маркиз из Тосканы, повстречав где-то на вырубке нечто безгласно-недвижимое, прикинутое, скажем, под архангела Гавриила? Первым долгом перекрестились бы. Поскольку тут явно налицо либо козни Лукавого, либо происки слуг его. Потом — со всех ног в родную деревню, к патеру. Или — галопом в замок, к личному духовнику. Бить челом об избавлении от напасти. А после процедуры заклятия демона именем божиим адово отродье на веревках дотащили бы до глубокой-глубокой ямы, зарыли бы, притоптали и забили в могилу осиновый кол.

Так что, по большому счету, миссию мою можно считать выполненной, хотя и не без помощи аборигенов. «Айвенго» сгинул полностью и окончательно, в этом можно не сомневаться. Мне остается только выпустить на волю исправную копию, доложить шефу — и отправляться восвояси.

— Связь установлена, — сказал комп.

Панель на пульте светилась глубоким изумрудом спокойного моря, затем сквозь изумруд побежали золотистые узоры и символы: орбитал подтверждал готовность к приему и ретрансляции доклада.

Двадцать минут спустя я перевел машину в режим приема и в изнеможении откинулся на спинку кресла. Голова раскалывалась, грохот незримого колокола огненными щипцами впивался в затылок.

Я закрыл глаза, расслабился, уговаривая боль смиловаться. Боль упрямилась, капризничала, но все же понемножку уступала; самое главное сейчас было не спугнуть ее, не поспешить, но мне и некуда было спешить: до утра ответа все равно не будет.

Я тонко льстил, боль милостиво прислушивалась, а потом… потом мне стало не до нее, потому что панель связи внезапно вновь налилась зеленью.

— Экстренная связь! — громче обычного проинформировал комп.

И я оторопел.

Канал-экстра — редко применяемое, безумно дорогое удовольствие; используется лишь тогда, когда срочность превышает все иные соображения.

«Объект — уничтожить. Срок — три месяца. Полномочия — не ограничены. Удачи!»

Да, в кризисные моменты Маэстро умеет быть лаконичным.

И он прав. Витая в высших сферах, шеф помнит то, о чем я позволил себе напрочь забыть. Как только информация о Брдокве будет оглашена, объединенная комиссия держав прочешет несчастную планету мелким гребнем, с использованием всех достижений цивилизации. Да, конечно, вероятность обнаружения останков кибера минимальна, но практика показывает: должно исходить из худшего, ибо даже бутерброд любит падать маслом вниз, а последствия прокола с проектом «Айвенго» могут быть непредсказуемы не только для Департамента, но и для всей Федерации.

М-да. Командировочка типа «туда-сюда» обернулась тем, хуже чего и представить нельзя — глубоким поиском с совершенно непредсказуемыми последствиями и без всякой надежды на компенсацию семье в случае чего, ибо, согласно документам, я мирно скончаюсь в стационаре…

Стоп. Без паники. Три месяца вполне достаточный срок, если не проматывать время без пользы, чего я вовсе не собираюсь делать.

Прежде всего необходимо идти на контакт с аборигенами. Люди везде люди, подобные новости обсасываются подолгу и со вкусом, в курных избах, монашеских кельях и в замковых покоях. Семь лет — не срок для такой роскошной легенды. Главное — работать тихо, без спешки и нажима, не пугая народ. Кто-то обязательно что-то вспомнит, а кто-то к кому-то направит, а там, глядишь, и припомнится, где та безымянная могилка. Будь в кармане побольше деньжат, дело бы вообще галопом помчалось. Увы. Никто ж не ждал такого поворота, вот соломки и не подстелили. А дюжина местных сребреников из аварийного фонда, прямо скажем, не приваловские миллионы: хватит на месяц шика или на два разумной экономии, но никак не на работу с агентурой. А хитрых приборчиков, чтобы из дерьма дукаты чеканить, у нас нет. И не было никогда, разве что в экспедиционных отчетах «институтской» эпохи.

— Олла, — прошелестело в углу. — Олла-олла-олла…

Гостья проснулась, и в глазах ее уже не было пустоты, было только огромное изумление — и совсем немножко опаски. Когда я приблизился, она не стала отодвигаться, наоборот, доверчиво подалась вперед. Я подсел на краешек лежанки и очень тихо, вкрадчиво попытался расспросить ее, но, кроме тихого «Олла-олла», ничего не добился. Говорить она не хотела. Скорее даже не могла. Забыла все, и речь тоже. Бывает такое после шока. Будь найденыш земным, я попробовал бы гипноз. Но с инопланетянами такие штуки опасны, кто — знает, какая у них психика…

— Олла-олла-олла… — негромко, монотонно.

