А за окном проносились польские деревеньки, и на горбатых проселках лежала чистая иностранная грязь…
— Возьми мои часы, я хочу, чтобы с тобой всегда была частица меня, они покажут время нашей встречи и будут тебя охранять, как оберег.
— Я запомню — О-Берег, как берег тебя, ты же моя река.
— Ну, берег так берег, если тебе так больше нравится.
— А, я придумала, я подарю тебе свой рисунок или давай, ты выберешь сам.
Лиз достала папку и положила Нилу на колени.
— Ты смотри, а я буду рассказывать. Вот, это я в Павловске, когда на этюдах была с ребятами, а это наброски, а это я рисовала еще в прошлом году в Москве, ну, помнишь, я тебе рассказывала. Меня папины друзья водили на ипподром, лошадей очень трудно рисовать, поэтому меня и тянет, хотя пока еще не очень получается.
Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.
— Кто это на лошади, Лиз?
— А. Это та самая Таня Захаржевская, которая меня и уговорила учиться в России. Знаешь, она замечательная, очень современная, многому меня научила. Мы с ней подружились. Она тоже, как ты, филолог.
Нил не сразу пришел в себя, еще полистав рисунки для отвода глаз, отложил Танин конный портрет в сторону и, притянув к себе Лиз, начал целовать ее лицо, глаза и губы, не давая Лиз увидеть его собственные глаза. Прошлое подошло опять очень близко, так же близко, как приближающийся с каждой минутой ненавистный Кельн, где Лиз уже не будет с ним.
— Подожди, я подпишу.
Лиз размашисто поставила свой автограф. Поезд остановился неожиданно для них обоих. На Нила напало несвойственное ему отчаяние, он так сильно сжал Лиз, что она вскрикнула.
— Приехали, пора, Нил! — Но он снова и снова покрывал поцелуями любимое лицо. Голос проводника, как приговор, прозвучал под дверью. Нил открыл купе…
Он протянул руки и как ребенка поставил Лиз на платформу. Успев в сотый раз прошептать в волосы:
— Люблю…
Казалось, что Лиз никак не может разглядеть встречающего, а он появился словно из-под земли.
— Бет, привет! Как доехала?
Лиз кинулась на шею невысокому, элегантному мужчине.
— Ой, па!
Обнимая дочь, мужчина смерил Нила внимательным взглядом, чужим и колючим. Нил похолодел: такой взгляд никак не мог принадлежать английскому лорду, потомственному дипломату, — так говорила про него Лиз — вообще цивилизованному европейцу. Это был взгляд Чингисхана, императора победоносной орды, прикидывающего, что делать с очередным завоеванным городом.
Интерес, просквозивший было в совершенно монгольских, с тяжелыми веками, глазах Лизиного отца, мгновенно погас.
— Познакомься, это Нил, он вылечил мне ногу, мы подружились!
— Нил Баренцев.
Нил сухо поклонился, не рискуя первым протягивать руку — еще неизвестно, снизойдет ли этот повелитель жизни до рукопожатия.
— Морвен, — с чуть заметным кивком отозвался англичанин. — Вы едете дальше?
— Да, я во Францию…
— Счастливо, — не скрывая равнодушия, ответил отец и поднял сумку Лиз. — Бет, догоняй, машина на стоянке.
Не прощаясь, он двинулся по перрону. Нил обнял свою Лиз, которая, силой неведомой черной магии, на глазах превращалась в чужую незнакомую Бет и, еще оставаясь рядом, уходила из его жизни. Но в это же мгновение жизнь его обрела, наконец, смысл и цель — искать ее, искать свою утраченную Лиз, вечно, всегда… Лицо было соленым от слез, но слов уже не было.
— Бет! Поторопись!
Лиз отстранилась и пошла прочь.
— Je t'aime, ma fleuve!<
Оглушенный утратой, он стоял на вмиг опустевшем перроне.
«Индустриальный пейзаж, — отчего-то прокатилось в мозгу. — Стерильный настолько, что не годится и слово „натюрморт“. Антиприродная натура…»
Не разбирая дороги, Нил кинулся вслед за Лиз. Эскалатор вынес его на громадную, бетонную, нечеловечески пустую площадь.
— Это ад! — дико озираясь, пролепетал Нил. Ледяной ветер швырнул ему под ноги смятую газету, поволок дальше, оторвал от земли. Нил автоматически проводил газету глазами — и взгляд его уперся в готическую громаду Кельнского собора.
Нил резко вздернул голову.
— Я тебя ненавижу! — хрипло прокричал он в пустое небо.
В купе он вполз полураздавленным муравьем. Закрыл дверь. Шарф так и остался лежать на подушке, это он бессовестно хранил знакомый запах. И еще было что-то, что будто бы освещало купе, оно краснело на столике, улыбаясь ее губами… Мерным движением, без дрожи, Нил достал водку, налил в стакан с подстаканником, на котором были выбиты Кремль и звезда. Выпил и, не сводя взгляда с башенок Кремля, закурил. Сразу все вернулось в памяти. Нил вынул стакан и, бросив на пол ненавистную железяку, с невероятной силой и ненавистью стал топтать железный Кремль, пока в дверь не постучали.
— Ты, чего это разбушевался? — Фиолетовый просунул голову и строго оглядел купе.
— Батя, зайди, поговорить надо.
— Ну, чего надо-то? Оттянулся вроде уже.
Нил не обиделся. Мгновенно извлеченная из сумки непочатая бутылка «столичной» произвела нужное впечатление.
— Как бы мне дальше без попутчиков ехать? Сделаешь?
— Ладно, только курево прибавь, дорого тут все, да и валюты нет.
Нил протянул пачку, и она вместе с бутылкой мгновенно исчезла в карманах форменных брюк.
Как-то обреченно Нил допил остатки и, упав лицом в Лизин шарф, заплакал, но никто уже не мог видеть слабого Нила Баренцева. Поезд медленно потянулся дальше на Запад по горизонтали.
Глава 2
БОГАТАЯ ЛИЗА
(1975–1982)
Автомобиль давно покинул Кельн и мчался по ровнейшему автобану, мимо прекраснейших мест между Карлсруэ и Штуттгартом в направлении Мюнхена.
Элизабет не оглядывалась назад, но все ее мысли, все чувства, остались там, в серо-голубом вагоне, уносящем нежданного любимого в Париж.
Там, в вагоне, она так и не нашла в себе сил сказать Нилу об истинной причине той поездки, что свела их в одном купе и перевернула ее жизнь.
Лиз ехала на собственную помолвку, которой не особенно жаждала и до встречи с Нилом, а теперь не хотела десятикратно. Но такова была воля отца — отца, о существовании которого она до двенадцати лет даже не догадывалась.
Точнее, она знала, что по всем документам матушка ее числится «вдовой Дальбер», а сама она — рожденной в законном браке дочерью Антуана и Жюли Дальберов. Про этого Антуана мать никогда ничего не рассказывала, а из его фотографий в доме сохранилась только одна, да и то Элизабет случайно отыскала ее в чулане. Это была свадебная фотография — нарядную, молоденькую, кудрявую мамашку, похожую то ли на овцу, то ли на болонку, напряженно держал под локоток неуклюжий плотный блондин с простецкой, широкой, словно блин, физиономией, и черный свадебный костюм сидел на нем, как на корове седло. Шестилетней Элизабет это фото до жути не понравилось, она утащила его в свою комнату, а осенью, когда во дворе жгли опавшие листья, потихоньку сунула в огонь. Ей не хотелось таких родителей.
Сколько Элизабет помнила свою мать, та никогда нигде не работала, только суетливо носилась по каким-то приходским делам, а вечерами пила чай с толстым, добродушным кюре и пожилыми дамами из церковного комитета. И это в семидесятые годы двадцатого века! Впрочем, семидесятые в Балансе ощущались разве что в телевизионных передачах, в обилии арабов на улицах, да еще — в свисте и грохоте пролетавших мимо скоростных поездов, голубых, как мечта.
Безбедное по здешним меркам существование Дальберам приносили ежемесячные чеки, поступавшие из крупного столичного банка. Реакция на них матери всякий раз поражала Элизабет. Мамаша истово крестилась, всхлипывала и, хлопнув дверью, убегала в свою комнату. Возвращалась она спустя минут десять, с красными глазами, решительно брала дочь за руку и вела в лучшую в городке кондитерскую, где с трагическими вздохами принималась пичкать ребенка всевозможными сластями.
Все изменилось, когда Элизабет исполнилось двенадцать. В тот день почтальон вместе с чеком принес толстый конверт. Мать как раз отлучилась за покупками, а поскольку конверт был адресован «мадам и мадемуазель Дальбер», Элизабет посчитала себя вправе вскрыть его. Там лежали два билета первого класса до Парижа и лаконичная записка, в которой мадам и мадемуазель Дальбер предписывалось в ближайшее воскресенье ровно в полдень быть в саду Тюильри возле статуи Макса Эрнста «Микроб на грани нервного срыва». Вместо подписи стояла круглая печать с перевернутой пятиконечной звездой.