— Сейчас, малышка, сейчас… вот только…

— Олла, олла!.. — уже с обидой.

Ладно, подождет личная почта, никуда не денется.

— Есть хочешь?

— Олла-олла…

— Где твой дом?

— Олла-олла…

Бессмысленное, ни на одном из местных наречий ничего не значащее слово. Быть может, имя?

— Олла? — спросил я, легонько коснувшись пальцем ее ключицы.

Золотое облако волос качнулось мне навстречу.

— Олла! Олла!

Что ж, пусть будет имя.

— Ну, Олла так Олла, — согласился я. — А сейчас ужинать будем.

Нет худа без добра, думал я, выкладывая на стол припасы. Девчушку наверняка уже разыскивают по всей округе. Родители одинаковы везде, что на Земле, что на Брдокве, и я, добрый лекарь Ирруах, с превеликим удовольствием окажу им такую услугу, как возвращение дочки. Пожалуй, я даже не стану брать вознаграждения, хотя, судя по пушистости голубых лохмотьев, благодарность может выразиться в весьма кругленькой сумме. Я дворянин, черт возьми! — и ничто не заставит меня взять жалкие деньги за благородный поступок. Раз уж мне придется здесь подзадержаться, не худо позаботиться о пристанище, а папенька, надо думать, не откажет в гостеприимстве бескорыстному чудаку-дворянину, хоть и унизившему свой герб трудом за плату…

Потом мы сидели и ужинали.

Закат был холодный, лиловый, нервный какой-то. За окном прыгали тени. Лицо Оллы казалось землистым: уже включился светильник, сработанный под местный гнилушечник, — кабина модуля, с учетом местного колорита, оформлена под сторожку лесничего, а откуда там взяться свече? Где-то очень далеко, в той стороне, где начиналась степь, тоненько взвыли волки, но близкое шуршание вечернего леса было спокойным, убаюкивающим. Олла, презабавная в моем запасном свитере, свисающем гораздо ниже коленок, ела жадно, но как-то очень красиво, воспитанно, понемножку откусывая от бутерброда и весьма сноровисто орудуя вилкой. Папенька, видать, дворянин, и притом не из последних: вилка здесь пока еще диковинка, захудалым такое не по карману, да и не по чину. Тем лучше.

— Вкусно?

— Олла, олла, олла!

Она поела всего понемножку: ломтик рокфора, ломтик ветчины, ложечку икры, разумеется, черной; выпила некрепкого душистого чаю. Я с удовольствием наблюдал, как ее глазки начинают слипаться. К Олле, неслышно шурша мягкими лапками, подкрадывался добрый, хороший сон; ребенок осоловел от сытости и тепла…

— Спокойной ночи! — сказал я, подвертывая ей под бочок край пледа.

— Олла-олла, — не раскрывая глаз, пробормотала девочка.

Я пригасил гнилушечник, расстелил на полу плащ, подложил под голову сумку и прилег. Вытянул ноги. Повернулся на правый бок. Подсунул под щеку ладонь.

Все.

Спать.

Утро вечера мудренее.

ЭККА ЧЕТВЕРТАЯ, подтверждающая, что любая твердыня, возведенная людьми, людьми же и разрушена будет, даже если это и не совсем люди

Если позвала тебя дорога и ежели путь твой лежит не куда-нибудь, а на северо-восток, то, покинув Новую Столицу, через три, много — четыре дня доберешься ты до Большой Развилки, где к перекрестку, похожему на звезду о восьми лучах, сходятся восемь трактов. Там, на большом постоялом дворе, сможешь ты передохнуть, обновить запасы, если же спешишь по некоей казенной надобности, то, предъявив подорожную, и сменить коня, а немногословные служители алтаря Вечного, обретающегося невдалеке, за скромную плату благословят тебя на дальнейший путь.

Вот он, Северо-Восточный тракт!

От него же, будто ветви — от дерева, торные дороги: иные — к большим поселкам, где весной и осенью звенят-заливаются славные на всю Империю ярмарки, иные, поуже и попыльнее — к поселкам малым, куда, впрочем, нет нужды сворачивать тебе, если, разумеется, ты не бродячий торговец, не странствующий лекарь и не забулдыга-скоморох.