Придя из лавки и прочитав записку, мать уподобилась тому самому микробу. Рыдала, стаканами глотала успокоительное, наконец, заснула, так ничего и не рассказав дочери.
А Лиз не спала всю ночь.
Объяснение произошло наутро.
— Что все это значит, наконец? — спросила Лиз, бледная, но решительная. — И имей в виду, что я не потерплю никаких недомолвок. Я уже почти взрослая.
— Мои грехи настигли меня… — простонала мать. — Ах, я умираю…
— Прекрати ломать комедию и объясни все толком! От кого эта записка и эти билеты? И кто все время посылал нам деньги?
Мать вздохнула.
— Что ж, раз ты теперь почти взрослая, то имеешь право знать. Да и я не в силах больше таиться. Это твой отец.
— Антуан Дальбер? Значит, он жив? Значит, все эти годы ты лгала не только мне, но и всему городу?
— Дальбер? При чем здесь Дальбер? Эта скотина, это быдло, этот мужлан? Да он сбежал за три года до твоего рождения, сбежал и подался в Иностранный легион, потом помер где-то в Конго или Гвинее.
— Тогда кто? Кто мой отец?! Говори!
— Дьявол во плоти… — пролепетала Жюли Дальбер и зашлась в рыданиях.
Лиз испытала странное, ни на что не похожее возбуждение, острое любопытство и небывалый прилив гордости — надо же, дочь самого дьявола, вот это круто! Конечно, мамашины слова надо еще поделить на десять, стал бы настоящий дьявол путаться с такой дурой! Скорей всего, просто какой-нибудь негодяй, но, судя по всему, негодяй богатый и интересный.
Лиз закрыла глаза — ей до смерти захотелось в Париж.
Она сумела убедить мать. Просто предложила представить себе, что будет, если они не подчинятся воле могущественного отца, и он прекратит свои ежемесячные вспомоществования. У Жюли было живое воображение.
— Собирайся! — бросила она дочери. Доехали они без приключений, сняли номер в чистеньком отеле недалеко от Лионского вокзала и отправились на рандеву.
Но напрасно мама с дочкой, разодетые в лучшие свои выходные наряды, больше часа томились у нелепой чугунной статуи. Никто так и не подошел к ним, не считая парочки престарелых ловеласов, томного красавчика-араба, ну и, разумеется, вездесущих торговцев сувенирами и кока — колой. И лишь когда они, чертыхаясь, вышли на Риволи, с ними поравнялся черный «роллс-ройс», и невозмутимый шофер-англичанин передал мадам Дальбер записку, с содержимым которой она не сочла нужным ознакомить дочь, а лишь велела Лиз забираться на заднее сиденье. Автомобиль повез их по Елисейским Полям и дальше, в Дефанс, где остановился у входа в высотный, сверкающий стеклом и металлом пятизвездный отель. Название отеля Лиз, ошеломленная открывшимся ей великолепием, так и не запомнила.
Дальше было еще чудеснее — прозрачные, бесшумные эскалаторы, стремительные лифты, переливающиеся позолотой и мелодичным звоном колокольчиков, широкие, сияющие чистотой и залитые светом коридоры, двухсветная, неимоверных объемов гостиная, куда их с поклонами препроводила почтительная прислуга в алых ливреях с золотым галуном. Когда мать и дочь налюбовались изысканными интерьерами, тихо растворилась боковая дверь, и вошел — нет, не отец, вошедший был слишком для этого молод и слишком, как бы сказать, сервилен, очевидно не хозяин, а слуга, пусть даже из числа приближенных. Молодой человек склонился над ухом матери, что-то прошептал ей, и она вышла, шурша праздничным гипюром.
Лиз и подумать не могла, что видит мать в последний раз.
Между тем, дверь отворилась вновь, и Лиз, как воспитанная барышня, встала и поклонилась вошедшей женщине, а подняв голову, замерла от изумления и восторга. Ей улыбалось лицо, так хорошо знакомое по телеэкрану, газетам и глянцевым журналам. Кати Шардон, хозяйка одного из известнейших домов высокой моды.
Кати подошла, заглянула в глаза оторопевшей Лиз, взяла за руку и ласково проговорила:
— Пойдем, дитя мое. Будем делать из тебя настоящую парижанку.
Вечер этого восхитительно многотрудного дня, пронесшегося калейдоскопом умопомрачительных бутиков, ателье, салонов красоты, завершился в театральной ложе, откуда было так хорошо видно и слышно обожаемого ею Рикардо Фольи.
В антракте Кати представила ей молодого человека, тощего, рыжего, как морковка, в круглых очках а-ля Джон Леннон.
— Знакомься, дитя мое, это твои тьютор, по-нашему говоря, наставник. Его зовут Алан Мак-Коркиндейл.
Имя пришлось повторить трижды, прежде чем Элизабет его запомнила.
Алан был смешной и смешливый, и они подружились с первой минуты.
После концерта они поужинали в «Амбрози», потом Алан отвез ее в отель и проводил до номера, того самого, что так поразил ее воображение днем.
— Приятных сновидений, юная леди. Спальни на втором этаже, выбирайте любую.
— Алан, постой…
— Что угодно юной леди? Сказочку на ночь?
— Где моя мама? — зевая, спросила Лиз.
— Кто? Ах, мама? — Алан посмотрел на часы. — Через одиннадцать минут ее теплоход отчаливает из марсельской гавани.
— Куда?
— На Мартинику. Ей там куплен домик, и назначено щедрое содержание — при условии, что она не вернется во Францию.
Лиз мимолетно удивилась равнодушию, с которым восприняла это известие.
Для нее началась новая жизнь, полная новых впечатлений и каждодневных открытий. Теперь она постоянно жила в двухэтажном «люксе». Оказалось, что кроме гостиной и двух уютных спаленок, здесь есть библиотека с новейшим домашним кинотеатром и множеством книг, в том числе и таких, которые ее старомодная, вульгарно-благопристойная мамаша не разрешала даже вносить в дом: Раймон Кено, Антонен Арто, Генри Миллер. И еще две ванных комнаты, одна обыкновенная, только очень богатая и красивая, а вторая — настоящий маленький бассейн, оборудованный разными гидромассажными устройствами, здесь можно было нагонять искусственные волны. А еду приносили прямо в номер в любое время суток, стоило лишь позвонить по телефону — любую еду, какую только пожелаешь, хоть гамбургер с кенгурятиной, хоть перепелиные яйца с белужьей икрой.
Но вся эта роскошь не давалась даром. Каждый день Лиз был расписан по минутам. Алан заезжал за ней в половине девятого и отвозил то в танцевальный класс, то к сухонькой старушке-графине, обучавшей Лиз основам этикета и едко высмеивавшей малейшие промашки неотесанной провинциалки, то к другой старушке — прославленному музыкальному педагогу. Иногда занятия заменялись экскурсиями по Парижу и его историческим окрестностям. Эти дни были для Лиз самыми счастливыми, она все больше — робко, по-девчоночьи — влюблялась в своего рыжего чичероне. Алан знал и любил Париж так, словно и сам он, и многие поколения его предков родились и жили на этой земле. И своей любовью он заразил юную воспитанницу.
Точно так же, легко, ненавязчиво, с юмором он во второй половине дня занимался с нею общеобразовательными предметами. Даже сухая математика и заумная физика становились в его изложении понятными и занимательными, как детективы Жанризо. Через два месяца Лиз обрела манеры настоящей леди, прекрасно танцевала, бойко щебетала по-английски, а знания школьных предметов, несомненно, снискали бы ей все мыслимые похвальные грамоты в ее родной школе в Балансе. Но ей была омерзительна сама мысль о возвращении в Баланс.
В конце июня Алан устроил ей настоящий экзамен в присутствии двух пожилых господ, которых ей представили как мистера Смита и мистера Джонса. Любезно, как учили, представившись в ответ, Лиз автоматически отвечала на легкие вопросы, а сама пытливо вглядывалась в непроницаемые лица Смита и Джонса, мучительно гадая, который из них, возможно, является ее таинственным отцом. Но оба так и просидели истуканами, а по окончанию испытаний молча удалились, не попрощавшись.
— Поздравляю, солнышко, мы с тобой отстрелялись cum laude, что значит, с отличием, — сказал Алан за обедом. — Теперь в обучении твоем наступает перерыв. Собирайся в путешествие.
— В Баланс? — шепотом спросила Лиз, чувствуя, как сердце ее падает ниже пяток.
— Несколько дальше… Юная леди, позвольте уведомить вас о том, что за исключительные успехи вы премированы поездкой на чудный островок греческого архипелага по приглашению одного почтенного джентльмена…
— Отца?! — воскликнула Лиз. — Моего отца? Неужели я, наконец увижу его?
Поделиться книгой: